Враг коленопреклоненный

Через три дня ящики с уликами, папки с протоколами допросов и осмотра были отправлены в управление прокуратуры. Прибыл саркофаг для тела и был усилен стараниями Уно и его коллег, чтобы не случилось ничего не столько с самим трупом, сколько с окружением: несмотря на то, что Уно и Эль с Альде были уверены, что труп был полностью отделен от магической матрицы, они предпочли лишний раз обезопаситься. Их чрезмерная осторожность еще и потому была объяснима, что впервые им пришлось иметь дело с не иссякшей полностью матрицей, и, учитывая, что они по-прежнему не до конца понимали, как именно она работает, невозможно было с абсолютной уверенностью сказать, что допустимо считать неизвестный ритуал завершенным и неспособным причинить никакого зла вступающим — даже случайно — с ним в контакт людям. Помимо обычных хлопот, связанных с перевозкой тела, вдобавок к опасениям — необычным, если вспоминать опыт всех троих с предыдущими случаями, помимо неуверенности, верны ли опасения и по отношению к правильным угрозам ли возникли, не проглядели ли они чего, не недооценили, Уно вынужденно боролся с собой. Он старательно заставлял себя забыть о своей попытке приблизиться к матрице ближе допустимого здравым смыслом и собственной осторожностью, которая едва не кончилась для него чем-то очень нехорошим. Уно даже не был уверен, что все завершилось бы достаточно быстро; скорее, его последние часы были бы наполнены невероятными мучениями, вырваться из которых у него не было бы возможности. Впрочем, чем больше они занимались этими случаями, тем больше крепло его убеждение, что его ждала бы не смерть, а нечто иное. Что именно — Уно боялся предполагать, подозревал, что его воображения не хватит, что для того, чтобы представить не только мгновенный отпечаток того, чему именно свидетелями они становились, но и то, что привело к этому, и для чего это создавалось. И эти размышления, страхи, в которых он не желал признаваться себе, возвращали Уно к необходимости обратиться к мэтру Мондалару с прошением о приложении всех усилий, чтобы оказалось возможным привлечь к участию архуса Артрира. Мнение Мондалара на этот счет, кстати, сбивало Уно с толку. Мондалар знал, что Семирогий жрец был уверен в способности Артрира помочь им, но не сомневался и в крайне неприязненном его к Артриру отношении. Это все тянулось еще с тех славных дней, когда храм пытался не допустить прославления теорий Артрира, сначала молодого, дерзкого, затем известного во всем мире ученого, которого охотно читали, не менее охотно ругали и старались подражать. Артрира не любили коллеги, считали заносчивым ублюдком ученики; он сам не упускал возможности подтвердить свою репутацию, не оставил привычек в заключении, и Уно имел удовольствие в полной мере насладиться на собственной шкуре, что мнения о нем вполне обоснованы. Если верить слухам, в императорской семье у него были как страстные поклонники, так и яростные неприятели, но он был Вальдором, он входил в храм, прикасался к священным артефактам семьи, и одно это делало его неуязвимым для многих наказаний. Артрир вполне заслужил наказание; спроси кто Уно, не слишком ли суровы условия, в которых его держат, и он не раздумывая ответил бы: еще и мягки, а куда лучше было бы казнить, когда страсти вокруг Артрира бушевали не на шутку. Но это невозможно было делать: решение о казни должен был принимать император, а он не желал уничтожать члена собственной семьи, как бы порочен тот ни был — даже по меркам не особенно плодородного Вальдорана семья императора была очень скудна на потомство. Уничтожать одну из ветвей его не желал прежний император, едва ли юный Констант осмелился бы на такой решительный шаг. Это было очевидно мэтру Мондалару, но не менее ясным оставалось его крайнее нежелание приносить на рассмотрение императору или его ближайшему кругу то дело, которое беспокоило инквизицию уже не один год. Как бы это выглядело: Мондалар прихватывает ходатайство Уно о привлечении Артрира к расследованию и идет либо к Семирогому за письмом, либо без его заключения прямо к одному из приближенных императора. Представлять это он наверняка будет со многочисленными оговорками, значительная часть которых окажется по сути напоминанием об опасности, которую Артрир представляет для охраны, для случайных свидетелей и шире — Вальдорана, потому что случись что непредвиденное, едва ли удастся сохранить это в тайне. С другой стороны, обсуждение каких бы то ни было успехов расследования, а точнее их полного отсутствия с Мондаларом непременно переходило на разговор о том, насколько полезен может оказаться Артрир, если вдруг по странной прихоти захочет помочь им. Уно подчеркивал многократно, что даже если Артрир никак не может представлять, что именно за человек или люди стоят за преступлениями, то хотя бы укажет, на какие именно группы людей следует обратить внимание, что именно искать. И была еще одна вещь, на которую Уно возлагал особенную надежду. По большому счету, ему было не слишком важно вовлечение Артрира в изучение теоретических основ применяемого в преступлениях колдовства: в распоряжении инквизиции находился весь архив Артрира; куда важнее были умения его, а Артрир умел многое, он гордился тем, что лично участвовал в неких опытах, с удовольствием, с примечательной надменностью рассказывал о том, как не только строил матрицы, но и входил в них, как работал с живыми объектами, когда те находились в центре матрицы — что в официальной науке считалось смертельно опасным, если допустить в качестве некой сумасшедшей и неправдоподобной версии, что таковое в принципе возможно. Уно попытался однажды, и дело едва не кончилось для него плачевно; отчего-то он подозревал, что Артрир мог немало ему поведать, если бы вдруг возжелал. Труп был подготовлен к перемещению на седьмой круг, вопреки воплям полицейского начальства о крайней опасности этого мероприятия; Уно не спорил с ними насчет опасности, не слишком стремился успокоить или разубедить в том, что они себе напридумывали, хотя и подозревал, что с куда большей вероятностью причиной воплей было желание полицейского начальства не выпустить из рук окончательно все связи с этим делом. Его куда больше занимало желание определить, насколько матрица, которую