Скольжение

Рамси на мгновение замер у двери, рассматривая его жарким, тяжелым взглядом. Теона сковал ужас, он не мог поверить тому, что видел. Какое-то мгновение ушло на то, чтобы понять, что это не иллюзия, и Рамси действительно нашел его здесь. Тело само дернулось назад, подбираясь, поднимаясь, прижимаясь к стене, хотя спрятаться было некуда. За два быстрых шага милорд уже был у кровати и возвышался над ним. Край сбитого одеяла упал на пол у его сапога, Теон был открыт, почти раздет - рубаха и тонкие штаны. Мне некуда бежать. Всегда некуда бежать. А еще я плохо бегаю. Недалеко. Взгляд бледных глаз так хорошо знаком – «ты моя собственность, я владею тобой полностью», но сейчас в них появилось еще и выражение жадного любопытства – а какой ты? Дрожащая рука сама потянулась к вороту рубашки. Рамси нагнулся, и его горячая ладонь обхватила и сжала запястье у груди. Теон передвинулся в сторону и попытался вырваться, - ничего не получилось. Милорд потянул захваченную руку к своему лицу, всматриваясь в обрубки, глаза его странно мерцали, на лице лежала тень - свет небольшого факела мерно плясал за широким плечом. В страхе и отчаянии Теон дернул руку, вырвал ее и метнулся в сторону, - в другой угол кровати. Рамси хмыкнул и присел на корточки. Опираясь локтями о кровать, он рассматривал Теона. Игра будет долгой, милорд, похоже, никуда не спешит, знает, что у него есть время. Мороз пробежал по коже от страшной мысли: Рамси убил Клидаса и Джона, а может и Атласа, чтобы никто ему не мешал разобрать его, Теона, на части и ощупать каждую. Нет, этого не может быть, Джона хорошо охраняют. Охранять его – Перевертыша не стал бы никто. Рамси присел на край кровати, казался почти умиротворенным. Он снова потянулся, но Теон оттолкнул его руку и резко встал, вжимаясь в угол. - Садись, - тихо сказал Рамси. Теон замотал головой. Он оказался выше сидящего, и ему было непривычно и тревожно видеть темный затылок своего вчерашнего хозяина с перепутанными волосами, потом дернувшуюся щеку и светлые, все еще спокойные глаза, смотрящие на него снизу. Говорить в таком положении было еще страшнее, словно от слов произойдет что-то непоправимое. - Ладно, - протянул Рамси и стал медленно вставать. Теон спрыгнул с кровати, всеми силами устремляясь к двери, и сразу попал в капкан собственной рубашке, которую Рамси ухватил рукой. - Это хорошо, что ты бегаешь, - в ухо шепнул милорд. - Значит, нам будет, чем заняться. Он обхватил Теона, с силой прижимая к себе. Сердце колотилось в груди, пот промочил спину и корни волос, силы невероятно быстро таяли. - Теперь распакуем подарок, - взяв Теона за плечо, Рамси развернул его лицом к себе. Он сейчас все увидит, все вспомнит. Вспомнит, что я сбежал. Вонючка – трясущаяся сучка. Безумие подступило к границам его сознания. Он пытался найти хоть какую-то твердость, силу внутри себя, но мир, потеряв последние опоры, вращался и раскачивался. Теон перестал понимать, кто он и, когда Рамси сдернул с него рубашку, ухнул в бездну. Перевертыш закатил глаза и стал выскальзывать прямо из рук. Рамси растерялся, такой поворот событий его не устраивал, и главное с чего вдруг? Он его не бил, не тряхнул даже ни разу, но держал в руках бесчувственное тело, и сейчас, если следовать договоренностям, надо бежать за лекарем. Ничего подобного он делать, конечно, не собирался. Подхватив под колени очень легкое и очень худое создание, положил его обратно на кровать. Возможно, дело в ударе головы, о чем рассказал Клидас. Рамси приподнял Теона за плечи и развернул его так, чтобы видеть голову. На затылке часть удивительных седых волос была сострижена, прилепленная на смолу тряпица прятала небольшую подсохшую рану, закрытую несколькими стежками. Рамси едва удержался, чтобы не ковырнуть. Лекарь считал, что Грейджою надо лежать и не двигаться. Значит, надо проследить, чтобы тот и не двигался, а точнее двигался только на кровати. Это как раз Рамси очень бы устроило. На столе среди пыльных книг стоял кувшин с водой и чашка со сколотым глиняным краем. Рамси