Враг коленопреклоненный

Уно стоял рядом с изголовьем левого ложа — охранники приковывали к нему Артрира — и осматривал зал, в который раз пытаясь определить, все ли они предусмотрели, не проглядели ли нечто опасное, не пропустили ли каких-то уязвимых мест. Помимо неподвижно стоявших или сидевших жрецов, на чьих лицах царила совершенная безмятежность, совершенно спокойны были только Артрир и труп по правую от него руку; инквизиторы старательно скрывали тревогу, а с ним любопытство и что-то, до неприличия похожее на восторг — именно им были полны взгляды, обращенные на Артрира. Уно предпочитал не обращать внимания на нетерпеливые реплики, которые инквизиторы изредка бросали друг другу; он сам, а с ним Эль и Альде были полны беспокойства. Он не сомневался, что присутствовавшие многократно проверили и перепроверили все контуры, после проверок находятся в полной готовности, наверняка держат наготове несколько собственных матриц защиты, помимо совместных; он был уверен и в благоразумии Артрира — насколько это слово вообще применимо в этой ситуации. Глупо говорить о благоразумии по отношению к человеку, собиравшемуся погрузиться в голову трупу, чтобы восстановить его последние несколько часов или, если очень повезет, то и дней. Благоразумие, впрочем, касалось, в первую очередь, того, как Артрир воспользуется силой, к которой его допустили; Уно был уверен, что сама возможность провести уникальный опыт, а если повезет, так и не один, была для него куда важней, чем возможность выбраться за стены и навсегда избавиться от оков и всевозможных блокаторов, навешанных на него с невиданной щедростью. Тем более едва ли где-то там у него будет возможность провести этот опыт. Уно надеялся на это, чтобы занять мысли и не давать страху занять их. Эль время от времени обращалась с вопросами к Артриру, он отвечал ей малословно, голос его звучал сухо, натруженно, раздраженно, но его ответы удовлетворяли ее. Охранники по требованию Артрира проверяли ремни и кандалы, укрепляя их; чем больше они занимались этим, тем беспокойней становился Уно: если требуется столько предосторожностей, чтобы удержать его на месте, то к чему он готовится? Знает ли достаточно хорошо, чтобы требовать всего этого, или предполагает? А если знает, то что: как будет чувствовать себя, или — что именно чувствовала жертва? Артрир отогнал наконец охранников кратким: «Прочь отсюда», — и скосил глаза на Уно. Тот сделал несколько шагов, чтобы попасть в поле его зрения. — Я сейчас начну восстанавливать матрицу в шлемах, попутно активируя их и осно́вную матрицу. Выйдите за охранный контур и не вздумайте вмешиваться. Можете попить чаю, угоститься пирожными или что там подготовила вам служба снабжения в такой знаменательный день. Когда первичная люминесценция иссякнет, можете окликать меня. Не до того времени, милейший магистр, иначе получите два совершенно равноценных по структуре трупа. Спрашивать о моем самочувствии или о том, хороша ли сегодня погода, тоже не рекомендуется. Затем будьте добры брать себя в руки и преодолевать страх, чтобы войти в контур. И когда я говорю страх, это будет совсем не то милое ощущение, которое вы можете испытывать, забираясь, например, на крышу Хрустальной башни. Это будет нечто куда более мощное. То ли Уно пошевелился, то ли чувства Артрира уже были до предела обострены, но он хмыкнул: — Имеете представление? Тем проще. Вы знаете, с чем придется бороться. Советы давать остерегусь, подозреваю, что в этом случае каждый сам определяется со способами справиться с этим. У вас будет мало времени, чтобы задать вопросы. Во избежание недоразумений: я не сохраняю в своей памяти чужие воспоминания, мне эта шелуха ни к чему. Моя личность на короткое время прячется под чужой. Если от нее что-то осталось, разумеется. Вполне может статься, что чужая личность разрушена полностью, и это была просто приятная прогулка по остывшим углям. Так что потом я не смогу ни вспомнить, ни восстановить ничего. Все понятно? — Кроме