Враг коленопреклоненный

Распорядитель громко и торжественно объявил о прибытии Семирогого жреца. Гости оживились, те из них, чье положение при дворе позволяло рассчитывать на благоволение Вальдоров и Семирогого, подошли ближе к середине зала, остальные вытянули головы, готовясь улавливать и запоминать мельчайшие детали. Семирогий стоял ближе всех к Семи Небесам, ему единственному было позволено слышать их волю и толковать ее — и никому из его приближенных, и даже среди четверых Шестирогих, стоявших всего на ступень ниже, не было никого, кто осмелился бы совершать те же священнодействия. Более того, о нем говорили (шептались, если быть точнее, стараясь не привлекать к себе совершенно ненужного внимания небес и инквизиции), что он настолько преуспел в общении с небесами, добился такого их расположения к себе, что они не только сообщали ему свою волю, но и прислушивались к его словам. Иными словами, Семирогому был открыт доступ к струнам вероятности — или лучам, или волнам, тут каждый пытался объяснить себе и другим, что это такое, в меру своих возможностей. Еще же он был хорош в целительстве, не простом травничестве или костоправстве, чего и на земле, и на нижних кругах было много мастеров, а именно способности вернуть к жизни даже безнадежно больных; об этом предпочитали не говорить в первую неделю после смерти Ариана — хотя уже слышны были голоса, заявлявшие: такова была воля Небес, которой Семирогий подчинился, поэтому случилось то, что случилось. Семирогий же был наставником покойного Ариана Вальдора, когда тот был еще юношей — и уже тогда на его тиаре было шесть рогов. Сколько времени до этого он носил тиару, знал только храм, а простые люди не помнили, для этого их век был слишком короток. Точно так же никто не мог сказать, как звали его до клятвы, потому что это случилось добрых пять поколений назад, и ни знакомые, ни семья не помнили его. Такое долголетие не было чем-то особенным: среди жителей Верхнего храма многие жили так долго, что казалось — они вечны; среди частых посетителей тоже немало людей достигало древнего возраста. Когда Семирогий шел к скамейке, стоявшей сбоку от пьедестала с тронами, которую уже не первый десяток лет предпочитал самым удобным креслам, за ним следили многие десятки пар глаз, пытаясь найти в осанке, в твердости шага, в силе, с которой он держал ритуальный посох, признаки чего-то необычного: а ну как подрагивают руки? А ну как ступает неуверенно? А ну как шея слаба стала для тиары с семью рогами — и тогда кто сможет, кто будет признан достойным добавить к рогам на своей тиаре еще один, или два, чтобы занять место у алтаря? А ну как император Констант — пусть корона признала в нем Вальдора, но все-таки в его жилах текла и чуждая, северная кровь — поддастся соблазнам и решит, что он и только он может распоряжаться судьбами, и отвернется от Храма и откажется от поддержки Семирогого? Жрец знал, видел, слышал, ощущал кожей, тонким телом своим, как пристально следят за ним. Да что там — тишина стояла такая, что были слышны завывания ветров за пределами кольца, а дотуда не одно кольцо залов, не один пояс зданий и крепостных стен, не одна миля. На лице его ничего не отражалось, поступь была тверда, во взгляде поблескивала почти не скрываемая насмешка, и рука сжимала посох вполне уверенно. Он дошел до пьедестала, остановился, поклонился Авенике — в точности как при Ариане, не глубже и не меньше, разве что поклон длился чуть меньше времени, не сказал ни единого слова и пошел к скамье. На нее он сел сразу же, опустил посох на колени и посмотрел на Эмирана. Тот неторопливо подошел к Семирогому и протянул руку, которую жрец без раздумий пожал. Эмиран остался стоять рядом со скрещенными руками, глядя перед собой. За ними следили внимательно, но старались не делать этого слишком открыто. От настроения Семирогого в отношении Эмирана наверняка зависело многое, в первую очередь — роль храма Семи Небес при новом императоре. Ибо никто не сомневался, кто именно будет править империей следующие годы. Вальдор — не танигийская княжна, ее не допустят, и ее счастье, если Авенике позволят остаться в Высоком городе, а не сошлют в один из многочисленных замков в горах. Но точно также присутствовавшие были уверены, что Вальдораном будет править Эмиран, хотя корону надел и будет носить его племянник. Никто не сомневался в честолюбии Эмирана, ровно в той же степени никто не был уверен в твердости характера Константа, в том, что ему вообще по душе необходимость держать под своими руками бесконечные земли Вальдорана и кровью отвечать за них. Но за ними следили очень пристально. Когда корону носил Ариан, никто не сомневался во влиянии верховных жрецов: храм часто приветствовал его, в свою очередь, жрецы были нередкими гостями не только на государственных приемах, но и на полуторжественных вечерах и не только. Это было понятно: Семирогий был наставником и воспитателем Ариана и до последнего считался одним из важных советников. Но не Эмиран: тот не скрывал прохладного отношения к Храму; мало этого, известны были и поэмы (официально анонимные, но охотно цитируемые придворными, и авторство их было, по большому счету, открытым секретом), и в них что храм, что жрецы изображены были нелепыми, самовлюбленными и напыщенными, недалекими ханжами. Об отношении Константа говорить было глупо: мальчик наверняка относился к Семирогому и младшим жрецам с восторгом, едва ли в верхних кругах был хотя бы один мальчик из приличной семьи, не мечтавший если не стать семирогим, так хотя бы побывать у него в учениках, но готов ли он был отвести место рядом с собой нынешнему Семирогому, предположить было трудно, а поэтому задумываться об этом — рано. И когда Эмиран так явно показал уважение к Семирогому, а тот принял его с неменьшим уважением, гости сделали для себя вполне определенные выводы. — Я ожидал большего количества приглашенных, — негромко произнес Семирогий. — Приглашенных и было много, преосвященный, — в тон ему откликнулся Эмиран. — Приглашения, подписанные Авеникой, рассылались с впечатляющей скоростью. Но