потянулся за кувшином, но передумал. Еще успею заглянуть в испуганные глаза. Сейчас лучше так. И он потянул рубашку, тело было покорным, выскальзывало из ткани беззащитной и доверчивой наготой. Ненужная тряпка полетела на книги и кувшин, и Рамси замер в полном восхищении. В полутьме ярко белели шрамы, ровные и рваные полосы исчертили худое тело. Одного соска не было, и кончиками пальцев он нежно погладил эту продолговатую, шелковистую ямку на груди. Ребра ломаным краем поднимались над впадиной живота. Рамси подвел руку под спину Теона и, прижавшись щекой, прислушался к стуку сердца, оно было тихим, робким, прятавшимся где-то за разрисованной решеткой груди. Он резко повернул послушное тело на бок. Сзади тоже все было изрезано шрамами, ладонь, гуляя по спине, ощущала каждую неровность, каждое углубление и малейшую выпуклость забытой им истории. Рамси закрыл глаза и, продолжая водить руками по телу Теона, попытался его вспомнить. Сильно отвлекала порезанная нога, любое движение, заставляло кривиться от боли. Отвлечься от себя и полностью сосредоточиться на Перевертыше не получалось. Но он был совершенно уверен, что сейчас перед ним на кровати и под его руками лежала его работа и его создание. Раздражение вызывало то, что эта собственность не давалась. Вроде твое и чужое, как сундук, который тебе подарили, а ключ оставили себе. В таких случаях есть только два решения – сломать замок или разбить сундук. Оба варианта Рамси всегда нравились, тратить время и подбирать подходящий ключ он ни за что бы не стал, это было очень унизительно и скучно. Лорд Русе всегда говорил, что его отпрыск и наследник не умеет думать чуть дальше собственной руки, в которой зажат нож, и тарелки, на которой кусок мяса. - - Понимаю, что разговор несколько запоздал, но тем не менее. Ответь мне, зачем ты заморил леди Хорнвуд? – лорд Болтон как всегда говорил без малейшей эмоции, вытирая салфеткой сухие и чистые после трапезы пальцы. - А зачем мне далась эта старая тупая кляча? - Рамси, предчувствуя очередную проработку, свистнул гоняющую кость Мод, и она бросилась к хозяину, дурашливо галопируя передними лапами и виляя хвостом. Он обхватил морду с высунутым языком и почесал слюнявую псину за ушами. - Я заполучил замок, а ты мне доброго слова не сказал. Отец выгнул презрительно брови и откинулся на кресле. - Ты ждал от меня добрых слов? Еще скажи благодарности. - А почему бы и нет? - Рамси почувствовал приступ злости и одним махом отбросил Мод, та обиженно заскулила и, поджав хвост, пошла прочь. – Или лишний замок и земли не нужны Болтонам? Ты же сам теперь требуешь, чтобы Мандерли отказался от них. - Требую, - лорд Болтон безразлично согласился и пожал плечами. – К этому есть основания. - Если бы не мои действия, то у тебя не было бы никаких оснований. - Какие именно действия? Я ни слова не сказал о твоей скоропалительной женитьбе. Очень удачная охота. Но эти истории о голоде, о страшных криках из брошенной башни и обглоданных пальцах благородной леди вызывают у лорда Мандерли трясучку и несварение. Поэтому он постоянно зудит о возвращении неправомерно захваченных вымороченных земель. Все это очень усложняет и без того непростую ситуацию. Тебе никогда не приходило в голову, что убийство не должно привлекать внимание? Чем грязнее дело, тем чище должны быть руки. Русе потянулся и плеснул в кубок вина. Рамси раздражало, что отец никогда не наливал кубок полным, всегда меньше половины, даже если это был второй, третий и следующий раз. - Что же вы не подумали об этом с Фреями, когда устроили Красную Свадьбу? Русе сделал глоток, поставил кубок и, поддавшись вперед, и презрительно прищурился. Рамси отчетливо почувствовал исходящую от него холодную угрозу, тень которой всегда витала в воздухе там, где находился лорд Болтон. - Прикуси язык, сопляк. Я позволяю тебе и так слишком многое. Нет ни одной деревни, в которой бы не рассказывали о кровавых оргиях наследника Болтона, нет ни одного лорда вплоть до Королевской гавани, который открыл бы перед тобой ворота