одного, архус. Как вы собираетесь избавляться от чужой личности? Артрир отвел от него глаза, начавшие наливаться совершенной чернотой — Уно помнил ее по нескольким мгновениям в одном из подвалов, — уставился в потолок и пошевелил пальцами. На его лбу начал проступать пот, жилы на шее натянулись и с силой сжались челюсти. Он процедил хриплым голосом, в котором совсем мало осталось от Финниана Артрира: — Вы окликнете меня. А теперь прочь. Тяжело дышавшая Эль уже выходила за пределы контура; ее шаги были неуверенны, она держала руки поднятыми перед собой, как если бы опасалась неких преград. В ушах Уно зашумело, из груди выдавило весь воздух, и стало невозможно дышать; перед глазами поплыли пятна ослепительно ярких цветов, описания которым были только условно возможны, но за ними наливалась силой тьма, черная настолько, что казалось: за ней не существует ничего. За защитным контуром Уно смог перевести дыхание и потер глаза, не на шутку опасаясь, что глаза его пострадали от невесть откуда взявшегося давления. Как бы то ни было, даже поодаль от матрицы с Артриром и трупом, за старательно возведенными и поддерживаемыми щитами можно было ощущать нечто, вселяющее ужас — скорее, впрочем, пустое настолько, что готово было втянуть в себя все, что только прикоснулось к нему. Прокуроры старались держаться дальше от матрицы, при этом сами почти не осознавали этого; изредка они обменивались куцыми фразами, сообщая, что участок, за которым следят, в порядке и требуя подтверждения, что последние тоже. Жрецы все как один были напряжены, у трехрогой, руководившей их частью операции, выступил пот на лбу, она не произносила, шипела распоряжения: все ее силы уходили на то, чтобы удерживать их собственную матрицу. Если бы не колдовство, творившееся в центре зала, Уно и другим было бы бесконечно интересно посмотреть и по возможности что-нибудь присвоить из особенной магии храма и ее магической алгебры; сейчас же им приходилось бороться с сильнейшими угнетающими, наполняющими ужасом и безнадежностью чувствами, вырывавшимися наружу из матрицы. И ладно другие: Уно вынужден был оставаться совсем близко к ложам, на одном из которых лежал Артрир, и он подвергался ударам этого неведомого нечто в значительно большей степени. Ему-то смотреть было больно, и тем более сложно было видеть, что именно происходит за пеленой странного цвета, содержащего одновременно и все цвета, время от времени сливавшиеся в белый, и казавшегося лишенным всякого света. Мало этого, пусть в зале царила мертвая тишина, совсем редко прерываемая короткими распоряжениями Трехрогой или отдельными словами прокуроров, но на уши давило посильней оглушающего грохота. И не сразу, но все же даже сквозь подушку давления слуха Уно достигали крики Артрира: тот лежал, пристегнутый многими ремнями к тяжелейшему ложу из инертного камня, извивался, как если бы пытался избежать боли, и упрямо произносил фразы заклинаний. Иногда его хватало только на слог, и слово разрывал прямо посередине его очередной крик, и все равно Артрир заканчивал одно предложение и начинал другое. Пространство внутри щитов перестало существовать на несколько мгновений — или так показалось присутствовавшим. Все, что там находилось, то ли было покрыто кромешной тьмой, то ли исчезло куда-то, то ли было закрыто непроницаемой пеленой. Сердце Уно билось оглушительно громко, и удары были сильны настолько, что он пошатывался. Чтобы хотя бы на чем-нибудь сосредоточиться, он начал считать их. На девятнадцатом пелена начала редеть. Ослабли сети храмовой защиты, а вслед за ними и контуры, выставленные инквизиторами. Стало видно Артрира, обмякшего, редко и поверхностно дышавшего и тихо стонавшего. Уно заставил себя перешагнуть через границу защитной матрицы. — Ты слышишь меня? — тихо спросил он. Артрир смотрел вверх. Его глаза — радужка и белки — были черны. Он никак не реагировал на слова Уно. Тот подошел к трупу, нагнулся над ним и повторил: — Ты слышишь меня? Артрир выдавил