они с Эль и Альде закрепили в статическом состоянии, опасна для квартала, района и круга. Не окажется ли, что структуры, которые то ли по усиливаемой невежеством дерзости, то ли по целеустремленности, помноженной на знание, создавал таинственный человек, могут повредить магические сети Высокого города. Эль долго молчала, когда он поделился с ней своими соображениями, затем рассчитывала вероятность подобного. По ее прикидкам выходило, что возможность таких событий малозначительна; правда, тут же Эль делала оговорку: если исходить из той информации, которой они обладают. Ее же, информации этой, было крайне мало для аргументированных выводов. Так что Талуин Уно снова спускался под горизонт, пил кофе с полковником Лоринн и сравнивал с ней схемы матриц, которые показывал в прошлый раз и которые принес на этот. — Я бы сказала, что их созданием руководило одно лицо, — медленно, осмотрительно подбирая слова, говорила Лоринн. — Структура похожа, логика создания тоже, даже вот это отношение к сложности матрицы — она усложняется по схожим принципам. Предположу, что если бы довелось проследить за ее динамикой, скорее всего, подтверждение было бы вполне очевидным. Я позволю себе также заметить, что если пытаться сопоставить эти два случая, то вовлечены в них были скорее разные люди, потому что многие узлы отличны, и даже как они объединяются, тоже очень неоднородно. Если позволите спросить, мэтр Уно, схожа ли участь жертв в этих случаях? Уно усмехнулся и кивнул: — Они закончили одинаково, мэтресса Лоринн. Но вас интересует явно иное. Я бы сказал, что последний случай был более краткосрочным и интенсивнее. Если это имеет смысл. — Иссушение жертвы проходило куда быстрее, — пробормотала Лоринн, подтягивая к себе схему. — Они сложней, тут совершенно очевидно, что секта набирается опыта. Уно поднял на нее изучающий взгляд, но поправлять ее или запрещать использовать такие определения не стал. — Сама матрица куда прожорливее, причем не за счет самих блоков, а из-за направленности собственного развития. Я, правда, не могу понять, где в ней векторы, которые как раз способствовали более мощному извлечению энергии и ее преобразованию в нужную форму. Лоринн подняла взгляд на Уно, по-прежнему смотревшего на нее с подчеркнутым любопытством, замолчала и отодвинула схемы от себя. — Прошу прощения, что вмешиваюсь не в свое дело, мэтр Уно, — пробормотала она, не очень успешно пряча замешательство и нечто, бывшее куда ближе к страху, чем она готова была признать. — Принимается, мэтресса Лоринн, — скупо улыбнувшись, ответил Уно. Взгляд его оставался тяжелым, изучающим, оценивающимся, как у ящера, наполовину переварившего сытный обед: расценивать теплокровного перед ним в качестве ужина или все-таки приятно пообщаться. — Могу только сказать в качестве признательности, что мы делаем все возможное, чтобы вы получили возможность немного позже принять нескольких людей, напрямую связанных с этими случаями, в свою ответственность и с полным правом считать их своим делом. — Рассчитываю на это, мэтр Уно, — откликнулась она, поднимаясь. — Позволю себе небольшое замечание, мэтр. Вы наверняка ознакомились с моими отчетами, знаете, что я считаю возможным перемещение определенного узника на седьмой круг, основываясь на его поведении в последнее время. Многие случаи не были учтены, когда готовился этот отчет, иначе мне пришлось бы делать иные выводы и противиться вашему желанию. Я хотела бы отметить, что мне оказалось куда проще подбирать аргументы теперь, и узник старательно следит за тем, чтобы у меня и дальше не возникало никаких затруднений. — Я ценю вашу откровенность, полковник Лоринн, — добродушно откликнулся Уно, поднимаясь вслед за ней. — По возможности я буду обращаться к вам за дополнительными сведениями и помощью. — Всегда готова помочь прокуратуре и вам лично, мэтр Уно, — ответила на это Лоринн, изучая его, пытаясь оценить, насколько он искренен. Она провожала Уно взглядом, пока он не скрылся за первой из многочисленных дверей, и осталась стоять, задумчиво покусывая губу изнутри. Чувства, переживаемые ею, были далеки от обычного любопытства; куда больше в них было беспокойства и неуверенности в себе, в службе, в которой она состояла далеко не первый год, и с ними переплеталось уважение, помимо ее желания превращавшееся в благоговейное почтение, по отношению к Финниану Артриру. Он, всегда действовавший в одиночку, без каких бы то ни было симпатий говоривший о самых успешных, самых знаменитых ученых своего поколения, с чем-то, лишь отдаленно напоминавшим внимание, отзывавшийся об архусах прошлого, был в состоянии создать нечто, только незначительно уступавшее матрицам, над созданием которых по убеждению что Уно, что самой Лоринн трудился не один человек. Точно так же предназначение этих матриц наверняка не было особенной тайной для него; не удивляло ее, что Артрир не спешил делиться своими соображениями на этот счет. Торг в Вальдоране не приветствовался так, как в Гойтере, да даже в Таниго — в этих землях обсуждение цены и условий продажи могло превращаться в публичное действо, привлекавшее многих людей, вызывавшее оживленные обсуждения и побуждавшее многочисленные советы; собственно, в разных землях Вальдорана, в Высоком городе на его разных кругах к торгу относились по-разному — на седьмом допускали сдержанную увлеченность им, при этом тщательно следили, с кем торгуются, чтобы позволить приятелям получить некоторую выгоду, а неприятелей ее лишить, на верхних уровнях шестого, где много было как алчных до успеха художников, актеров и поэтов всех мастей, так и купцов, торги, а точнее обсуждение всевозможных договоров выливалось в ожесточенные бои, что, впрочем, в полной мере соответствовало предварявшему их поведению: народ, обитавший там или стремившийся обосноваться на этих уровнях, был алчен до успеха, восполнял недостаток таланта невероятной живучестью и изворотливостью, а торговые люди в любом случае развивали в себе способности к торгу в невероятной степени — тут уж либо выживай, либо тебя сбросят на землю прямо с края круга. В кругах, к которым относился Финниан Артрир, торг не считался чем-то особенно недостойным; в семье, к которой он относился, все же смотрели с легким пренебрежением на попытки