я позволил себе пристрастно отнестись к тому, кого можно и следует допускать, кого — ни в коем случае. Сегодня новый век в жизни Вальдорана, и поздравлять Вальдора с ним должны Вальдорцы, а не танигийцы, оранейцы и кто угодно еще. — Хм, неужели среди вальдорцев так мало нашлось достойных, княже? — в голосе Семирогого едва уловимым эхом звучало одобрение. Он не допустил ничего сверх намеков, но и их было достаточно, чтобы Эмиран понял. Он хмыкнул: — Достойных немало. Но далеко не все они живут на верхних кругах. Возможно, в день своего совершеннолетия Констант не будет так требователен. Они говорили, почти не двигая губами, и сложно было распознать, о чем они говорили. Но очевидно было их любезное отношение друг к другу. Подходить с поздравлениями к ним не рисковал никто: Эмиран и Семирогий были подчеркнуто увлечены разговором, Семирогий вообще не терпел праздных разговоров, а после коронации — тяжелого и непредсказуемого испытания не только для Константа, но и для него тоже — особенно. Эмиран и в обычное время был известен снисходительным отношением к правилам придворного этикета, а помимо этого, хлестким языком, он был ощутимо беспокоен, что не особенно удивляло: коронация — испытание для всех Вальдоров. О приближении Константа пока не говорили даже слуги, но оказать почтение членам его семьи хотели все присутствовавшие. И наконец первый смельчак направился к Авенике. Это был герцог Далейв, известный давними и разветвленными контактами с северными княжествами, Таниго в том числе. Его поверенные следили за тем, чтобы они не были слишком очевидными, но об этом в любом случае знали все. Неясно было, насколько сам Далейв был приближен к танигийскому престолу; Эмиран подозревал, что достаточно близок, но особенно его связями не интересовался, до тех пор пока Далейв не предпочитал Талиго Вальдорану. Он шел подчеркнуто неторопливо, поравнявшись с Эмираном и Семирогим, склонился в почтительном поклоне, но не приблизился: взгляды их обоих были предостерегающими, жрец замолчал, как только Далейв поклонился им, и не скрывал, что желает продолжить разговор. Но дело было сделано: Далейв первым поклонился дяде, а не матери нового императора, но ей оказывать почитание собирался тоже, и это было принято Эмираном, и Семирогий тоже не возражал. — Иными словами, до его совершеннолетия предпочтительно не наполнять парадные залы неожиданными гостями? — полюбопытствовал он, краем глаза следя за герцогом Далейвом, но делая вид, что собственный посох интересовал его куда больше. Эмиран не смотрел в сторону трона и Авеники рядом с ним. Он не сомневался, что ему неоднократно опишут, в таком ли глубоком поклоне перед ней согнулся герцог, как до этого перед ним, чрезмерно ли любезна была Авеника и подозрительны ли беседы, которые они вели: помимо него и Семирогого, весьма заинтересованных в том, чтобы узнать, насколько старательно они обкорнали связи Авеники, за ней следил весь двор. Наверняка после того, как Констант снова удалится в свои покои, придворные бросятся соревноваться в том, кто именно первым донесет до Эмирана подробнейшие сведения. — И непарадные тоже, — не задумываясь, отозвался тот. — Не уверен, я не чтец мыслей, как слуги храма, но думаю, что знаю Константа неплохо. Он тяготится людьми. Не скажу, что это так уж плохо. — Невозможно отказывать послам в аудиенции до его совершеннолетия, Эмиран. Точно так же, как невозможно тебе все время быть на виду, закрывая его, — ровно произнес Семирогий. Герцог Далейв поклонился Авенике и отступил на несколько шагов, осторожно покосился на Эмирана, но тот невозмутимо смотрел перед собой. Далейв медленно возвращался на свое место, и звук голосов в зале звучал приглушенно, настороженно. Некоторые перешептывались, обсуждая уместность его поступка, являлось ли это смелостью или просто безрассудной глупостью. Эмиран, три часа назад получивший от герцога Далейва в честь коронации в подарок книгу о путешествиях в северные земли южно-оранейского историка, чья ценность заключалась не только в таланте автора, но и в великолепном материале страниц и роскошном окладе, украшенном драгоценными камнями, не мог не относиться без одобрения к его намерению не настраивать против себя никого из них. По крайней мере, желание не приближаться слишком близко ни к кому из них он одобрял. — Он слишком юн, — заметил Эмиран. Его настроение не менялось: сколько он знал Семирогого, столько тот относился к любому деянию, событию, сновидению или просто разговору не как к одиночному явлению, а долго и старательно изучал его со всех сторон. Спорить с ним было сложно, потому что Семирогий не стремился придерживаться одной линии, напротив, мог долго ходить кругами, задавать вопросы, способные ввести собеседника в состояние безудержной ярости или бесконечного отчаяния; его рассуждения ветвились, прерывались и неожиданно оказывались в совершенно ином месте. Самым забавным оказывалось, что результат споров с Семирогим, обсуждений или легкомысленных разговоров оказывался замечательно лучше того, чего можно было достигнуть с самыми хитрыми советниками. Ариан знал это, причем еще от их с Эмираном отца, и пользовался, если собирал достаточно терпения. Эмиран старался по мере возможности избегать, когда мог спрятаться за спиной старшего брата, но большей частью получал какое-то извращенное удовольствие даже от бесед с ним, которые можно было бы считать полностью провальными. Сейчас, к сожалению, он был лишен такого выбора; может, и к счастью, потому что-то ли небеса были беспокойны, а на уровне Верхнего дворца в примечательной близости от алтаря в храме их настроения ощущались очень хорошо не только Вальдорами. — Какое счастье, что по юности он не вспомнил, что не все бремена являются неотвергаемыми, — меланхолично заметил Семирогий, задумчиво поглаживая посох. Далейв снова поравнялся с ними, снова склонился в учтивом поклоне, старательно выискивая при этом на лице Эмирана знаки недовольства собственной дерзостью. Тот ограничился кривой улыбкой и небрежным кивком. Этого, впрочем, вполне хватило