звук, похожий на согласие. — Что ты видишь? — спросил Уно, глядя на него. — Ничего. Линии. Светящиеся линии. Люди. Стоят в ногах. Слева, справа. В голове. Слышу голос. — Артрир говорил, почти не разжимая губ, перед каждым словом собираясь с силами, сжимал и разжимал кулаки, поводил глазами в разные стороны, как будто пытался рассмотреть что-то. — Как тебя зовут? — Уно не мог не задать этот вопрос, хотя отчего-то сомневался, что в нем был смысл. — У меня будет новое имя. Новое, гордое, — торжественно ответил на это Артрир. И еще одно слово: — Дура. Последнее слово было, очевидно, его собственной реакцией на мысли женщины. — Кто стоит у тебя в голове? — продолжал спрашивать Уно. — Я вернусь назад, — выдавил Артрир. — Ни мыслей, ни картин, ухватиться не за что. И через несколько мгновений: — Говорите со мной. — О чем именно, архус? — спросил Уно; его беспокойство всколыхнулось с новой силой, но уже по другому поводу: если Артрир окажется недостаточно сильным, чтобы сохранить свою личность, что делать? С ним, с матрицей, с ними, с самим Уно, который так просто из матрицы потом не выйдет. Артрир тихо застонал и прикрыл глаза. — Что именно оказывается сложным для вас, Артрир? — немного громче произнес Уно. Его неожиданно пошатнуло — и создалось впечатление, что они находятся не на седьмом круге, в подвалах прокуратуры с мощнейшей защитой, а в каком-то ином пространстве, которому пока очень непросто определиться, где верх и где низ. — У них странное время. Э нет, не во времени дело. — Он закашлялся, отхаркнул, попытался сплюнуть желчь, облизал губы. — Силы небесные, матрица ужасна. — Вы еще смотрите на нее снаружи, Артрир? Тот не отвечал, начал дрожать крупной дрожью, пытаясь повернуть голову и разглядеть что-то по сторонам от себя, и Уно попробовал еще: — Где вы находитесь и что видите? Архус Артрир, отвечайте мне! Артрир выгнулся и заорал. Пальцы на его руках были растопырены, он пытался вырвать их из кандалов, но делал это неловко, словно не в полной мере владел своим телом. Уно повторял его имя, затем его взгляд привлекло нечто прямо перед ним, он посмотрел — труп иссыхал. При этом Уно все четче видел женщину, смотревшую туда же, что и Артрир, пытавшуюся вырваться из пут, невидимых присутствовавшим, открывавшую рот в попытке говорить. Уно снова обратился к Артриру, требуя, чтобы он отвечал. Очертания женщины уплотнялись, она словно приобретала телесность. Затем села и свесила ноги с ложа. Уно отступил от нее. Спросил: — Как звали тебя друзья? Артрир, найдите ее имя! — Не могу, — выдохнул Артрир. — Не молчите, враг вас прокляни! — Кто стоит в изголовье матрицы? Сколько людей в подвале? Как она познакомилась с ними? Что является их целью? — Семеро… нет, еще есть наверху. Пили вино, веселились, вино закончилось, она пошла за ним вниз и позвала меня, я спустилась… Женская фигура на ложе оглянулась. — Не могу разглядеть его лица… — Она долго смотрела по правую от себя сторону. Затем улыбнулась и помахала рукой: — Ах, вот она. Женщина спустилась с ложа и пошла к Уно. Он мог разглядеть ее лицо в деталях, и это удовлетворило его, но отступить в сторону он не мог — камень под ногами словно расплавился и охватил их, и пространство вокруг плыло и покачивалось. К его неожиданному облегчению, женщина пошла не к нему, а назад и начала подниматься вверх. Спускаться по лестнице, только в обратном движении, понял Уно, следивший за ней. — Ольга, — прошептал Артрир. Защитный контур был нанесен и поверх двух этих лож, и женская фигура, поднявшись к нему, начала растворяться. — Ее зовут Ольга, Артрир? Или сообщницу? — крикнул Уно, пытавшийся справиться с сильнейшим головокружением и при этом ни в коем случае не ухватиться за ложе, чтобы удержаться на нем. — Завершаю… — прошептал Артрир. — Вон из матрицы. Уно смотрел вверх, где ничего не осталось больше от женщины, а только сгусток тьмы, никакого отношения не имевшей ни к черному бархату, ни к ночному небу. Она была куда больше похожа на люк, открытый