иных людей выторговать себе нечто на полфунта лучше. Возможно, впрочем, после многих лет в многократно отгороженной от внешнего мира, созданной таким образом, чтобы из нее просто некуда было сбегать, камере, Артрир мог иначе оценивать осторожные и очень скупые попытки прокуратуры предложить ему некие послабления. Возможно, он представлял получше Лоринн, что именно ждет его в обмен. Легко было представить, что нынешнее пребывание могло показаться ему блаженным временем — о способностях инквизиции добиваться ответов ходили очень осторожные слухи. Долгий путь через многочисленные пункты контроля и безопасности остался почти незамеченным: Уно был погружен в размышления, возвращался к словам Лоринн, почти в полной мере совпадавшими с собственными, пытался прикинуть, обращался ли к ней кто-то из ближайшего окружения Мондалара с желанием уточнить, действительно ли возможно рассчитывать на благоразумие Артрира и его желание сотрудничать в обмен на некоторые не определенные далее послабления в такой степени, чтобы подготавливать его перемещение из нижнего города в бункеры прокуратуры. Он не видел отчеты Лоринн, не мог читать и вынужден был опираться только на ее слова. Она утверждала, что высказывала мнение о благоразумии и готовности сотрудничать, всячески подтверждаемым смирным поведением Артрира, но многое зависело от ее слов, случайно оброненных в разговоре с высшими чинами, которым предстояло заниматься его транспортировкой, и они могли растолковать случайно оброненные или неточно оформленные фразы как угодно. Многое зависело от настроений Мондалара, от видений, которые могли посетить Семирогого жреца, которому тот был всецело предан. Или — глава рода Вальдоров, юный император, благословленный небесами, но совершенно лишенный опыта, мог возжелать знакомства с дальним родственником либо захотеть проявить снисходительность к нему, а мог, в зависимости от настроений в его окружении, решить, что Артрир, дальний родственник Вальдоров, находящийся в тюрьме под особым наблюдением, слишком опасен для совсем слабой его власти, и воспротивиться этому предприятию. Или сам Артрир решить, что цена, которую ему предстоит заплатить за несколько мгновений очень ограниченной, обремененной многочисленными оговорками и условиями свободы, слишком велика даже в сравнении с нынешним его незавидным положением — и Уно, как ни странно, мог понять это. Он в который раз сидел в камере Артрира, глядя на него, владеющего невероятными способностями, которые не удавалось полностью нейтрализовать всеми ухищрениями Лоринн и ее подчиненных, инквизиции и храма, рассеянно удивляясь, что тот сохранял вполне благодушное настроение даже в том незавидном положении, в котором находился. Более того, он казался оживленнее, чем до этого. После привычных приветствий, после многочисленных предупреждений Уно, которые походили на угрозы, он спросил: «Что, снова всемогущая инквизиция оказалась бессильной?». Уно внимательно посмотрел на него: Артрир сидел, полусогнувшись, его руки были завернуты назад и подвешены на кандалах, одеты в металлические перчатки, чтобы лишить его возможности делать какие-либо жесты пальцами, и на голове у него была маска, полностью и очень тщательно закрывавшая глаза. Он был тощ, казался еще изможденнее, чем в предыдущий раз; Уно не мог не думать, что Артриру нужна будет поддержка, едва ли он сможет идти самостоятельно. Это казалось разумным, когда он находился в тюрьме. Это могло оказаться препятствием при том предприятии, которое собирался провести Уно. — Вынужден порадовать вас и подтвердить это, архус, — невесело усмехнувшись, признался он. — Я позволю себе крохотную долю искренности, дражайший магистр Уно, и опровергну ваше недоброе мнение обо мне. Это едва ли не единственный случай, который я могу себе представить, когда неудачи инквизиции озабочивают меня. — Улыбка на лице Артрира была кривой, и он всем своим видом выражал, как неохотно признается в этом. — Могу представить себе. Хуже этого только мое признание необходимости выпрашивать у вас щепотку доброй воли и согласие помогать нам. — Небеса с вами, милейший, пусть будет ваша правда, — охотно согласился Артрир. — Так с чем вы прибыли на сей раз? Уно посмотрел в сторону открытой двери, за которой находились охранники — вне слышимости, и он проследил за этим, но так, чтобы при необходимости успеть на помощь ему, буде Артриру взбредет в голову как-то воздействовать на него. Сомнений в правильности и достаточности мер безопасности не было, но Уно нуждался в некоем привычном движении, чтобы получить возможность еще раз подтвердить себе, что прав, что ничего не пропустил и не расскажет ничего лишнего, что могло бы быть обращено против него. — Мне в охрану ставят созданий, в лучшем состоянии и при самой благоприятной раскладке способных на те убогие действия, что и не самые хитрые ящеры, магистр, — негромко произнес Артрир. Уно показалось — он был уверен, что расслышал в этих словах насмешку, презрение и высокомерие, которые позволить себе не мог, особенно в этой камере, в этом обществе. Артрир же продолжал, и улыбка хорошо угадывалась на его лице: — Потому что если мне вдруг возжелается воздействовать на них самым неприятным для начальства сей крепости образом, подчиняя и порабощая их мысленные процессы, следует соответственно лишить меня этой возможности самым надежным способом, приставив ко мне людей, в чьих головах не содержится ничего, на что можно воздействовать. Подозреваю, что слова, услышанные в допустимом от них отдалении, они будут способны различить, но едва ли будут способны сохранить в памяти эти наборы звуков, полностью лишенные смысла. Уно внимательно смотрел на него: голова Атрира была чуть склонена — он, казалось, прислушивался. Но не к тому, что происходило в камере, а за ее пределами. Глаз его не было видно — не могло быть видно, но, казалось Уно, лицо его было безошибочно обращено к нему. — Удивит ли вас, если я скажу, что мы обнаружили еще один труп? — немного помолчав, произнес Уно. — Нисколько. Если позволите, выскажу, впрочем удивление, что вы обнаружили его скорее привычного. Обычно между вашими визитами, вызванными подобными прискорбными случаями, проходил не один месяц. Артрир звучал сочувственно, самую малость