Далейву, чтобы величаво выпрямиться и с самоуверенно расправленными плечами вернуться к своим знакомым. Вскоре другие решились оказать почтение матери императора. Это напоминало ритуал: желавшие поклониться ей кланялись прежде Эмирану, словно испрашивая у него разрешения. Тот ограничивался кивками, если вообще утруждался замечать придворного; Семирогий казался чуть более внимательным, но совсем незначительно. Иногда посох интересовал его куда больше, чем соблюдение минимальных ритуалов, за некоторыми он следил особенно пристально, даже за тем, как долго они говорили с Авеникой. — Я очень благодарен храму и вам в особенности, преосвященный, что вы никогда не упоминали при нем такой возможности. — Эмиран криво усмехнулся. А ведь были несколько мгновений, когда он не на шутку испугался подобного. Констант, ошеломленный смертью отца — она была ожидаема, к ней готовились давно, но пришла она все равно неожиданно, — был растерян и подавлен. Его целенаправленно готовили не только к предстоящему правлению Вальдораном, но и к тому, что это случится скоро. И все равно: Констант, когда к нему впервые обратились «ваше императорское величество», некоторое время выглядел так, словно собирался рухнуть в обморок или сбежать куда подальше. Позже, когда поблизости случайно не оказалось ни одной живой души, Констант прошептал: «Я не хочу…». Эмиран напрягся и приготовился уговаривать его, но кто-то подошел к ним, и неожиданно прорвавшееся желание Константа осталось облеченным в слова, но по-прежнему всего лишь желанием. — Никто в храме не позволит себе делать ничего, что не угодно небесам, — отозвался Семирогий, кивая очередному охотнику продемонстрировать им почтение. Эмиран раздраженно посмотрел на кланявшегося и ответил резким кивком. — И теперь вы говорите, что небесам было угодно, чтобы корона перекочевала на голову несовершеннолетнего юнца? — натянуто улыбаясь, прошипел он, нагнувшись к Семирогому. — В первую очередь послушники нашего храма учатся слушать. — Семирогий рассеянно провел пальцами по набалдашнику посоха, задержал внимание на пурпурном рубине и усмехнулся. — Не меня или других идиотов, которые готовы круглосуточно толпиться вокруг алтаря, а небеса. Только тем, кто действительно хочет этого, они сообщат свою волю. Эмиран выпрямился и посмотрел на трон и кресло рядом с ним. Приветствовавший Авенику князь был известен своими мятежными разговорами и впечатляющей трусостью при этом. Шпионы в его свите передавали целые поэмы о ненависти к Вальдорам, управляющим Вальдораном жестоко, любуясь собственным величием и грабя простой народ — при этом князь Экадо позволял себе разражаться подобными речами исключительно в своих землях на западе империи. По слухам, в портовых городах, которые признавали власть Вальдорана над собой в очень ограниченных количествах, он тоже говорил многословно и витиевато о дерзости первого Вальдора, решившего, что он имеет право властвовать над третью известных земель. При этом он был частым гостем в Верхнем дворце и почти всегда одним из первых, провозглашающих славу Вальдорам, когда случалось что-то, располагающее к этому. Эмирану уже передали подарок от него в честь коронации племянника. При этом Экадо страстно говорил что-то Авенике, и она слушала его, подавшись вперед и одобрительно улыбаясь. Дама за ее креслом слушала их, подняв бровь. Ее руки были спрятаны в рукавах, но при желании можно было увидеть, что правая рука, лежащая поверх, ритмично похлопывает левое предплечье. То ли в раздражении, то ли в насмешке, можно было только догадываться. И на этот счет у Эмирана были свои соображения: она тоже была из Вальдоров, далекое и слабое колено, она носила родовое имя Вальдоров, хотя связана с ними по материнской линии. В лини наследников престола Нина Вальдори была в конце дюжины и вполне довольствовалась подчиненным положением при старших, более могущественных родичах. Ариан почти не обращал на нее внимания, она считала его самовлюбленным ослом, что не мешало ей относиться к Эмирану с симпатией, хотя и в его адрес она с удовольствием отпускала колкости; а Константу она открыто сочувствовала, не в последнюю очередь из-за матери. Едва ли это доходило до Константа, но что Авенике было известно, сомнений не было. И теперь Нина Вальдори возглавляет свиту Авеники; она и Эмиран долго смеялись, договорившись об этом. Возможно, князь Экадо был слишком многословен и провел неприлично много времени, изливая вдовствующей императрице свои соболезнования и матери императора восторги, но Нина нагнулась и вмешалась в разговор. Экадо отпрянул, Авеника резко отвернулась. Нина скользнула взглядом по Эмирану — он как раз смотрел на нее — и выпрямилась. Через полминуты Экадо снова кланялся ему и Семирогому, и в его виде проскальзывало что-то суетливое, встревоженное. Эмиран смотрел мимо него, Семирогий взмахнул рукой, словно отгоняя. — Это непросто сейчас, Эмиран. Смерть императора и коронация его преемника всегда вызывают беспокойства в храме. Алтарь непредсказуем, настроения в храме крайне неровны. Но что-то еще накладывается на это. Этого не должно быть, но оно есть. Мы пытаемся найти аналогии, но пока безуспешно, — негромко говорил он, небрежно кивая королю Рисхарду Бруннору Его короновал на королевство Ариан, но курения вокруг алтаря возносили два Шестирогих, потому что Семирогий неожиданно решил провести две недели в посте и уединении, как только узнал о предстоящей коронации. Эмиран не мог не вспомнить, что даже когда Семирогому приходилось приносить Семи Небесам молитвы за всех королей Вальдорана или правителей провинций, в случае с Рисхардом Бруннором он так подбирал слова, чтобы избежать называть его королем. То ли причуда выжившего из ума старика, то ли Семь Небес действительно были против этого решения Ариана. Рисхард был, очевидно, хорошо осведомлен об отношении к нему Семирогого, ответил неприязненным взглядом на его кивок, но Эмирану кланялся вполне учтиво. При этом в его взгляде промелькнуло нечто темное, раздраженное. Семирогий же продолжал: — Возможности ветвятся, сложно понять