куда-то в неизведанное, разве что его формы были неопределенными, размытыми, больше похожими на берега небольшой лужи. Голову Уно стянуло сильнейшей болью, но ему удалось сделать шаг назад, затем еще один. Контур матрицы показался ему твердым, непроницаемым, а ложе перед ним и то, на котором лежал, корчась в судорогах, Артрир, остывало — Уно мог чувствовать иссушающий холод даже на расстоянии нескольких футов. Он отшатнулся и выпал из матрицы. Альде подхватил его под мышки и оттащил подальше, помог сесть, кто-то из жрецов поднес ко рту стакан с водой, на затылок легла чья-то прохладная рука, и от этой прохлады потянуло облегчением, боль стала меньше, и Уно даже мог видеть, что происходило перед ним. До него начали доноситься звуки: Трехрогая отдавала распоряжения, несколько жрецов читали речитативом запрещающие заклинания, и где-то совсем далеко Артрир тоже говорил что-то, звучавшее в удивительном согласии с заклинаниями жрецов, не повторявшее их, имевшее свою мелодию и особенный ритм и при этом поддерживавшее и украшавшее их. — Что с трупом? — первым делом спросил Уно. — Каким трупом, магистр? — флегматично спросил Альде. — М? — Сейчас они нейтрализуют матрицу, архуса перенесут в лазарет, ложа согреются до приемлемой для человека температуры, и можно будет смести то, что осталось от трупа. И прежде чем вы зададите следующий вопрос. Среди пропавших без вести женщин Ольг нет. — Что с Артриром? Альде ответил не сразу: — Он жив, магистр. Очень слаб, но умирать не собирается. Уно кивнул и обмяк на стуле. Через некоторое время к нему подошла Трехрогая, села рядом. Глядя на ложа, которые изучали жрецы, на их и инквизиторов оживленные обсуждения происходившего, она сказала: — Я, признаться, была бы рада никогда не участвовать в подобном. С другой стороны, я ни в коем случае не отказалась бы от участия, даже если бы знала, во что это выльется. Как вы себя чувствуете? Уно перевел на нее расфокусированный взгляд, прищурился, склонил голову, чтобы удобнее было смотреть на нее. — Отвратительно. Подозреваю, что через несколько часов мне будет еще хуже. И у нас по-прежнему нет почти ничего. — За исключением имени одной из участниц ритуала. Уно промолчал, ограничился кивком. Он не собирался обсуждать со жрицей, что видел, помимо лица жертвы. Его голова бессильно повисла, и ко прочим неприятным ощущениям, к опустошающей усталости добавился оглушительный голод. Уно, впрочем, уже мог сам, без помощи поднести стакан к губам, и руки его при этом тряслись не настолько сильно, чтобы расплескать больше половины. Он пытался отпить воды, что было совсем не просто: челюсти трудно было разжать, и зубы постукивали о стенку стакана, глотать тоже получалось с трудом. Но — получалось. — Советы этого преступника оказались очень дельными. Удивительно, что он так хорошо разбирается в храмовой магии, — негромко произнесла Трехрогая после небольшой паузы. — Удалось защитить от нее внешний мир? — Большей частью да. Некоторые воздействия были слишком сильны и не полностью поглощены щитами, эти чувства — отчаяние, всепоглощающий страх и безнадежность — они все-таки ощущались за пределами зала. Подозреваю, что и немного дальше подвалов. — При этом худо-бедно сравнимое колдовство не ощущалось, — рассеянно заметил Уно, задумчиво покусывая губу. Он снова посмотрел на Трехрогую: — Пресветлая, боюсь, нам придется еще раз воспользоваться умениями Артрира. К сожалению, и следующий раз мы встретимся по схожей неприятной причине. — Вы тяготеете к очень любопытным способам самоубийства, магистр, — сдержанно улыбнувшись, заметила Трехрогая. — Как вы можете судить по Артриру, этот способ совершенно непригоден для самоубийства, — мягко возразил Уно. — И для побега тоже, что наверняка обрадует ваше руководство, — бодро ответила она и встала. Отходить не спешила, а вкрадчиво произнесла: — Храм не позволяет себе вмешиваться в то, как прокуратура проводит расследования, магистр. Но эти случаи в особенности имеют отношение