печально, словно припоминая грусть, с которой он дожидался посещений — объяснимо редких, на которые решались избранные люди, а их понятным образом становилось все меньше. Уно только хмыкнул, не испытывая никаких чувств, отказываясь переживать оскорбленность или уязвленость, разве что чуть развеселившись. — Не вам ли я обязан этим, архус, — пожав плечами, откликнулся он. — Не вы ли пытались намекнуть мне, в чем может заключаться особенность магии, творимой в этих ритуалах. — То есть вы установили со значительной степенью достоверности, что ритуалы все как один предназначены для одного? Похвальная расторопность. Уно снова отказался негодовать. — Признаюсь, мы столкнулись с нечто настолько необычным, что не можем понять, для чего именно существует ритуал, с трудом понимаем, как именно он действует и куда направлен. — Он уперся головой в каменную стену, и неприятный, чрезмерный холод камней пока еще ощущался удовлетворительной прохладой. Времени до того, как затылку станет неприятно холодно и сыро, должно пройти всего ничего, Уно не особенно обращал внимания на такие мелочи, но не желал бы провести в этой камере времени больше необходимого. При этом ему все меньше удавалось игнорировать собственную беспомощность: увести Артрира в сторону от занимавших его вопросов получалось с очень большим трудом, положение усложнялось и нежеланием архуса потом отвечать на вопросы Уно, то ли в качестве ненавязчивой мести, то ли наказания. — Похвальная откровенность, — насмешливо отозвался Артрир, отворачиваясь, склоняя голову и поводя плечами, словно показывал, что дальнейшие слова его не могут интересовать. Уно понимающе усмехнулся. — Впрочем, архус, не скажу, чтобы желание разобраться в назначении ритуала является для нас первостепенным. Куда важнее предотвратить новые случаи. Для этого нам нужно определить инициатора, само же понимание цели ритуала хорошо ровно в той степени, в которой оно поможет предотвратить иные случаи с иными действующими лицами, — неторопливо говорил Уно. — Я не сомневаюсь, что мы преуспеем. В вашем случае у нас ушло не одно десятилетие, но тем не менее я говорю с вами далеко не в служебных покоях в академии. Артрир поднял голову, изображая интерес: — И как же новые случаи, магистр? Вы сможете спокойно спать ночью, зная, что где-то матрица иссушает еще одну жертву? Уно пожал плечами, как если бы Артрир мог видеть его. — Издержки службы. В любом случае, весьма многим людям кажется невероятным, что в случае, столь похожем на… хм, ваши прежние развлечения именно вы можете оказать помощь. Возможно, решающую. Мне все тяжелее убеждать заинтересованных… влиятельных лиц в том, что вы благоразумны, услужливы и помогаете куда больше, чем кажется людям, знакомым с делом только косвенно. Не беда ли? Я-то сам в этом не сомневаюсь. Но другие, архус, другие. — Я не знаю, кто мог бы развлекаться подобным образом, мессир Уно, — с неожиданной злостью ответил на это Артрир. — Даже если предполагал бы, не уверен, что позволил себе без достоверных улик указать вам на некое лицо. Более того, стараниями вашей службы я давно уже лишен доступа к новым достижениям в науке, даже сплетням в ней же, самым несуразным слухам, так что тут я совершенно бесполезен, любой секретарь на второстепенной кафедре академии снабдит вас куда более обильными сведениями. Уно воспользовался краткой паузой в словах Артрира, чтобы произнести: — Меня интересует все, что кажется вам важным в этих матрицах. Академия оказалась скорее бесполезной, попытки привлечь ведущих специалистов к анализу матриц были куда более бессмысленны, чем крайне скудные сведения, которыми вы делитесь со мной с такой неохотой. Но даже это не было бы для меня решающим. То, что вы умеете, архус, я рассчитываю на то, что вы умеете. Но, еще раз повторю, мне нужно хоть что-то, чтобы убедить начальство в вашем благоразумии. — Неужели начальство еще не высказало вам, что думает о вашей затее? — после смешка полюбопытствовал тот. — Оно отказывается принимать решение. Возможно, после последнего события изменит свое намерение. К сожалению, не могу предсказать, в какую сторону уклонится путь. Уно наклонился вперед и уперся локтями в колени. Ему все отчетливее казалось, что его ноги обвивают стальные канаты, подобно змеям стремящиеся вверх. Они же сдавливали голову и сжимали пальцы. Освещение в камере было тусклым, Уно не удавалось разглядеть, наливались ли пальцы кровью, которой не было пути к сердцу, или это всего лишь иллюзия. Ему не удавалось разглядеть, становятся ли ноги тоньше, сдавливаемые неведомой силой, или это всего лишь некое психическое воздействие извне. Голос тоже не повиновался ему, слова застревали в гортани, язык разбух и заполнил весь рот — или это точно также было наведенное переживание. — Попробуете обещать, магистр? — вкрадчиво спросил Артрир. Уно только и смог, что покачать головой. Тот вздохнул, и словно оковы разжались, Уно мог дышать, шевелить языком, двигать кадыком и ощущать тело. Он перевел взгляд на Артрира — тот удовлетворенно улыбался. — Я делаю все возможное, архус. Но у меня подчас складывается ощущение, что вы стараетесь, чтобы я не преуспел. Артрир долго молчал. По его губам скользила задумчивая, меланхоличная, насмешливая, грустная, натянутая улыбка — Уно не мог определить, чего в ней больше. Или это ему казалось в неверном, тусклом желтоватом пламени магических светильников, или Артрир действительно переживал все эти эмоции, а может, просто показывал их Уно, желая сбить его с толку или расположить к себе, заставить почувствовать жалость или нечто подобное. — Я всего лишь не пытаюсь побороть мои сомнения, что мое поведение, сколь угодно благопристойное и покорное, убедит не столько даже вашего главу, как его там по имени… Таир Мондалар, но и позволит храму довериться ему, милейшей мэтрессе Лоринн в ее заверениях о моем благоразумии, и вашим просьбам. Мою судьбу всегда решал и будет решать храм, а с его стороны ничего, кроме величайшего недоверия мне нет резона ждать, — ответил Артрир. Пауза перед именем Мондалара была не совсем искренней, в этом Уно не мог сомневаться. Наверняка, несмотря на попытки полной изоляции, до Артрира доходили какие-никакие слухи и сведения, особенно касавшиеся иерархии в его заключении. Указывала