и опустил мост, если меня не будет рядом. А что говорить про леди? Каждая превращается в ледяную статую, стоит только упомянуть твое имя. Поэтому выдать за тебя можно только фальшивую девку, и тебе очень повезло, что та, которая нашлась, носит имя Старков. Рамси вскочил, кресло с грохотом отлетело назад, закипающая злость мешала собраться с мыслями. Мод подняла лай, прыгая около него. Русе сокрушенно вздохнул и опять откинулся на спинку с кубком в руке. - Сядь. Нет смысла все это обсуждать, все мои слова для тебя, все равно что море для дотракийцев: что от тебя далеко, того не существует, - Русе опять подлил вина в кубок и устало прикрыл глаза. - Ты не можешь ждать, довольствоваться малым, чтобы получить большее, тебе надо получить все удовольствие сразу, именно поэтому леди Хорнвуд умерла столь ужасной смертью. И твое краткое развлечение с немолодой женой и ее пальцами, теперь, пока в Белой гавани сидят жирные Мандерли, будет тебе и мне портить большое и, я все еще надеюсь, долгое удовольствие обладания землями Хорнвуд и ее поселянками. - Ты считаешь, я не могу себя контролировать? – Рамси так и простоял, выслушивая весь этот монолог. Он не мог заставить себя сесть, рука цеплялась за край стола, снаружи его словно приморозило, а внутри бушевал гнев. - Можешь, мой мальчик, - неожиданно улыбнулся Русе. – Но не хочешь, точнее тебе это просто не нужно: все выгоды, которые может принести контроль, для тебя не интересны. Тебе нужно удовольствие сию же минуту, и ты его выбираешь, если напрямую не запретить. А я не могу быть всегда рядом. - Когда же ты мне запрещал получать удовольствие? Русе устало поднялся, весь вид его говорил о том, что разговор лишен смысла. Он вышел из-за стола и сделал несколько шагов к сыну, портупея скрипнула, когда лорд Болтон чуть наклонился: - Теон Грейджой. Думаю, после своих приключений в Винтерфелле, ты бы содрал с него все до требухи и скормил своим сучкам, если бы не мой запрет, а сейчас, - взгляд Русе устремился дальше, к выходу и многозначительно остановился на чем-то, невидимом для Рамси, - ты не можешь с ним расстаться. И возможно, если я захочу его смерти, ты пойдешь против моей воли. Почему интересно? Рамси сжимал безвольное прохладное тело Теона и одновременно силился повернуть голову в той памятной трапезе на двоих. Он знал, что кто-то там был, он тогда ощутил тень движения в направлении взгляда Русе, легкое, едва слышное звяканье и видел на краю зрения, как радостно в сторону выхода метнулась Мод, но голову не поворачивал. Уставился в белесый вопросительный туман в глазах отца и тяжело дышал, стараясь преодолеть ощущение давящей духоты. Почему я не обернулся. Тупой неподвижный чурбан, сломать бы самому себе шею. Ни до, ни после этого разговора он ничего не помнил, ни как выходил из трапезной, ни как пришел туда и с кем. Обрывков прошлого в памяти было теперь достаточно, чтобы сложить свою собственную историю, но Рамси никогда не интересовали длинные истории с их причинами и следствиями, с поучительными финалами, слезами и смехом, его интересовала плоть, кровь, кости, влага - все, что можно увидеть, разобрать, освоить, чем можно владеть. Поэтому он всегда ломал эти треклятые неоткрывающиеся замки, которые навешивали умники вроде его отца, плетущие интриги, скребущие острыми перьями за закрытыми дверьми. Фальшивые улыбки и тихие голоса. Скулеж леди Хорнвуд под дверью стоил дороже всех ее земель. Когда он зашел в первый раз, благородная леди ползала на брюхе, как сучка в течке и умоляла. Он хотел насладиться еще разок ее унижением, но задержался на последней охоте, никак не удавалось затравить зверя, успел только на обглоданные пальцы, но и они уже одеревенели, пришлось бросить этот могильник в пекло. А жаль, ему не приходилось раньше трахать девок с отгрызенными пальцами. Сейчас он тоже чувствовал в груди лед разочарования: добыча ускользала, дверца захлопывалась, он не мог владеть закрытым в его памяти Теоном. Тот был здесь, прямо под ним, и его не было вовсе, оставалось недоступным