в том числе к его деятельности. Безопасности в том числе. Если вы сможете сообщить нечто помимо того, что видели мы все, храм будет благодарен вам. Если этот преступник сообщит что-то помимо того, что по неожиданной бескорыстности позволил увидеть нам всем, храм будет благодарен тем более. Уно склонил голову. — Я не смел признаваться в этом, пресветлая, но некоторые детали напоминали мне о магии храма. Думаю, мы можем быть полезны друг другу. Возможно, вы позволите мне задать несколько вопросов и даже получить ответы на них. Он мог прямо смотреть на нее: Трехрогая внимательно изучала его. — Вы всегда можете задать ваши вопросы, Уно, — наконец ответила она. — Если на то будет воля Небес, то даже получить ответы. Через полчаса Уно сидел в кабинете; Альде и Эль пили кофе и молчали, в то время как он поглощал — пожирал еду. Он понимал, что после этого обжорства ему будет очень плохо, но и остановиться не мог. Удивительно: в него помещалось все, что он съедал, и объемы этого были невероятны — если судить по удивленным, а затем просто любопытным взглядам Альде и Эль. Сам Уно все еще не полностью вернулся в действительность, изредка комната плыла вокруг него, и он был вынужден хвататься за стол, или, если кто-то обращался к нему, Уно не разбирал слова полностью. Цвета вокруг казались непривычными, пока он не понял, что видит все словно сквозь зеленые стекла, а тени заполняются чернотой, и предметы перестают в них существовать. Его руки все еще подрагивали, и не до конца удалось избавиться от ощущения безнадежности. Странным образом больше всего ему помогли мимолетные молитвы жрецов: даже стоя рядом, Уно чувствовал облегчение. Когда же двое из них обратили речитатив к нему, он мог свободно вздохнуть и улыбнуться. Впору просить целенаправленных молитв в храме, рассеянно подумал Уно. «Что?» — переспросила Эль, и он, вздрогнув, понял, что произнес это вслух. Наконец, удовлетворенно вздохнув, Уно откинулся на спинку кресла. — Это было впечатляюще, — с одобрением глядя на него, признал Альде. Наглая Эль несколько раз хлопнула в ладоши, выражая восхищение. Уно только погрозил им кулаком. Затем Альде убрал поднос со стола и застыл перед Уно, торжественно глядя на него. — Ну? — нетерпеливо воскликнул Уно. Альде величественно склонил голову, а затем положил перед ним портрет женщины, чьи последние часы перед смертью они пытались восстановить. Уно кивнул удовлетворенно: портрет был хорош. — Я еще немного поработаю над ним, но уже сейчас она вполне узнаваема, — сказал Альде, снова усаживаясь за стол. — Ты поработаешь еще немного, — негромко подтвердил Уно. — Я, кажется, видел Ольгу. Альде и Эль подались вперед. — Того, кто стоял в изголовье, нет. Она не смотрела на него, точнее, не видела. И мельком, очень мимолетно еще четверых, но думаю, можно будет сделать и их портреты. — Уно задумчиво погладил подбородок. — Магистр, я не могу не спросить. Он действительно восстановил ее сознание и ее личность? — спросила Эль. — Отчасти. Если я правильно понял, Северина. Не могу быть уверен. — Он пригреб волосы и подтянул к себе лист бумаги. — Что мне приходит в голову. Он использовал ее как некий якорь, чтобы создать вокруг нее изолированное пространство. И в этом пространстве он развернул время. Что я несу, не приведи Небеса храм услышит мои слова, они меня в два счета уложат на алтарь, — поморщился Уно, чертивший реку, указывавший в ней стрелки. Все они были направлены в одну сторону, но на одном участке один поток разделялся в два, и в нем Уно нарисовал стрелку в обратном направлении, поясняя, что именно изображает. — Не уверен, что сам архус примет это объяснение и не засмеёт меня. Но иные толкования слишком… — Это можно проверить, — быстро произнесла Эль, с горящими глазами смотревшая на схему. — Но сколько энергии он должен был использовать! Уно молчал. Альде тоже не спешил ничего говорить. — Он с лихвой использовал всю энергию, до которой мог дотянуться, — заметила она. — Ложа имеют функции