ли эта пауза на его пренебрежительное отношение к Мондалару, и содержалась ли в этом отношении хоть капля почтения, а, возможно, на это как раз не стоило рассчитывать, или же за его словами скрывалось нечто куда более личное, можно было только предполагать. Мондалар, бесспорно, был одним из многих сотрудников прокуратуры, благодаря которым были собраны достоверные подтверждения преступлений Артрира, подготовлены к судебному разбирательству; Мондалар же активно участвовал и в подготовке заключения, но едва ли это было причиной отношения к нему Артрира. Семирогий и иные жрецы пониже саном, почтение к которым, граничившее подчас с благоговением Мондалар никогда не скрывал — против них, скорее всего, обращена была неприязнь Артрира. — Храм понимает важность вашего участия в этом расследовании, — заметил Уно, механически сплетая и расплетая пальцы для лучшей концентрации, сам же неотрывно следя за Артриром. Улыбка на губах Артрира стала отчеливее — насмешливее, и в ней проступило издевательское понимание. — Это угрожает храму в первую очередь, м, дитя? Или храм был настолько расторопен, что слухи о беспомощности своей гончей собаки задыхались на корню, не распространившись за пределы избранных кабинетов в полицейских участках? — Мы, наши коллеги и храм уверены, что в этих преступлениях нет религиозной подоплеки, по крайней мере, в степени, ненамного превосходящей ее в убийствах, совершенных вами, — хладнокровно ответил Уно, пытаясь рассмотреть иные чувства за привычной уже снисходительной усмешкой. — Тем не менее, имеют место жертвоприношения, по заявлениям всех этих тупиц. И этим словам придавался этакий кровожадный оттенок, тем более явный, чем тупее оратор. — Вы готовы заверить меня, что цель, к которой стремились вы и теперь эти люди, никак не будет противоречить смыслу существования храма и жрецов? Артрир долго молчал. — Хотел бы я сказать, что не понимаю, о чем вы говорите или к чему клоните, — наконец произнес он, опустив голову и попытавшись изменить положение тела хотя бы немного. — Храм существует, чтобы процветал Вальдоран. Храм существует, чтобы защищать Вальдоран и землю. Храм существует, чтобы смотреть в будущее Вальдоров и предупреждать любые события, могущие им навредить. Тут куда меньше религии, если сравнивать с тем же Гойтером или… небеса, да даже с Таниго, та ледяная кукла на вдовьем троне не даст соврать. Она наверняка до сих пор не привыкла ко власти жрецов и отношениям с ними коронованных Вальдоров. Храм, если хотите знать мое мнение, куда больше занят делами в иных, тонких сферах, чем заботит церкви в иных краях, и, наверное, недаром так. — Ваши упражнения были разве направлены не на постижение этих иных, тонких сфер, архус? — спросил Уно, не меняя голоса, стараясь не звучать вкрадчиво и ни в коем случае не поспешно. Правда, Артрир тут же хмыкнул понимающе и усмехнулся снисходительно. Помолчав, он сказал: — Я не могу сделать детальный анализ матриц, которые вы так старательно изучаете, Уно. Для этого схемы, которые вы подсовываете мне под нос, слишком неточны и приблизительны. Заведомо так, я полагаю. Чтобы не допустить слишком много развлечений в мою жизнь. Но я могу подтвердить — буде вы полагаете примерно похожее, — что храму следует очень внимательно следить за теми сферами, в которых они обитают. Опасность через них грядет именно посредством этих матриц. Настала очередь Уно делать паузу. — Исключительно их посредством, архус? — наконец полюбопытствовал он, неторопливо и не особенно скрываясь, делая пометки в блокноте. — Хотел ли я предпринять нечто подобное? Не думаю, Уно. Еще раз повторю, я не могу ничего утверждать о цели создания этих матриц, потому что мне под нос совались паршивого качества срисовки, сделанные на средненькой бумаге, и все это при отвратительном освещении, удручающем даже мои отвыкшие от света глаза. Но если Семирогий лис в Высшем храме не может отбиться от кошмарных видений о будущем, то вполне может быть, что он не так уж неправ. — Значат ли ваши слова, что вы будете готовы помочь? — На седьмом круге, Уно, не тремя верстами ниже горизонта? С возможностью выпрямиться во весь рост, видеть, ощущать не только сырость этих проклятых подземелий и дышать не этим проклятым серным воздухом? Да, я готов. — Речь идет о вполне определенной помощи, — счел нужным уточнить Уно, сам же вглядывался в его фигуру, выражение лица, чтобы угадать самые малозаметные отражения эмоций, которые Артрир мог переживать. — Я помню. — Артрир звучал совершенно невозмутимо и ответил без малейшего промедления и — как бы тщательно Уно ни вслушивался — колебания. — Просто напоследок. В качестве подтверждения вашего доброго характера и искренних верноподданнических настроений, — вкрадчиво произнес Уно. Артрир фыркнул и тихо засмеялся, словно наслаждаясь отлично удавшейся остротой. Улыбнулся и Уно. — Не будем спорить о такой малости и придираться к моим словам, архус. Я не настолько лишен вкуса, чтобы именно в таких словах описывать ваше поведение даже с целью убедить начальство, так что ваше самолюбие поцарапано не будет. Что меня всегда удручало в этой истории — так это невозможность определить следы. Никакие, мэтр Артрир, а на местах преступления хлопотали что дознаватели, что мы. Причем в ранних случаях я мог как-то объяснить отсутствие следов на долгое время, прошедшее с момента завершения ритуала до обнаружения трупа. Это в любом случае не особенно убедительно, но иных объяснений не находилось. В последнем же случае мы имеем дело со свежим совсем трупом, матрица все еще не истощила полностью энергетический запас, и при этом у нас нет никаких знаков, которые бы прямо или косвенно указывали на преступников. Ни на кого. Собственно, и на жертв тоже. Мы с огромным трудом установили личности нескольких, у нас на руках еще четыре совершенно древних мумии, предположительно образовавшихся в результате если не таких же, так подобных ритуалов, два относительно свежих трупа, и общее у них одно: личностные характеристики полностью разрушены. Гнилое бревно более уникально, чем они, по полену все же возможно определить, из какого леса дерево, но не по этим мумиям. Как это возможно? Артрир молчал. Уно собрался было задать несколько вопросов напоследок, как он произнес: — Это