что-то в их рисунке, Семь Небес беспокойны, город высок, но есть силы выше его, он не неуязвим, Вальдоран не неизменен. Констант идет к своему месту, он сам должен выбрать его, как и ты, Эмиран. Как и Авеника, хотя она предпочитает читать сказки о ветрах и снегах. — Что удивительного в ветвлении возможностей, преподобный? Не всегда ли ты жаловался на это? — спросил Эмиран, переглянувшись с Ниной и изучающе посмотрев на Бруннора, который горячо восхищался благосклонно улыбавшейся ему Авеникой. — Ветки растут на деревьях, как положено их природе, сопляк, и в этом есть гармония, предсказуемость, известная нам закономерность. — Семирогий говорил неторопливо, мягко улыбаясь при этом, словно рассказывал забавную историю из собственной жизни. — Одно дело яблоня, другое тополь. Одно дело, как растут листы на розе, другое, как на плюще. Одно дело, сколько лап у собаки, и другое — у курицы. Но спроси садовника, даже в этой мгле высокой есть сады… и хорошие сады. Что бывает, если к ветке применить дурное заклинание, как они начинают лезть одуревши… Эмиран выжидающе посмотрел на дверь, в которую должен был войти Констант, и бросил жрецу деланно-легкомысленно, хотя его самого эти слова встревожили не на шутку: — Ты можешь сыграть на возможностях, Семирогий. Это в твоей власти. Это на пользу Вальдору, тебе ли не знать. — Нет. Но тебе этого не понять, ты, самовлюбленный гусь. — Семирогий откашлялся, поставил посох на пол и, тяжело опираясь на него, встал. — Я всего лишь жрец. В этой земле другие несут за нее ответственность, другим и решать. Эмиран пристально посмотрел на него. — Ты отказываешься служить Вальдорану? — Я делаю это денно и нощно, не прерываясь даже на любовные утехи, — Семирогий подмигнул ему. — И я сдержусь и не скажу «и тем я отличен от прочих». Корона, Эмиран. Она на другой голове. На моей всего лишь тиара с семью рогами. — Всего лишь, — пробормотал Эмиран, лихорадочно обдумывавший, как именно толковать его слова и следует ли всерьез опасаться за судьбу Вальдорана. — Я приду к тебе сегодня. Найдешь для меня время? Семирогий кивнул. Эмиран поспешил к своему креслу на пьедестале, потому что поведение Семирогого значило, что к залу приближался Констант. Вслед за ними оживились, зашептались, зашумели, заоглядывались гости. Многие косились в сторону Семирогого, а тот с необычайным интересом изучал драгоценные камни на набалдашнике посоха. Подойдя к пьедесталу, Эмиран бросил негромко: — Мое почтение вдове брата. — Мое почтение дяде моего возлюбленного сына, коронованного на императорство короной Вальдоров, — прошипела Авеника. Эмиран взглянул на Нину: та безмятежно улыбалась, все так же держа руки спрятанными в рукавах. И Эмиран подумал, что не мешало бы распорядиться, чтобы охрана проверила, нет ли у нее кинжала или чего-то подобного. Он был уверен, что, случись повод, Нина воспользуется оружием против Авеники, не против него или Константа, но это все равно не совсем прилично. Геральды затрубили императорскую фанфару. Гости склонились в поклоне. — Хвала Семи Небесам за возможность для Вальдорана процветать и дальше, пока на троне будет восседать Вальдор, поддерживаемый Вальдорами, — хладнокровно продолжил Эмиран, прикладывая к груди руку и кланяясь Константу, вошедшему в зал. — По крови Вальдорами, любезная ятровка. Не боитесь, что придется вспоминать о красотах Вальдорана в далеких танигийских снегах? Он скосил глаза в ее сторону; Авеника, поклоном приветствующая сына, смотрела на Эмирана ненавидящим взглядом. Он подмигнул ей и перевел преданный взгляд на Константа. Зал был пронизан магическими нитями, настолько тонкими, что только искуснейший колдун мог их разглядеть. Это объясняли причинами безопасности: дескать, никто не сможет причинить благодаря им вред признанному кровной магией Вальдору. Если об этом говорили при Эмиране, он энергично кивал головой — все так. Их с Арианом отец очень редко заговаривал с ними о магических линиях, но это каждый раз были серьезные разговоры; Ариану они были куда интересней, чем Эмирану, последний же подозревал, что даже если ему вынужденно и помимо воли придется заниматься еще и ими, все та же кровная магия поможет ему. Он следил за Константом и поневоле признавал, что для мальчишки, которого он не без основания считал слишком юным для короны, тот неплохо владеет собой. Более того, Констант не шел — шествовал. Наверняка потому что камзол был слишком жестким — это со всем-то шитьем и драгоценными камнями, ритуальная мантия тяжелой, ритуальная корона на голове, уже совмещенная с парадной, по-прежнему причиняла всевозможные неудобства и давила на раны — почти зажившие, но он держался гордо, смотрел прямо и был спокоен. Эмиран позволил себе поправиться: обречен, так будет точнее, но даже это никак не мешало Константу выглядеть достойно. Но Эмирану, знакомому с магическими линиями в зале, было любопытно следить за его реакцией: взгляд Константа пробежался по стенам, по гобелену за троном, по самому трону, его губы сжались чуть плотней, глаза задержались на плитах, которыми был вымощен пол — в точности следуя линиям. Семирогий, тоже следивший за ним, казался удовлетворенным. Правда, он удивился, когда Констант не ограничился скупой приветственной улыбкой на пути к трону, как тот же Ариан, а до этого его дед, а направился прямо к нему. Гости застыли в замешательстве: о благоволении Вальдоров к Семирогому знали многие, но это предпочитали не показывать столь явно, очевидно, и сам жрец не ожидал этого. Он склонился, покряхтывая. Эмиран не смог не отметить, что это действие было совершенно ненужным, жрецы с семью и шестью рогами на тиарах наслаждались почти неограниченными свободами при дворце, и поэтому у Семирогого были какие-то свои причины для этого — возможно, чтобы скрыть злорадную усмешку. И Эмиран отлично понимал его: на лицах придворных застыли выражения разной степени ошеломленности. Констант же протянул ему руку. Правую, и на ней был надет императорский перстень. Его можно будет снять только после его смерти и только для того, чтобы передать наследнику. Семирогий