в том числе и блокаторов. Его кандалы точно. И кроме этого, мы и жрецы тщательно возводили именно такие щиты, которые бы не допустили такого, — возразил ей Уно. — Он не использовал собственную жизненную энергию, магистр, — ответила на это Эль. — Ему не позволили бы блокаторы, Северина, — произнес Альде, разворачивая к себе схему Уно. — Что именно вы видели помимо призрака последних нескольких минут, магистр? Уно долго молчал. Альде подтянул к себе карандаш, повертел его на столе, затем нарисовал кусты на берегах реки, немного расширил ее русло, начал рисовать водовороты, где ее вода втекала в море. — Вот именно, — пробормотал Уно. — Что именно? — подняв на него подозрительный взгляд, уточнил Альде. Уно положил рядом еще один лист бумаги. — Это было… это не было… нет. Я узнавал место, почти не сомневался в том, что призрак — это она, наша жертва. Не знаю, не уверен, есть ли смысл в этом сомневаться вообще. — Он начертил несколько стрелок, затем берега реки, пытаясь скопировать первый рисунок. И соединил их устье к устью, затем отложил карандаш, скрестил руки на груди и откинулся на спинку. Альде и Эль долго смотрели на него. Затем Альде осторожно сказал: — Если Артрир создавал иллюзию, выдавая ее за то, что произошло тогда, при этом пользуясь воспоминаниями, которые ему удалось восстановить — если ему удалось восстановить именно их, то какова цель? Для того, чтобы ввести нас в заблуждение, не слишком ли велика цена, магистр? Или… но это имеет еще меньше смысла. — Это как раз имеет все больше смысла, чем больше я об этом думаю, — негромко произнес Уно. — Если время подобно реке, то кто сказал, что у нее может быть только одно течение и ни притоков, ни рукавов, ни омутов, ни заводей? Что ее нельзя преградить плотиной или пустить вспять? — Магистр, это блестящая идея, но матрицей управлял человек, допущенный к колдовству только с блокаторами. Каким бы великим колдуном он ни был, создать рукав в реке или омут в основном течении он не мог, — возразила Эль. — Он не создавал течение в этой реке, Северина, — ответил Уно. — Тогда что?! Уно посмотрел на нее, на затаившего дыхание Альде и взял карандаш, затем нарисовал плот на второй реке. — Вот что мне казалось, чем больше я об этом думаю. Мы не были нигде в другом месте, но могли видеть отражение другой реки. Причем плыли мы по этой, но зеркала на нашем плоту были расположены таким образом, что у нас было полное ощущение, что мы на другой. И он пытался направить плот против течения. Нас сносило вперед, мы возвращались назад, нас снова сносило вперед. Альде и Эль смотрели на него глазами, полными изумления, граничившего с ужасом. — Я не сошел с ума, — мрачно сказал Уно, скомкивая бумагу и намереваясь сжечь ее. — Подожди! — воскликнул Альде, выхватывая ее. — Это значит, что… что?! — Это значит, что я пойду навещу Артрира. Он заслужил несколько слов благодарности. — Магистр! — негодующе воскликнул Альде. Эль нетерпеливо подпрыгнула на стуле. Уно отвел глаза, затем собрался с духом и посмотрел на них. — У меня, кстати, было странное ощущение, еще когда я чуть не ввалился в матрицу. Там, в подвале. И потом, когда мы ее отрубали. Словно я стою на крыше высокого дома и смотрю вниз. В окно. Но при этом то, что я вижу перед собой, никак не соответствует тому, что я ожидаю увидеть. Если же предположить, что наш мир — это… — Он задумался. — Один из этажей в доме? — предположила Эль. — Ну да. — Один из кругов в городе? — усмехнулся Альде. — Нет. Скорее это как слоеный пирог. И каждый слой отделен некой прослойкой, которая позволяет думать, что дальше ничего нет. Слои бесконечно огромны, но это, по сути, всего лишь слои. Возможно, они полностью повторяют друг друга, возможно, отличаются незначительно или… — Уно шумно выдохнул. — Или каждый слой возникает, когда выбирается одна из вероятностей. То есть по сути все, что могло случиться, случается. Просто в каком-то ином слое. — Тогда если в каком-то из этих слоев эта женщина не умерла… — начала