возможно. Матрица составлена настолько бездарно или, скорее всего, без учета расположения в доступном пространстве, с пренебрежением к изяществу, здравому смыслу и уважению, что готова разрушать и поглощать все. Возможно, с другой стороны, что в первых случаях это не было целью, а в последующих оказалось приятным побочным эффектом. Как знать. — Что именно в ней может действовать таким образом? — Я охотно поделюсь с вами своими соображениями на седьмом круге, — мягко улыбнулся Артрир. Уно хмыкнул и покачал головой. Через три часа небольшая кабина поднимала его на седьмой круг. Служка в ней был молод, справен, но не очень опытен, поначалу испытывал благоговейный ужас перед Уно, но когда кабина чуть не столкнулась с другими, зачертыхался, долго извинялся перед ним, а затем сосредоточился на управлении, совершенно забыв о пассажире. Уно такой расклад вполне устраивал, за несколько часов подъема можно было составить черновик доклада, подготовить записки Эль и Альде и сделать запись в собственном служебном дневнике. Уно глянул на стрелку, медленно двигавшуюся от 4 к 5, закрыл дневник и сложил поверх него руки. Кабина в который раз покачнулась: служка разминался с другими кабинами, и рычаги двигались под его руками резко, рвано; у него, казалось, не очень хорошо получалось предусматривать, как именно следует двигаться и куда будут направляться иные, значительно более крупные кабины. Уно понаблюдал за ним: служка чертыхался себе под нос, и натренированное ухо могло различить очень слабый северный акцент — было что-то в интонации и в особой, сухой манере выговаривать слова, хотя и прикрытое долгим проживанием в Вальдоране. Уно подумал было спросить юношу, но решил не делать этого: бедолага вполне мог испугаться и придумать себе самые ужасные объяснения для невинных вопросов. Иногда мантия инквизитора лежала на плечах тем еще бременем. Так что Уно открыл дневник, указал время и, немного подумав, написал: «А вполне может быть искренен, когда говорит, что не может сказать ничего определенного на основании материалов, предоставляемых ему. Он слишком давно изолирован от людей, чтобы каким-либо образом передать знания. Ученики из бывших — непохоже, пока не арестуем преступника, невозможно будет подтвердить/опровергнуть, но мне кажется, что главный из них/организатор/руководитель пока еще юн. Ранние случаи, которые удалось восстановить, могут подтвердить эту вероятность. Сначала матрицы куда грубей, примитивней, слишком просты, пусть эффективны, но явно не в пяти-шестимерном направлении, их в любом случае достаточно, чтобы совершить задуманное (успешно???) Последние скорее будут подтверждением более развитых способностей. Следует ли внимательней присмотреться к ученикам учеников? Но никто из них не занимается ничем подобным, они ориентированы на прикладные цели и удовлетворены незначительными успехами в академической среде. Будет ли А зол настолько, чтобы подсказать еще нечто?». Уно перелистывал ранние записи, чтобы убедиться, что не упустил что-то или его взгляд не исказился, не привык и не утратил наблюдательности. Мысли же его скатывались к предстоящим разговорам с Мондаларом и — по его же просьбе — с высшими жрецами храма. Возможно, попытка напрямую убедить их в необходимости привлечь Артрира пусть в обмен на незначительные послабления могла оказаться более успешной. Оставалось только понять, что именно приемлемо в разговоре со жрецами. Уверения в том, что эти случаи опасны в первую очередь для храма? Но как единичные случаи могут подточить могущество храма, привыкшего бороться с мощными ересями, часто поддерживаемыми из-за пределов Вальдорана? Попытка указать на огромную опасность, таящуюся в этих случаях — так Семирогий сам признавал, что не только осознает это разумом, но и получает многократные подтверждения в видениях. Едва ли кого-то из храма убедят заверения Уно в жарком желании сотрудничать — они-то могли неоднократно убедиться, насколько это не соответствует действительности. По возвращении Уно застал только Эль за столом. Она мрачно призналась, что не особенно продвинулась в расчетах, что даже то, что она смогла проверить, не соответствует здравому смыслу и математике. — Ты выглядишь очень неплохо для такого приятного путешествия в бездну, — заметила она, изучая Уно. Тот только пожал плечами. Подумав, признался, не особенно скрывая удивление: — Собеседник был удивительно снисходителен к моей компании. Никаких значительных последствий. — А результаты? Уно долго смотрел перед собой, в задумчивости покусывая щеку изнутри. — Он не сказал ничего, что мы бы уже не знали. Матрица составлена бездарно, полуграмотным идиотом, которому не место даже в академии, она плохо обособлена от внешней среды, не герметична совершенно, поэтому неудивительно, если помимо прямого назначения действует и по многим другим векторам. Понять бы одно, мэтресса Эль, уничтожается ли это или точно также перемещается в иные места. — Мы говорим об иных местах? — уточнила Эль, переводя взгляд с него на бумаги, разложенные на столе, и снова на Уно. Он внимательно посмотрел на нее. — Мы не можем не говорить об иных местах, Северина, — сухо отметил он, вставая. — Если это исчезло здесь, оно не может не объявиться где-то еще. Где именно? — Мы говорим о матрице, которая возможно — возможно, мэтр! — содержит пять или шесть измерений! — воскликнула Северина. — Это как минимум значит, что в нее могут быть включены два противоположных временных потока и, возможно, еще одно пространственное измерение. Она выдохнула. — Мы ищем любые сведения о странном поведении неких предметов или людей, в частности, исчезновение или появление. На территории Вальдорана, равно как и в пределах возможного на территории других стран, — подтвердил Уно, в задумчивости шагая по кабинету. Эль следила за ним, со все большей тревогой дожидаясь следующих слов. Он же не спешил говорить, все еще мерно вышагивал, сцепив руки за спиной и опустив голову. Наконец он произнес: — Собственно, даже последнее не сильно поможет. Случаи могут иметь место где-то в государствах, с которыми Вальдоран не сообщается совершенно. — Он остановился и поднял голову к потолку и тихо добавил — Или вообще где-то еще. И это было бы вполне в духе Артрира. — Это вполне может