взял ее и изучил перстень, затем поднял взгляд на Константа, улыбнулся и кивнул, затем крепко пожал руку. Что за секреты таил перстень, Эмиран не знал; вполне могло быть, что у Ариана они были иными, Констант узнает свои. — Я хотел бы провести немного времени в храме и с вами, преосвященный, — негромко произнес Констант. Его слова, впрочем, хорошо были слышны в зале, в котором установилась мертвая тишина. Возможно, говорить об этом в присутствии стольких свидетелей было не самым взвешенным политическим решением, пусть даже собравшиеся были скорее преданы Вальдорам и Вальдорану, а, значит, добровольно подчинялись и храму. С другой стороны, если Констант, первым обратившись к Семирогому, затем не обратит внимания на свою мать, это не удивит никого. Семирогий неторопливо кивнул. — Двери храма всегда открыты для вас, владыка небес и земли, — ответил он. Эмиран не на шутку удивился: Семирогий никогда не показывал так открыто и недвусмысленно свою поддержку. Похожего мнения были и остальные: недоуменную тишину сменил яростный шепот переговоров. — Рад слышать это, почтенный Семирогий, — ответил Констант. Либо он был простодушен, либо кровная магия совершенно неожиданно начала действовать в нем. Эмиран хмыкнул и усмехнулся: объяснение не хуже и не лучше других, самое важное — чтобы Констант, начав так хорошо, так неожиданно, продолжил в том же духе. Приблизившись к пьедесталу, Констант обернулся и обвел зал взглядом. Присутствующие согнулись в глубоком поклоне, и Семирогий наклонил голову, обхватив посох обеими руками. Констант прижал обе руки к груди, правую поверх левой, и застыл на несколько секунд, затем поднялся к трону. Несколько ступеней вели к нему, и это мог быть самый непредсказуемый путь, начиная с полуночи. Он завершался последним испытанием: трон, тоже изготовленный при помощи кровной магии, должен был принять Вальдора. В сравнении с инициацией остальных артефактов это было совсем незначительным испытанием, но после предыдущих испытаний уставшему человеку было не очень просто справиться еще и с этим. Констант мельком глянул на Эмирана и сел на трон, выдохнул, положил руки на подлокотники и крепко обхватил их края. Эмиран видел, как оживились магические линии. Семирогий тоже следил за ними, и — наверняка — сам Констант, видевший их куда лучше, чем еще неделю назад. Они натянулись и только что не звенели, с трудом, но подчинялись ему. Это напряжение было ощутимо и для гостей, находившихся в зале, и для стражи и герольдов, и, скорее всего, для всех обитателей замка. Руки Константа разжались, он сам откинулся назад, тяжело вздохнул и перевел дух. Эмиран краем глаза увидел, как расслабились и его плечи — совсем немного, почти незаметно и наверняка не видно издалека, и не мог осуждать его за эту маленькую слабость: перед ним простирался бесконечный путь, который легким не назвать никак. В то же время, как ритуалы вступления нового императора в свои права заканчивались, один из инквизиторов, призванных на первый круг в необитаемый дом, ощутил, как подъемник начал тормозить. Он потряс головой, избавляясь от дремы, и открыл глаза. Служка у двери стоял к нему спиной, судорожно вцепившись в поручень, его спина и шея были невероятно, почти сверхъестественно напряжены, и инквизитор испытал проказливое желание сообщить ему, что не находит в его действиях ничего предосудительного и даже готов отправить его начальнику записку с благодарственными словами. Едва ли это рассеяло бы страхи служки — возможно, напротив: любой знак внимания со стороны храмовой инквизиции не мог не привести к утроенному вниманию к его скромной персоне и небеса знают каким последствиям, но развлекло бы его самого. Инквизитор посмотрел на амулет на груди, поправил его и потер шею, сдерживая зевок. Он прислушался к ощущениям: вроде ничего особенного, хотя ему очень хорошо было известно, что подобные быстрые подъемы и спуски, да еще в течение кратких отрезков времени могли привести к неприятным последствиям. Не в последнюю очередь это зависело и от мастерства работника, следившего за подъемом, особенно если от него требовалось доставить пассажира не только в нужное место, но и как можно быстрее. Кабина подъемника остановилась плавно, почти незаметно. Служка принялся суетливо отпирать дверь; инквизитор встал и размял плечи, немного затекшие за время подъема. Они поднимались в маленькой и очень быстрой капсуле и прибыли всего на пятый круг, но даже для этого потребовалось чуть больше часа. Служка открыл внутреннюю дверь и начал сбивчиво объяснять охранникам в небольшое окно, какого именно пассажира доставил, но инквизитор отстранил его и показал в окошко жетон. Средняя и внешняя двери тут же отворились, двое охранников бросили мостки и застыли по обе стороны от них, беспокойно глядя на него. Инквизитор протянул служке две серебряных монеты и цыкнул, когда тот всплеснул руками и попятился, испуганно лепеча, что не смеет, что всего лишь исполнял свою работу и был счастлив услужить храму и его верным слугам. Служка взял монеты дрожащей рукой и склонился еще ниже, пятясь назад. Инквизитор обернул руку плащом и вышел. — Следует ли мне дождаться вас, господин? — выпалил служка, смотревший в прореху двери, вытянув шею. Инквизитор задумался на мгновение, затем согласно кивнул: — Думаю, я вернусь через два часа. Если ты намерен дожидаться, воспользуйся этим временем, чтобы отдохнуть, потом от тебя потребуется все твое мастерство. Для простых смертных самым сложным был даже не подъем или спуск, а что следовало после. Шахту с подъемными устройствами защищали два кольца охраны; даже если тебя пропустили к подъемнику, необязательно, что выпустят беспрепятственно. Работники у дверей были обычными людьми, в их обязанности входило следить за тем, чтобы механизмы действовали, как им положено, чтобы магические силы применялись так и там, где нужно. В большинстве случаев им было наплевать на пассажиров, главным оставалось, что капсула, кабина или даже огромная комната прибыла без трудностей и в ней за время передвижения по шахте не случилось