было Эль, но Уно поправил ее: — Она умерла в любом случае. — Мы все в любом случае умираем, — буркнул Альде, разглаживая бумагу и снова разворачивая реки устьями друг к другу. — Просто в одном случае мы умираем от кровопотери, а в ином — кровопотерю удается остановить, но заражение — нет. Или заражение тоже удается остановить, но от слабости мы оступаемся и падаем с лестницы. Или что-то такое. — Он немного сдвинул листы. — А вообще он вполне мог воспользоваться ей как якорем в нашем слое и в ином, но совместить время таким образом, чтобы она еще была жива. — Подозреваю, что эти события не могут отстоять друг от друга слишком далеко, — задумчиво заметил Уно. — Дело даже не в необходимости в огромнейших энергиях, а в том, что ими нужно управлять. А они иссушают будь здоров, блокаторы или нет. — Магистр, тогда иной вопрос. — Альде долго молчал, двигая листы туда-сюда, затем положил на них руки. — Имеет ли место эта гипотеза к преступлениям? Уно развел руками. Эль расстегнула верхнюю пуговицу на куртке, а затем застегнула ее. — Что пришло мне в голову, магистр, — медленно сказала она. — Вы говорите об этом, потому что видели это. Потому что есть Финниан Артрир, показавший нам всем это, пусть не объяснивший ничего. Мы готовы принять это на веру, потому что знаем и матрицы, и то что они могут или не могут делать, мы изучали их и подвергались их воздействию. Но если я пойду к Антее Кирминн из соседнего отдела и расскажу ей это, она в лучшем случае посмеется и в будущем будет осторожней со мной разговаривать, думая, что я немного чокнулась, в худшем сообщит руководству, и я окажусь в соседней с Артриром камере. Храм не допускает никакой мысли о том, что за Небесами существует что-то еще, за любую попытку усомниться в этом карает жестоко и решительно. И если мы допускаем, что преступник действительно пытается… ну не знаю, пробраться в иной слой, или просто заглянуть в него или что угодно еще, то в первую очередь: откуда он об этом узнал? Ни в каких архивах мы не встречали никаких упоминаний о возможных иных реальностях. — Одна из способностей шестирогих и Семирогого — это как раз обращение с возможностями, — заметил Уно, ни в коем случае не споривший с ней, слушавший ее внимательно, просто указывавший на детали. — В этой реальности, магистр, не в иных. Так к чему я веду. У нас есть некая группа — даже с учетом ее полнейшей закрытости, неточности сведений, ненадежности свидетеля и прочая, прочая. Для ее возникновения не может не быть некоего основания, в учении какого-нибудь сектанта, может, ученого какой-нибудь странной школы или что-то такое. Дальше. Если эта группа регулярно и постоянно совершает эти ритуалы, то, если жертвы для них берутся из собственных членов, то от группы очень скоро ничего не останется. Потому что-либо перемрут все, либо сбежат от главы, так беспощадно уничтожающего их. Поэтому должны быть некие средства привлечь внимание извне. Как угодно осторожно, просто чтобы увлечь и удержать новых членов. Даже для того, чтобы заманить их в центр матрицы. Но свидетельства должны быть. Мы многократно обращались к архивам, но искали нечто иное, просто упоминания о ритуалах или чем-то таком. — Если бы нам встретилось что-то о секте, учившей об иных мирах и даже умиравшей из-за этого, мы бы запомнили, — возразил Альде. — Не спорю, Гиберт, но нам ничего не встретилось, потому никакая секта не говорила об этом. Придумывали учения о переселении душ, о возможности переродиться и обновиться, о странных божествах, требующих кровавых жертв, о чем угодно, но не об этом. Но есть Артрир, не особенно удивленный вот этой слоистостью метадействительности, и есть эта секта. — И в его работах ничего о слоистости, о метадействительности и возможности обратного движения времени не говорится, — снова возразил Альде. — Позволю уточнить, — вмешался Уно. — В тех работах, которые известны нам. Не могу поручиться, что мы знаем их все — а только то, что есть в архивах академии и наших