то, что касалось его напрямую – эти бледные шрамы и сладкие мгновения, когда он счищал шкурку со своего живого плода, слизывал его сок, любил его. Даже пройти этот путь снова было для него недостаточно, он должен был вспомнить. Рамси еще раз провел рукой вниз, начиная со лба Теона, через горбинку чуть искривленного носа, тепло приоткрытых губ, красивый обвод подбородка и шею, едва заметно подрагивающую в такт биения сердца. Дальше были ключицы – открытые лепестки костяного цветка, а еще ниже - распахнутый, разрисованный им мир: не большие тракты, троны, корабли и унылые башни, а мир живой и трепетный, отвечающий на касания. Рука остановилась на тесемках штанов. Тело под ней напряглось. Когда он увидел испуганный взгляд Теона, то ласково улыбнулся в ответ. Рамси смотрел в упор, ощупывая шнуровку штанов Теона. Колени дрогнули, сходясь, а рука схватилась за широкое запястье у бедра. Это было лишь на мгновение, Теон сразу убрал свою руку. Она ощутимо дрожала, соскальзывая на кровать. Рамси приходит за мной снова и снова, а я не могу сопротивляться, не могу даже рассказать о нем никому, хотя он здесь никто. Дозорный и преступник. Враг Джона. Помимо его воли тело жило напряженным ожиданием, как уже звенящий колокол, который предвкушает следующий удар, чтобы откликнуться снова. Он держал руки на кровати вдоль туловища, кисти сводила судорога, коленки подрагивали, а голову хотелось развернуть и уткнуть в подушку лицом. - Так лучше, когда ты лежишь, а не бегаешь, - в его бархатном голосе сквозило наслаждение увиденным страхом. – Лекарь велел проследить, чтобы ты не двигался и не напрягал слишком голову. Поэтому голову оставим в покое, и обойдемся другой твоей дыркой. Рамси хмыкнул, довольный шуткой, а Теон с трудом проглотил появившуюся в горле горечь. Его просто отдали Рамси. Чтобы тот присмотрел. Даже здесь, на Стене, тот, кто за ним присматривает, – Рамси. - Давай, познакомимся, Теон. Мое имя Рамси Болтон. Ты это знаешь, а я теперь помню. Главное, чтобы ты не помнил Вонючку, рожденного в пыточных казематах Дредфорта, чья эмблема дохлая крыса и собачий ошейник, а девиз – «служи, повинуйся и тобой ничего не случится». - Боишься меня? – голос прозвучал прямо в голове Теона, знакомый, с болью впитавшийся мотив. Он это произнес или мне почудилось? Достаточно только его взгляда, чтобы слышать ожидаемые слова. - Боюсь, - едва слышно признал он. - Интересно почему? – спросил Рамси, и Теон не понял, что эта была за интонация – издевательство или любопытство? В нерешительности и страхе он вгляделся в глаза над ним - в два бесцветных капкана, куда, как только попадешь, так начнется новый виток познания боли и унижения. Лучше не поднимать голову. Когда он был Вонючкой, то знал свое место и жил там и телом, и взглядом – внизу. Даже если часами был подле Рамси, прислуживал, шел следом, был выставлен напоказ перед гостями или что похуже, мир и жизнь, которую он наблюдал, была в основном под ногами. Мимо проходили сапоги злые, сапоги опасные, сапоги ленивые и пустые сапоги, они ступали по изломанным веточкам, большим и маленьким камешкам, по серым, помертвевшим от утреннего инея травинкам, по трещинам на камнях, которые сплетались в узоры из медвежьих, собачьих морд, тонконогих паучков, распахнувших крылья птиц, длинных зайчих ушей. Этот мир внизу, которого никто не замечал, был для Вонючки живым, хоть и безмолвным. И даже без солнца и огня – теплым. Там над ним никто не смеялся, не презирал. Можно было водить пальцем по сколам и трещинам на камне у стола, прямо у ног хозяина, находить там глаза, нос, забавные гримасы, и Рамси бы никогда не пришло в голову, что его Вонючка говорит с воображаемым другом, рассказывает ему истории из чьей-то чужой жизни, а иногда жалеет истоптанное, истертое невидимое существо. Мир под ногами принимал его. Собаки тоже принимали, но они принадлежали Рамси, и отпечаток их хозяина всегда был ощутим, поэтому Вонючка редко когда решался протянуть к ним руку, чтобы приласкать. Над местом, где он часто спал, свил паутину