никаких неполадок. Пассажиров выпускали, и дальше за них принимались служащие на двух постах. Инквизитор постоял немного, покачиваясь с пятки на носок, привыкая к воздуху и давлению — разница небольшая, но притворяться, что она неощутима, не особенно получалось, тем более этому путешествию предшествовали длинные и напряженные сутки. Воздух на пятом кругу был разреженнее и холоднее, чем на первом, хотя это не вызывало неприятных ощущений. Одежда инквизитора была сделана таким образом, что могла поддерживать приятную для работы температуру, а если мундир и брюки не справлялись, был плащ. Его не очень любили офицеры помоложе — старомоден-де, неудобен, часто сделан из странных материалов и прошит громоздкими заклинаниями, но с возрастом начинали понимать, что он не только защищает, но и помогает нападать, а когда нужно скрыться от любопытных глаз или скрыть от них что-то, плащ просто незаменим. Хотя за свою жизнь инквизитор не помнил, чтобы кто-то из обычных людей добровольно и не на карнавале и не на сцене носил нечто подобное — разве что светские люди, занятые только тем, чтобы изобретать моду. Если стоять на одном месте очень долго, прислушиваясь не к тому, что творится вовне, а к собственным ощущениям, можно было вблизи центральной шахты ощутить, как передвигаются в ней подъемники и как перемещается сам круг. Это не было даже колебание — круги, особенно нижние, были настолько огромны, что сами их объемы и вес гасили любые колебания. Это было нечто иное, какие-то особенные силы, знакомые совсем немногим. Инквизитору, имевшему дело с самыми разными искусствами, эти силы были не очень хорошо знакомы, ими занимались иные люди; он он был образован достаточно, чтобы быть в состоянии определять их и восхищаться ими. Иногда к этим чувствам присоединялись другие: благоговение, робость, почтение. Особенно когда смотришь на высокий город издалека, со склона Шорнейской гряды, например, и делаешь это достаточно долго, чтобы увидеть, как смещаются круги, как к ним швартуются дирижабли из иных земель, за границами Вальдорана считающиеся огромными, на фоне Высокого города совсем незаметные. Собственно, даже если находиться рядом с доком, к которому стыковались эти огромные аппараты, их прибытие ощущалось разве что благодаря звукам, привычно сопровождающим подобное: удару о док, гулу затихающих винтов, перебранкам работников, лязгу мостков и кранов, но не вибрации земли под ногами. Впрочем, достаточно было отрешиться от всего внешнего, чтобы ощущить его — то всепронизывающее колдовство, которое делало возможным существование города, которому с охотой, рвением и страстью, которой не вызывало ничто другое в его жизни, служил инквизитор. Кто-то определял это колдовство как нити силы, для кого-то это были волны. Для него — скорее первое, причем у них не было строго закрепленной формы. Одно и то же заклинание, овеществленное тем же способом, нанесенное или вплетенное в совершенно похожий носитель, все-таки закреплялось иначе. Сейчас, например, нити силы мелодично и удовлетворенно звенели, радуясь новому императору, и делились бодростью с теми, кто желал и смел обратиться к ним. Круг медленно двигался против часовой стрелки; верхний же, шестой, плохо различимый вверху, был неподвижен. Инквизитор постоял еще немного, глядя вверх и щурясь от бликов солнечного света, избавляясь от гнилого привкуса после подвала, до сих пор слишком хорошо ощущаемого на языке, затем пошел к посту. На поверхности круга, даже в самом его центре, рядом с шахтой, днем было светло — зеркала или колдовство, или и то и другое. Но пропускные посты еще и освещались очень хорошо, хотя в полдень это почти не замечалось. Инквизитор перехватил жетон двумя пальцами и пошел к посту. Офицеры дожидались его, стоя и вытянувшись во фрунт. При этом у инквизитора сложилось впечатление, что они прибыли в спешке и сменили капралов, привычно занимающих его — особенно когда весь город готовится праздновать вступление во власть императора. Инквизитор был привычен к напряженным и опасливым взглядам, встречал их вежливой улыбкой, совершенно не стремясь требовать и добиваться, предпочитая договариваться и не настраивать ни в чем не повинных низших чинов против себя, и поздоровался дружелюбно, протянул жетон и позволил внимательно изучить его. — Если позволите спросить, господин инквизитор, связана ли причина вашего прибытия на наш круг с некими событиями, которые случились на нем и требуют вашего вмешательства? — откашлявшись, одернув мундир и собрав всю свою смелость, спросил один из офицеров. — Если и случилось, то я не осведомлен об этом и прибыл по иному поводу, никак не связанному с пятым кругом, — флегматично ответил инквизитор, пряча жетон. — Впрочем, если бы что-то случилось, меня бы уже поставили в известность, чего не случилось. Офицеры переглянулись, по лицу другого скользнула бледная облегченная улыбка. Первый торжественно произнес: — Добро пожаловать на пятый круг, господин инквизитор! — Благодарю вас, — вежливо ответил тот и прошел мимо них к другому посту. Его документы проверили еще раз, снова спросили, привела ли его служба на этот круг, потому что нечто случилось на нем, остались удовлетворены его скупым ответом и пропустили. Инквизитор неспешно пошел к стоянке рикш, не без любопытства наблюдая, как у доброй половины из них внезапно выяснилось, что колеса в удручающем состоянии, что обшивка слишком грязная и ее необходимо именно сейчас протереть, или что сами рикши нуждаются в обеде, стакане чая или чего другого, чтобы подкрепить иссякшие силы. Когда инквизитор приблизился к ней вплотную, на стоянке осталось что-то около полутора дюжин самых нерасторопных из них. И самый близкий, несчастный оттого, что не успел вовремя придумать повод поочевидней удрать подальше от такой чести, дрожавший под взглядом инквизитора, с лицом, по которому стекал пот, судорожно мял в руках шапку. — Работаешь, любезный? — спросил инквизитор, сдерживая улыбку. — Мэтр инквизитор, ваше почтенство, куда вам угодно ехать? — дрожа и клацая зубами, спросил тот. Человеку