иметь смысл, — медленно произнесла Эль. — Нужно будет проверить. — Шесть либо больше измерений, возможно даже, совершенно лишенных временных осей. — Это невозможно, мэтр. Без временной оси не строится ни одна матрица. Уно опустился на стул и вытянул ноги. Потерев подбородок, нахмурившись, он сказал: — Чисто теоретически, Северина. Безотносительно к заключениям академии, храмовых теоретиков и наших экспертов. Вполне возможно создать нечто, некие блоки, способные преображать любую энергию в нечто относительно материальное. Течение времени, к примеру. Искажение пространства. Эль подтвердила негромким: «Так». — При большом желании можно неким сложным образом исказить пространство либо изменить течение времени, чтобы получить энергию. Достаточную, скажем, для совершения некого колдовства. — Уно прищуренно посмотрел на нее. — По большому счету, нечто подобное, но несколько иначе обращенное мы наблюдаем на примере выдающихся колдунов. Они-то очень даже способны обратить течение времени в пределах собственного тела за счет энергии извне. Тот же небезызвестный нам всем архус выглядит слишком свежо для человека, чей суточный рацион несколько, эм, жалок. Не имею ни малейшего представления, сознательно ли он действует или это привычная для него и неотчуждаемая установка, и прошу прощения, что не собираюсь уточнять это у него. Дабы не убедиться, что он способен сделать это и за мой счет. — Но в таком случае вполне можно объединить эти этапы воедино. Время-пространство преображается в энергию, которая затем преображается во время-пространство, но структурированное иным образом. — Эль смотрела на него, не мигая, Уно не сводил с нее взгляда. — Если рассчитывать время и пространство дифференцированно, то мы имеем, что мы имеем. — Тупик, — охотно подтвердил Уно. — Если предположить, что время и пространство — это нечто… — Единое, — с готовностью подсказал он. — …допускающее применение единых принципов… — Нет. Скорее, просто не нуждающееся в дифференциации. Представь это наполненным сосудом, к примеру, которому почти все равно, какого качества жидкость в него залита. Ее можно перелить в иной сосуд, и некоторые ее характеристики сохраняются, но никак не форма. Ей все равно. — Тогда и матрице совершенно все равно, что и откуда брать. Было бы у нее достаточно времени, она бы медленно иссушала все вокруг. То есть жертва в принципе не нужна. — Но жидкость ведь можно переливать разными способами и скоростями. Можно по капле, а можно мощной струей. Мы уже можем допустить с вероятностью, граничащей с абсолютной уверенностью, что создателю или создателям этого конструкта исключительно безразлично, что или кто оказывается в центре матрицы и какова будет его судьба. И точно также мы уверены, что матрица эта — очень энергоемкая дрянь. По капле — не вариант совершенно. — Тем не менее очевидны и попытки изолировать матрицу от внешнего мира, — напомнила Эль. — И мы вновь возвращаемся к архусу Артриру. Он очень любил проводить исследования по стабилизации всевозможных векторов. Иными словами, я могу представить, что ему ничего не будет стоить создать вот эту вот дрянь, предназначенную для этих целей, но извлекающую энергию из окружающего мира плевать с какой стабильностью, преображающую ее нужным образом и направляющую в ядро. Но мы имеем дело с очевидными неучами, которым до таких вершин очень далеко. — Что в таком случае возвращает нас к почти полной невозможности определить круг подозреваемых. — Их полон Вальдоран, — радостно согласился Уно, поднимаясь. Эль встала следом, подозрительно следя за ним. — Тебя это вдохновляет? — Возможно, этот аргумент убедит храм в необходимости привлечь особые средства, коль скоро привычные бессильны, — охотно пояснил он. — Не уверен, что с моей стороны разумно признаваться в собственном бессилии, но мы имеем дело с нечто совершенно неожиданным и незнакомым. Непредсказуемым. И… ускоряющимся. Становящимся все более опасным для окружающих. — Гиберт и я займемся твоей гипотезой. Она может оказаться очень жизнеспособной. Уно кивнул. Через три часа он излагал эти соображения Мондалару. Тот слушал его, полуприкрыв глаза, катая перед собой по столу карандаш и периодически издавая «мгм», звучавшее то задумчиво, то уважительно, то осуждающе. Уно, неожиданно для него самого, приходилось бороться с сонливостью, и едва ли это было связано с несколькими сутками, в течение которых ему удавалось вздремнуть только урывками. Было ли это какой-то незаметной подлостью со стороны Мондалара, он не знал, проверять не рисковал, отлично понимая, что любое его сканирующее колдовство будет отслежено, и едва ли Мондалар примет это с одобрением; возможно, впрочем, что усталость, помноженная на ритмичность звуков и движений, привела его в это состояние. — Нечто подобное вполне укладывается в видения пресветлых жрецов. Которые вызывают у них все большее беспокойство. Видения учащаются и становятся все более мрачными. Из них следует, что угроза собирается не только над Вальдораном, но и надо всей землей. Храму нужны результаты, Уно, — негромко говорил Мондалар. Его голос звучал мягко, даже вкрадчиво. На лбу Уно начал проступать холодный пот. — Мы делаем все возможное, мэтр. Все, что в наших силах. Я думаю, в качестве средства предупреждения мы можем распространить уже разработанные блоки, и их эффективность уже была подтверждена. Если вы дадите нам пару дней, мы рассчитаем изографу наиболее разумного их применения. Это не предотвратит дальнейших преступлений, я не осмелюсь заявлять ничего подобного, но время с момента совершения преступления и до обнаружения трупа сокращается до крайне малых значений. — С момента совершения преступлений, Уно? С момента завершения ритуала? Или с момента его начала? Уно отвел взгляд. — Мы подумаем о возможности конструировать сигнальные блоки таким образом, чтобы в кратчайшие сроки менять их, когда мы поймем, каковы указатели начала ритуала, — ответил он. — Пока же?.. — Пока же к завершению ритуала, если точнее, к той точке, в которой истощение жертвы почти прекращается, создается некое разреженное пространство, которое влияет и на защитные контуры вокруг матрицы. Блоки способны реагировать на них. По сравнению с предыдущими случаями, когда не было однозначно выявлено иных