паук. Вонючка, как мог, оберегал его, даже приносил мух. Когда паук опускался к самому лицу неподвижно лежащего на соломенном тюфяке Вонючки, и, слегка шевеля мохнатыми лапками, раскачивался на длинной паутине, казалось, что они общаются, и вонючкины губы вздрагивали в едва заметной улыбке. Опущенные глаза позволяли чувствовать себя в безопасности, а смотреть выше, в лицо милорда, было рискованно, но не заметить желания, знака, приказа – еще хуже. Поэтому, если вонь от него была слишком сильна и его приковывали далеко от Рамси, тогда Вонючка не отрывал от хозяина взгляд: пропустишь движение, оклик, щелчок пальцев, не сможешь повиноваться, служить и… Будешь служить по-другому. Сейчас в прозрачных глазах Рамси лежала тень неуверенности. Он не помнит меня. Все еще не помнит меня. Несмотря на произнесенное им имя Болтона, на то, что снял с Теона рубашку и увидел следы самого себя, следы того, как создал Вонючку, как растил его, наставлял – творил его жизнь. Если боги забудут людей, значит ли это, что люди свободны и могут забыть про молитвы? Теона всего затрясло от этой страшной, отчаянно вольной мысли, от надежды на новый побег. Рука судорожно сжала шкуру внизу, тело стремилось отодвинуться, снова отползти в угол. Одним быстрым движением Рамси вынул из пояса нож, не свежевальный, но наточенный до жаждущей кожи остроты. Сердце зашлось, воздух разом пропал из легких. Если вовремя не произнести молитву, потом она уже не поможет. Лезвие блеснуло в повороте у самого лица Теона, и холодно легло на горло. - Почему? – Рамси взрыкнул и сжал железными пальцами его бедро. Теон был растянут между клешней руки и клинком – приготовленное к ответу тело. Мысли мешались. Он все равно не помнит, не помнит меня, он уже не хозяин – это был голос Теона, у которого теперь был Варт и еще этот глупый мальчишка с конюшни и Кожаный, одобрительно усмехнувшийся у лестницы, и, может быть, Джон, встревожено склонившийся над предателем Старков. Может быть. Мне бы хотелось. Глупец, фантазии не спасут тебя от боли и страха, ты собственность Рамси, взгляни на себя, на свое тело – это рыдал съежившийся внутри и страшно одинокий Вонючка. - Ты меня изнасиловал, - дрожащим голосом решился Теон. Обрубки болели так, словно были свежи, горло дергалось под ножом. Подрезающее кожу лезвие словно говорило – с возвращением, мой дружочек, скучал? Нет, не я пришел, - ты. Ты зависишь от меня, я – твой единственный мир. - Вчера это сделал ты. Отсосал у меня так, словно хотел этого весь прошедший день напролет. Видно, ты делал это уже много раз. Я прав? Из глаза выкатилась одинокая слеза, он смотрел на спокойно дышащее пламя факела. Губы чуть разомкнулись. - Да. Клинок лениво отступил от горла, соскользнул вниз и обвел впадину ключиц, еще один круг, потом еще. Теон закрыл глаза, его внутренности сворачивались, повинуясь этому круговому движению. Он ни о чем не думал, лишь ждал. - Эти следы на твоем теле? – нож прошел по одному шраму, потом по другому. Он не вгрызался, только оценивающе притрагивался. – Это я оставил на тебе? На последнем вопросе в голосе засквозил теплый бархат вожделения. Он уже готов меня трахать. Или резать. Теон хорошо знал этот тон, он появлялся, когда у Рамси возникало желание сблизиться, приласкать свою зверюшку ножом или членом, а лучше тем и другим. Теон познал до самого дна эту изводящую Рамси потребность владеть живым существом до последней косточки, ускользающей мысли и вздоха. «Ты – мой» имело множество разных оттенков. Оно могло говорить о пронзительной нежности медленно надрезающего тебя ножа, когда судороги твоего тела перерастают в неровное дыхание твоего хозяина, рождают теплоту в скользящем по кровавым полосам взгляде. Ты – его, потому что не можешь отвергнуть эту жажду, твоя жизнь – есть ее утоление, верность ей. Ты соткан из его и для его овладевающей любви. Был и совсем другой оттенок у страшного «ты - мой». Когда тебя кромсают, пробивая на взмахе барьеры, которых в тебе уже нет, разрывая сочными звуками вещь неудавшуюся в руках