непосвященному подумалось бы, что настолько немощный рикша едва ли сможет доставить пассажира куда нужно. Инквизитор же уселся в повозку и бросил плащ на колени, уверенный, что трясучая болезнь, охватившая рикшу, никак не скажется на проворстве его ног. — Зеленый город, 7-я широкая улица. Знаешь, где это? — Разумеется, ваше почтенство, доставлю в десять минут, — нервно выкрикнул рикша и суетливо забрался на сиденье. — Можешь не спешить, — бросил инквизитор, устраиваясь удобней. Рикша покосился на него через плечо и кивнул, втянув голову в плечи. Несмотря на трусливую натуру, он оказался разумным малым и не растолковал «можешь не спешить» как «поезжай медленно». Инквизитор всего-то и был один раз на пятом круге и тоже со служебным визитом к той же Брионне Лоринн, полковнику пенитенциарной службы, но дело было ночью и осмотреться возможности не было. Рикша словно чувствовал его любопытство, крутил педали энергично, но не с чрезмерным усердием, от которого покрылся бы пеной изнеможения в считанные минуты. Он свыкся со своей прискорбной участью и даже обрел способность внятно отвечать на вопросы: что это за памятник, что это за сквер и прочее. — Куда именно желаете на седьмой широкой? — спросил он наконец. — Дом полковника Лоринн знаешь? — рассеянно откликнулся инквизитор, неожиданно удовлетворенный поездкой. Рикша перестал крутить педали и ошеломленно посмотрел через плечо. — Полковник Лоренн… знаю, конечно. — И он снова втянул голову в плечи и принялся крутить педали с удвоенной силой. — Но инквизиции совершенно ни к чему следить в недоумении за распространением сплетен об этой поездке, — вкрадчиво добавил инквизитор. — Разумеется, ваше почтенство, буду нем как змей, — пробормотал тот, не оборачиваясь. Это было ничтожной защитой: наверняка много любопытных глаз уже видели его в городе и узнают, куда он направился. Но рикша очень удивился бы, если бы ему не пригрозили, и сплетничал об этом куда больше. Инквизитор усмехнулся и продолжил глазеть по сторонам. Тем более посмотреть было на что. Зеленый город недаром был назван именно так, его районы разделялись широкими полосами хвойных деревьев, и на широких улицах их росло столько, что домов почти не было видно. Чем дальше они отъезжали от центра, тем холоднее становилось, инквизитор набросил плащ и активировал тепловую защиту. А вдали лежал снег — и инквизитор скрестил пальцы, чтобы им не нужно было туда. Рикша остановился у непримечательных чугунных ворот с дверью. — Приехали, ваше почтенство. Изволите велеть, чтобы я доставил вас обратно? Инквизитор вылез и поплотнее закутался в плащ. — Буду надеяться, что полковник Лоринн будет гостеприимна настолько, чтобы доставить меня обратно, — отрешенно ответил он и бросил ему монету. Рикша поймал ее и суетливо выхватил кошель, чтобы отсчитать сдачу. — Оставь, — отмахнулся инквизитор, идя к двери. — Свободен. — Слушаюсь, ваше почтенство, как изволите… — забормотал рикша. Инквизитор остановился и недовольно посмотрел на него. Тот вспрыгнул в седло и яростно закрутил педали. Дождавшись, пока он скроется из виду, инквизитор взялся за молоток и постучал по медной пластине. Через две минуты окошко в двери открылось, и юный слуга, совсем мальчишка требовательно спросил: — Чего вам? Инквизитор сурово посмотрел на него и показал жетон. — По долгу службы. Впускай, — велел он. — Мэтрессы полковника нет дома, — сдавленно произнес мальчишка, в котором испуг боролся с любопытством. Но под суровым взглядом он сник и открыл дверь. — Где она? — спросил инквизитор, пройдя внутрь. Мальчишка замялся, не зная, что именно ждать от него, но сказал: — На празднике на городской площади. — Немедленно найти и доставить сюда, — велел инквизитор. Мальчишка топтался на месте, растерянно моргая, и инквизитор прошипел, не скрывая гнева: — Немедленно! — Может, кофе вам предложить… — Немедленно! — рявкнул инквизитор. — Давай, шевелись! Мальчишка вздрогнул и выпрыгнул в дверь. Инквизитор поморщился от лязга, с которым закрылся замок, и огляделся. Полковник Лоринн прибыла через полчаса. Она хмыкнула, увидев инквизитора, сидевшего на лавке в беседке с чашкой кофе, изучавшего собственные записи. Подойдя, она сказала: — Не скажу, что рада видеть вас, мэтр Уно. Смею ли я говорить «Добрый день»? Она протянула ему руку, инквизитор встал и пожал ее. — Он бесспорно добрый вне зависимости от моей дерзости, с которой я ворвался в ваш дом, и причин, приведших меня сюда, мэтресса, — усмехнулся он. — Я рад, что вы предпочли мою скромную компанию пышному празднику, который без сомнения устроило градоначальство по такому замечательному поводу. Она хмыкнула. — Боюсь, удовольствие лицезреть вас не в полной мере искупает невозможность и дальше присутствовать там. С другой стороны, если причины значительны, я могу и изменить мнение. Инквизитор поднял брови и посмотрел на мальчишку, маячившего за ее спиной и с нескрываемым любопытством, с открытым ртом следившего за ними. Полковник пожевала губы и, обернувшись, коротко велела: «Брысь на кухню». Тот обиженно шмыгнул носом, но, когда она нахмурилась, стремглав бросился прочь. Она повернулась к инквизитору и подняла брови. Тот помолчал еще немного и сказал: — Мне необходимо немедленно увидеть Финниана Артрира. Она выдохнула. — Зачем?! — По долгу службы, — спокойно ответил инквизитор. — Он находится в самых надежно охраняемых помещениях, его проверяют несколько раз в сутки, и если есть какие-то основания сомневаться, что это не так, я имею право узнать об этом первой! — Полковник Лоринн ощутимо разозлилась. — В этом нет никаких сомнений, — невозмутимо произнес он. — Тогда в чем дело? — Сегодня ночью я присутствовал на месте преступления на первом круге, которое очень походило на те, которыми был славен Артрир. Она не на шутку обеспокоилась: — Вчера вечером он находился в своей камере, и от нее добраться до поверхности, а тем более до первого круга, за это время невозможно! — Я предполагаю, что и само преступление было совершено куда раньше. Я бы предположил что-то около двух-трех дней, хотя дознаватели пытались