сколько-нибудь надежных характеристик, которые можно было бы использовать при разработке сигнальных блоков, это значительный успех. — Уно вздохнул и честно признался. — Возможно, нам повезет, и эти блоки смогут определить, что этот ритуал совершается. И не только полицейские, но и мы прибудем к его завершению, чтобы арестовать преступников. — М-да. По сравнению с первыми жертвами, которые доставались нам, когда проходил не один месяца, это действительно заметные успехи, — не без насмешки отметил Мондалар. Уно опустил голову. — Я доволен результатами, — счел нужным сообщить Мондалар и придержал карандаш. — Более того, я считаю, что если кто и способен добиться нужного инквизиции и храму результата, так это вы. Уно поднял на него мрачный взгляд. Мондалару не нужно было завершать свою реплику банальным: «но это может быть слишком поздно». Он отлично понимал это, и Мондалар был осведомлен. Так что он подтянул к себе конверт, склеенный из темно-синей плотной бумаги с гербом храма и пододвинул его Уно. — Пресветлый Семирогий приглашает вас, Уно, — негромко и торжественно сообщил он. — Благодарю вас, мэтр, — склонил голову тот. По лицу Мондалара скользнула усмешка, которая могла обозначать все, что угодно: что не его стоит благодарить, а Семирогий сам и давно следит за успехами Уно; что благодарность, высказанная столь сдержанно, граничит с неуважением — или, напротив, показывает величину уважения Уно не столько в отношении к Мондалару, но к тому положению, в котором тот оказывается почти помимо своей воли; что при любом раскладе не стоит забывать, кто именно является его начальником, и ни в коем случае не пытаться подобраться к высшим жрецам через голову Мондарала. Что разговор с Семирогим ни в коем случае не должен выходить за рамки того, о чем они только что говорили. Что для Уно это как бы не единственная возможность убедить храм в необходимости применения именно того вспомогательного средства, о котором он давно просил Мондалара — очевидно, что сам глава не желал брать на себя ответственность, хотя и готов был помочь любым приемлемым способом. Уно не особенно огорчался на этот счет, потому что очевидно было: прими храм решение содействовать о привлечении Артрира к расследованию, любые неудачи окажутся пятном на репутации не только Уно, но и — как бы не в первую очередь — Мондалара. В любом случае, это было значительным продвижением, думал Уно, готовясь явиться к Семирогому. Нито чистил сюртук и по обыкновению причитал, изредка прерываясь, чтобы уточнить: так в завещание Уно и его включил, не забыл? Так ежели чего случится, можно ли ему рассчитывать на посмертный знак благодарности и заполучить в личную собственность вон ту вазу и тот набор посуды, да и сковородка тоже больно хороша, ее бы тоже не мешало передать ему, Уно нужно переписать завещание, или он это уже предвидел и внес туда в прошлый раз? — Вы не зачастили в храм, хозяин? — мрачно спросил Нито, наливая квас. — И это говоришь мне ты, сующий на неделе свой длинный нос по меньшей мере в три часовни, — с готовностью откликнулся Уно. — Ну вы-то к моему носу чужой хрен не прикладывайте. В часовнях кто сидит? Простые жрецы, которым до рогов и не дослужить вовсе, они меня хрен бы забодали. А вот на ваш счет такое разве скажешь? Вот то-то. Уно только плечами пожал. — Да чего рогатых бояться. Куда опасней те, которые с клыками. А с ними и я связываюсь, только когда спина друзьями закрыта. Нито издевательски посмотрел на него, но промолчал. Уно натягивал на плечи мантию, медленно застегивал ее; Нито по обыкновению недовольно бурчал рядом, что все его труды не ценятся, чистое грязнится, шитое рвется, острое тупится, потому что его хлопоты как бы не на последнем месте оказывались в списке достойного уважения. — Вот уйду от вас в какой театр, буду людям искусства служить, они наверняка будут понимать толк в хорошем прислуживании, — чуть повысил он голос. Осекся и сказал: — Кстати, хозяин. Я тут что слышал. Был на рынке, там одна баба рассказывала. Покупает, значит, овощи в один театр, а там в художниках очень странный тип завелся. Ну, вы знаете, это такие, которые всякие хреновины рисуют. На этой, шторе тоже, или взаде где, там тоже шторы есть. Говорит, этот ящер молчит все время, только глазами зыркает. И все небо рисует. Еще с девкой одной из танцовщиц путался, так эта девка потом пропала. — Так может, беременная где прячется? — флегматично спросил Уно, внимательно глядя на него. — Может, и прячется, — охотно согласился Нито. — Опять же, зыркали вдвоем на небо, зыркали. Вздыхали-вздыхали. Довздыхались. Отчего нет. Правда, баба та говорит, что они больше на небо смотрели, чем… ну это. Лизались. Беседы вели всякие. Философические. Вы бы спросили его, куда девка сбежала. — Я с бабы начну. Ты любое слово перевернешь, так что от него ни звука верного не останется. А потом и его. — Спросите, — охотно согласился Нито. Уно с его слов записал, что за баба и в каком театре состоит, написал записку Альде с требованием допросить ее. Все это происходило под одобрительные вздохи Нито и наставления, как именно лучше ту бабу допрашивать: «поласковей, но пожестче. Еще бы хорошо пообещать премию, ежели поможет, она за такое дело враз все расскажет». Уно и это указал, запечатал письмо и велел доставить сразу же, что Нито обещал сделать непременно и наибыстрейшим образом. Через полчаса Уно стоял перед дверями в личные покои Семирогого. К нему подходил молодой еще жрец, высокий и светловолосый, и на его темно-зеленой мантии, на груди у ключиц были скрещены два рога. Голова его была без убора, волосы коротко стрижены, и он, кажется, совсем недавно подстриг бороду. — Магистр Уно, — невыразительным голосом сказал он. — Семирогий ждет вас. — Здравствуй, — почти не удивленный, произнес Уно. — Рад тебя видеть. Двурогий огляделся, вплотную подошел к нему и на ухо прошептал: «Сдохни». Затем он отступил и, не глядя на него, и продолжил все тем же невыразительным голосом: — Следуйте за мной. Он повернулся спиной к Уно и направился к двери. Почти у нее Уно догнал его и шепнул: «Куда прикажешь». Двурогий застыл настолько внезапно, что Уно налетел на него — и не смог удержаться, удовлетворенно хмыкнул. Двурогий отвернулся, гневно выдохнул и взялся за ручку двери.