мастера, несовершенную, а значит, не имеющую право существовать. И решать только хозяину. Это были два самых страшных края, когда Теон уже не осознавал себя: он был не Теоном и не Вонючкой, ни кем из живых. Просто дышащая, трепещущая плоть. Были и другие оттенки: ленивой игры и веселой игры, когда он доказывал или угадывал, ползал, бегал, перегибался через стол, трясся на коленях у кровати в невыносимой паузе ожидая движения за спиной. Теон чувствовал, как сейчас в Рамси растет эта жаркая жажда познания принадлежащего ему существа, поглощения его, наслаждение им, когда каждый проглоченный стон, впитанная кожей судорога дает Рамси жизнь и чувства. Он был чудовищем. Это я оставил на тебе? Я снял кожу? Чудовище вглядывалось в углы темной пещеры, оно не видело, не могло видеть забившуюся под каменный выступ крошечную дрожащую фигуру. Знало, что жертва здесь, но найти не могло. - Я был твоим пленником. Ты меня пытал, наказывал за захват Винтерфелла, - в этой правде не было ни тени уродующей зависимости, рожденной в бесконечном мраке Дредфорта. Секундная растерянность и полыхнувшая в глазах злость. Рамси хотел другого ответа. Лезвие, резанув кожу, двинулось вдоль ключицы, Теон охнул. Каждая мышца в нем напряглась в ожидании большей боли, но лезвие приподнялось и оставило грудь. - Играешь со мной? – голос прозвучал неожиданно насмешливо и… с предвкушением. Он может надкусить и с другой стороны – разделить страсть или развеять скуку – он приспособил меня ко всему. Нож распустил тесемки на штанах, и к горлу подступила тошнота. - Не каждый пленник Болтонов сосал мой член. И одним резким движением он сорвал штаны. Или лучше разрезать? Короткая мысль задохнулась сама. Украденная правда была прямо перед ним. Он создавал Теона только для своего удовольствия. Возможность получать собственное у того была теперь весьма и весьма сомнительна. Среди темных волос едва виднелся обрубок, выглядел он жалко и … мило. Уголок рта потянулся улыбкой вверх. Грейджой не сменил позу, только коленки дернулись вверх, напряженные кулаки прижались к бедрам, словно он хотел свернуться, но не решался. - Теперь я понимаю, почему ты кинулся вчера предлагать свои услуги. Пытался схитрить? Любая хитрость обнаруживается просто - сними одежду, потом кожу. Теон лежал, отвернув голову и прижав щеку в подушке, ресницы дрожащими тенями лежали вокруг закрытых глаз. Как он мог его не помнить. Такого…такого… Он протянул руку, сжал подбородок и резко повернул голову Перевертыша, приподнимая ее. Глаза распахнулись, блеснули слезами, - только голая плоть могла быть откровенней глаз, они рассказывали о том, что не передавали скорлупки слов. Даже только зародившиеся мысли и чувства просвечивали через глаза. Сейчас в Теоне был страх и отчаяние, а еще хрупкая надежда, от которой он отворачивался сам, и какая-то не оформившаяся догадка. Рамси любил заглядывать в глаза, в разные, кроме отцовских. С ним роли менялись, Русе вскрывал его как пирог с курятиной – одним движением, зацепляешь верхний слой ножом и перед тобой весьма съедобная начинка. Он мог так вскрыть каждого одинаково быстро и равнодушно. У Рамси так не получалось, чтобы увидеть глубже ему нужен был страх, сводящая с ума боль. Если бы я мог иначе? Стал бы я резать? Сейчас на него смотрела его игрушка, которую он таскал с собой на обеды с отцом, и тот факт, что он этого не помнил, несмотря на распахнутый взгляд, на послушное, хоть и напряженное тело, почти сводил его с ума. Растерянность и злость сплелись и сбивали с толку. - Смотри на меня, не смей отводить глаза, - прорычал он, опуская голову. Теон смотрел, волосы окружали голову белым ореолом. - Ты не можешь меня бить или резать, - услышал он тихий и напряженный голос, - Клидас знает, что я здесь и… Джон. Рамси с интересом отметил эту легкую заминку перед именем Сноу. Зачем мне нужна смерть Сноу? Мне бы вспомнить причину. - Думаешь, о тебе беспокоятся, Перевертыш? - он провел рукой по дрожащим ногам, сведенным близко острыми коленками, потом нагнулся и освободил Теона