убедить нас в нескольких неделях. — Но тогда это значило бы, что он как-то выбрался, размялся и вернулся обратно… Только не он. — Она сцепила руки за спиной, внимательно глядя на него. — Значит ли это, что кто-то позавидовал его славе? — Кто-то, знавший достаточно. — Инквизитор неопределенно пожал плечами. Она мрачно усмехнулась. — Храм позволил просочиться слухам о том, как именно Артрир развлекался? Инквизитор покачал головой. — Тогда что? — резко спросила она. — Мы так и не узнали мотивов для его изощренности. Не пытайтесь убедить меня в желании развлечься таким способом, я уверен, что он способен найти немало других возможностей, не настолько ужасающих и куда более приятных для всех чувств. У него была вполне определенная цель, которую он так и не сообщил. Несмотря на все наши усилия не сообщил. Это был именно ритуал, описания которого мы не нашли в библиотеках Высокого города и в университетских библиотеках других городов. — Многократно повторенный, — пробормотала полковник Лоринн. — Увы, — согласился инквизитор. Она прямо посмотрела на него, он протянул ей прошение, составленное прямо на столике в беседке. Она внимательно изучила его и фыркнула, дочитав до конца. — Эффективны, как всегда, мэтр Уно, э? — усмехнулась она. — Ну угрозами-то меня не напугаешь, да и где вы другого на мое место найдете. — Какое отношение мы имеем к тем, кто подбирает людей на ваше место? — кротко спросил инквизитор. Полковник Лоринн села за стол и потянулась за самопищущим пером, которым за несколько минут до этого пользовался Уно. — Ох, сейчас вы попытаетесь меня убедить, что храм и храмовая инквизиция не имели никакого отношения к тому, что для него была выбрана именно моя тюрьма, что она получила из имперской казны суммы, которых хватило не только на соответствующую реконструкцию, но и на особым образом подготовленных служащих, которые при прочих равных обстоятельствах и смотреть в нашу сторону побрезгали бы. — Она размашисто написала на прошении: «удовлетворить» и подписалась. — И что храм не имеет никакого отношения к тому усердию, с которым они уговаривали меня занять это место. — Имперские службы всегда относятся с похвальным вниманием к нашему мнению, полковник, — кротко ответил инквизитор, иронично улыбаясь. Она подняла голову, заметила эту улыбку и нахмурилась. — И храм рад, что вы нашли применение вашим талантам. А также что ваши таланты оцениваются по достоинству. — И как с этим соотносится ропот казначейства? — поинтересовалась она, вставая. — Напрямую, — широко улыбнулся инквизитор. Лоринн широко улыбнулась. — Чем мощнее талант, тем сильнее ропот, э? Крючкотворы хреновы, после восьми лет все еще исходят на понос. Дайте мне пять минут, я переоденусь. Как вы прибыли? — На рикше. Я его уже отпустил. — Он сел на скамью и подтянул к себе прошение и перо. — Хорошо. Поедем на моей коляске. Через пять минут инквизитор Уно ждал ее у ворот. Она энергично подошла к ним и открыла. Самоходная коляска уже стояла на улице. — Жалованья директора тюрьмы хватает и на такое чудо магмобильности? — вежливо поинтересовался инквизитор. — Этого директора этой тюрьмы — да. За остальных не поручусь, возможно, они… изобретательны иным образом. — Она уселась вперед, рядом с водителем. Инквизитор с удовольствием забрался назад, под крышу, на пухлый диванчик. Его укол был не совсем оправдан. Самодвижущиеся коляски давно не были чем-то необычным. Лет семьдесят-восемьдесят назад они были диковинкой, встретить их можно было разве что на шестом круге, где обитали самые богатые люди, или в столицах очень богатых провинций с крупными университетами. Эта же была медленной и простенькой, трехколесной, и сзади места только-только хватало для двух людей, она была отделана удобно, но без особой роскоши, едва ли на ней можно было разогнаться быстрее, чем в грузовой повозке, запряженной двумя четырехлапыми ящерами, и ее будничное обслуживание стоило куда меньше, чем уход за двумя упряжными животными. Инквизитор допускал, что полковник Лоринн вполне могла управлять ею сама — он был отлично осведомлен о ее способностях, и некоторые из них были как раз связаны с механикой; тогда коляска превращалась в отличную возможность по пути обсудить дела без посторонних ушей, чего не сделать при кучере. Сейчас, правда, они в молчании ехали к шахте. Полковник Лоринн угрюмо смотрела перед собой; инквизитор просматривал схемы. Круг сдвинулся чуть больше, чем рассчитывал инквизитор, и им пришлось поискать кабину, в которой он поднимался. Но служка в ней сдержал обещание, дождался их, и инквизитор молча протянул ему двойную против подъемной плату. Тот долго колебался, но наконец решился и спрятал деньги. — Спускаемся в нижний город. Если справишься за час, получишь еще сверху, — распорядился инквизитор. — Нижний город? — эхом повторил служка, круглыми глазами глядя то на него, то на Лоринн в мундире прокурорской службы. — У тебя ведь есть пропуск туда, так? Вот и воспользуйся им. Там меня дожидаться совершенно необязательно, — сказал Уно, усаживаясь и кладя папку на колени. Служка стушевался под тяжелым взглядом Лоринн и принялся закрывать двери. Лоринн села рядом с инквизитором. — Странную капсулу вы выбрали, чтобы добраться досюда, — заметила она, скрещивая руки на груди. Он усмехнулся и разложил на полу перед собой плащ; помещение оказалось разделенным на две части. — Напротив. Это очень удобное помещение. Оно легко делится на две части, он не слышит нас впереди, мы можем говорить без опасения, сидя у этой стены, — ответил инквизитор. — Немного бытового колдовства, и мы ограждены от любопытных ушей. Лоринн перевела взгляд с него на служку, стоявшего у двери спиной к ним. — Он трепетал от страха с одним мной за его спиной, он будет в ужасе вспоминать этот спуск из-за вашего мундира, полковник, — усмехнулся инквизитор. — И к чему это? — спросила она. — Вы удивите меня и скажете, что вас совершенно не интересует, что именно произошло? — Ну уж нет, — покачав головой, решительно возразила она. — Вот видите. — Инквизитор достал из папки первый лист с чертежом.