от сбитых внизу штанов. Тот опять дернулся в сторону, но Рамси с силой сжал его бедро, подчиняя себе пахнущее страхом тело. Неуверенное молчание затянулось и забавляло. - Даже если и нет, - едва слышно решился Теон. - Я все равно здесь, и меня будет осматривать лекарь. - Он видел все это на твоем теле? Тоска, отразившаяся во взгляде, говорила без слов. Рамси усмехнулся и стал раздеваться. Снял ремень с ножнами, куртку, сбросил сапоги и развязал тесемки штанов. Потом аккуратно положил нож у изголовья. Посмотрел на молчащего Теона. - Значит, если я нарисую что-нибудь свежее, ты не станешь ему показывать? Тот отвел взгляд и уставился в стену. Рамси лег на кровать и, протянув руку под шеей Теона, обнял его за плечи, положил ногу поверх колен, притиснул к себе и, прижавшись губами к самому уху, сказал: - И правильно, не показывай никому, это никого не касается, это наше – твое и мое. Его Перевертыш замотал головой, задергался, стараясь вырваться. - Нет, не твое. Ты ничего не помнишь, не знаешь… Худая нога ткнулась прямо в замотанную под штанами рану, и Рамси взвыл, на секунду ослабляя хватку, инстинктивно опуская руку вниз, чтобы защититься. Теон вырвался, прижимаясь к стене, упираясь ему в грудь холодными, влажными от пота руками. Рамси сунул кулаком под торчащие ребра. В ноге горячо пульсировала боль. - Брыкливая скотина, - рявкнул он в полный голос, не в силах сдержаться. - Чего я не знаю? Но Теон задыхался, свернувшись от удара, волосы закрыли лицо, а плечо торчало, как сломанная белая кость. Сжимая зубы, Рамси дернул его и подмял под себя. Движения спутались: боль в ноге, не сползающие штаны, безвольность ответных движений. Он согнул его ноги и, удерживая ладонями колени, развел их по сторонам груди, перегибая тело. Сопротивление ослабло, только легкое подрагивание напряженного тела. Отпустив на секунду одно колено, он помог себе рукой и воткнулся резко, с силой - злость и желание едва удерживались у краев. Теон вскрикнул, глаза широко распахнулись, руки уперлись в кровать, колени он попытался разогнуть, чтобы отодвинуться. Но Рамси уже был внутри и пропихивался в плотный жар дальше, придавливая Перевертыша всем своим телом – предплечья к лодыжкам, сворачивая его в тугой узел. Теперь весь Теон был под его руками, худой, стонущий от боли и сдавшийся. Ему нравилось ощущать свернутое под ним тело целиком. Продолжая толкаться, он сдвинул его колени вместе, удерживая теперь одной рукой, другая легла на лоб, пальцы разошлись у корней влажных белых волос. Рамси сосредоточился на своих ощущениях от Теона – как плотно и горячо было внизу, как скользила кожа холодной влажностью страха, как тонкие волосы шевелились между пальцами и дрожала нижняя губа. Не твое. Ты ничего не помнишь, не знаешь...Седьмое пекло! Он вошел резко и дернул волосы. Теон вскрикнул. Рамси едва успел зажать ему рот рукой с клоком волос между пальцами. Тише, только тише. Входя раз за разом все глубже, он опять был у края, но не мог кончить. Рамси отпустил колени и, оставаясь внутри, потянулся за ножом у изголовья кровати. Нож давал уверенность, что он справиться с этим…с растерянностью и сжирающим возбуждением. Нож легко ткнулся в костлявую грудь, под рукой отчаянным теплом толкались губы. Мольба – его любимая часть. Пожалуйста – как тонкий надрез на груди. Прошу – и нож вгрызается глубже, освобождая ток крови. Я умоляю, не надо, я буду… – и дрожь тела говорит откровенно об ужасе перед будущей болью. Я умоляю, прошу, пожалуйста, пожалуйста, не надо – когда подцепляешь на нож тонкую мокрую шкурку. Дальше слов уже не было, но мольба выходила воздухом, рвущимся хрипом, полными искренности, отчаянными, рождающими нежность звуками. Это последняя и самая любимая его часть мольбы, когда близость остра и почти непереносима, когда остановить

***

ся уже невозможно. Считаешь, я не могу себя контролировать? Нож замер, оставив короткую полоску крови. Он и правда не может его резать здесь и сейчас. Могут быть последствия. И ему даже не нужна кровь Теона. Он перехватил нож и, сжав костлявое плечо, насадил тело с силой, потом снова, вбиваясь раз за разом все глубже. Раскачиваясь у непереходимой черты, он полоснул себя по предплечью, и его наконец накрыло освобождающее наслаждение. Когда Рамси слез с него, Теон подтянул ноги и сел на кровати, мех под ним, смятый и сбитый, уже не казался теплым. Ему хотелось накрыться, отгородиться от собственного страха и уязвимости, но одеяло было на полу, а на нем стоял Рамси, шарясь по столу. Забулькала жидкость. - Пить хочешь? – рукой, которая только что сжимала нож, он протягивал ему чашку. - Нет, - Теон очень хотел пить, но отказ и его вертикальное положение – было подспудной, пусть слабой и неуверенной, но демонстрацией независимости. - Зря, - хмыкнул Рамси. - Клидас сказал, чтобы я тебя чаще поил. Удалось только с другой стороны. Рамси сделал несколько жадных глотков, струйка травяного отвара стекла с края губы. Повернулся к Теону всем телом, огромным, из-под которого невозможно выбраться, если он не позволит. Из раны на руке еще сочилась кровь, ладонь была в красных пятнах, а на правом бедре туго лежала повязка. Рамси вытер рот рукой, на губах тоже осталась кровь. - Знаешь, я кое-что вспомнил. То, что ты говорил. Как я попал в Винтерфелл после неудачной охоты и назвался Вонючкой, как сидел там в холодной камере и очень долго ждал. Видимо тебя? Теон посмотрел в сторону. Меньше всего ему хотелось говорить с Рамси о своем захвате Винтерфелла, о том, как он выпустил Вонючку из камеры и взял его на службу. Не боги его наказали за кровь и предательство, а он сам, собственными руками приблизил расплату: сколачивал крест в Дредфорте, мостил дорогу в подземелье своей боли и унижения, выбраться из которого никак не получается. - Не надейся увильнуть, Перевертыш, не надейся промолчать, - Рамси шагнул к кровати и наклонился, Теон прижал голову к дереву за спиной. - Я все равно доберусь до тебя, и ты не сможешь мне сказать, что я чего-то не знаю, не помню. Я помню главное, - ты мой. Он оперся одним коленом о кровать, подгреб волосы под шеей и дернул их вверх не резко, но сильно и настойчиво. Следуя за движением, Теон приподнялся, рана на голове ощутимо пульсировала болью. Второй рукой Рамси приподнял его подбородок и вгрызся в рот, - теперь будет третья жаркая рана. Я не должен это ему позволять, я не могу так больше. Освободив изгрызенные губы, Рамси впихнул ему в рот сразу два пальца. Возил там долго, с удовольствием, как в собственных штанах. - Опусти и разведи ноги, - приказал он хрипло и требовательно. Теон резко отвернул голову, освобождая рот. - Ты все равно не вспомнишь, - это было глупо и неосторожно, и ноги оставались сведенными и прижатыми. – Если ты хочешь все вспомнить, я расскажу о том, кто ты лорду-командующему. Тебе напомнят, а потом казнят. Выражение похоти на лице Рамси размылось, появилось что-то странное, непривычная для Теона озадаченность. Когда рука милорда ухватила рукоять ножа, дрожащие ноги сразу раскрылись и поехали вниз. Но Рамси на него не смотрел, взял ремень с ножнами, штаны и стал одеваться. Застегнув куртку, он снова подошел к Теону. - Мне придется уйти на долбанное дежурство на Стене, - и он присел у кровати на корточки, как это делал в начале этого кошмарного вечера, но голос его теперь звучал угрожающе. - Я еще не знаю, какие у нас со Сноу вопросы друг к другу, но собираюсь узнать. Поэтому ты ничего не скажешь, Перевертыш. И если скажешь, а я не успею счистить твою шкурку, то успею сообщить твоим новым братьям в черном, что ты неплохо умеешь сосать член, а собственного у тебя нет. Думаю, некоторых это заинтересует. Когда дверь закрылась, Теон долго не решался двинуться, потом очень медленно опустился на кровать и протянул руку к лежащему на полу одеялу. Он был так уязвим, грязен – на груди и шее свернувшаяся кровь, семя на бедрах и пленка засохшего соленого страха по всему телу. Он не в силах был что-то сделать, только завернулся плотнее в одеяло и вытирал беспрерывно текущие слезы. - Я не Вонючка. Мое имя Теон, меня зовут Теон