архивах. Кстати, они достались нам после цензуры храма. Может, инквизиторы, ведшие его расследование изначально, знали что-то другое. Можно сделать запрос. Он пожал плечами. Эль и Альде только скептически хмыкнули в ответ: едва ли храм допустит к своим внутренним архивам не-жрецов. Уно усмехнулся и обратился к Эль: — Продолжай. — Хорошо. В любом случае, секта не может существовать полностью изолированно. Даже для ее возникновения должны быть какие-то основания. Какие-то теории, учения, проповеди, что угодно. Некие тексты, которые содержат упоминание чего-то подобного. — Так? — Если отсечь академические тексты, религиозные учения, сектантские проповеди и прочее подобное, неизобразительное, то остается уйма, огромные ворохи изобразительных текстов. Уно скривился. Альде застонал. — А что?! — вскочила Эль. — Если хоть где-то есть хоть какое-то упоминание о, допустим, перемещении между нашей вероятностью и иной, это огромнейший повод присмотреться к писателю внимательно, потому что это совершенно необычно и уникально! У такого представления просто нет никакой предыстории, ему неоткуда взяться, потому что всех нас учат совершенно иному, да даже если просто не говорят об этом, считая полной глупостью, то и в таком случае увлекаться именно этим — уже странно. — Ты представляешь объемы, женщина? — воскликнул Альде. — Да обратиться к продавцу в книжной лавке, — буркнул Уно. Затем он в глубочайшей задумчивости потер ладонь о ладонь и очень медленно добавил: — И посмотреть в театрах. Эта публика вполне может оказаться удобной для таких вождей. Они готовы верить любой дряни, лишь бы обложка была поярче. — Или если он будет заявлять, что нашел средство все время оставаться молодым, то его будут носить на руках, — согласилась Эль, усаживаясь и торжествующе глядя на них. — Отличная работа, Северина, — произнес Уно. — Займись этим. Но в первую очередь нам нужно попробовать восстановить остальные лица. И… я не видел того, кто стоял в изголовье, но он присутствовал там. Я могу ошибаться, ощущение того, каков он, может казаться мне, но это в любом случае больше, чем ничего. Попытаемся описать его. Вначале же, до того, как он, Альде и Эль принялись за рисунки, он отправил их за сведениями о том, каково состояние Артрира и случилось ли что-то, так или иначе вызванное их колдовством, не был ли кто подвергнут опасности или что-то подобное. Сам он сначала беспорядочно ходил по кабинету, закидывая руки за голову, тряся ею, слепо натыкаясь на стулья и опускаясь на них, снова вскакивая и бегая, замедляя шаг, останавливаясь. Уно пытался вспомнить, что и как делал Артрир, а до этого — что и как объяснял им, что именно требовал, знал ли, что будет делать, или добросовестно заблуждался, считая, что и вправду восстанавливает личность умершей женщины и пытается присвоить ее мысли. Он не мог прийти к однозначному выводу, для этого нужен был разговор с Артриром; пока же нужно было писать отчеты — так, чтобы Мондалар мог без особенных сомнений передать его Семирогому, но и так, чтобы люди, помимо их троих участвовавшие в расследовании, могли понять, что именно происходило, как, с какими целями и последствиями. Альде и Эль вернулись с докладом о состоянии Артрира: удовлетворительное, он полностью изнеможён, служащие лазарета кормят его, потому что сам он не в состоянии, все еще не может говорить и не в состоянии держать голову поднятой, выглядит — тут их мнения разошлись. Эль утверждала, что он здорово постарел, Альде — что это просто исключительная усталость и потеря добрых сорока фунтов веса. «Но дряхлая кожа!» — негодовала Эль. «Дряблая, не спорю, так под ней не осталось жира», — огрызался Альде. Волосы у него были седые, но это не значило ничего совершенно, «восстановятся», — авторитетно заявлял Альде. Эль при этом изучающе смотрела на Уно, на его волосы, если точнее, и он не без труда удерживался от желания создать зеркало, чтобы изучить их. Что до отзвуков колдовства за пределами нижних этажей прокуратуры, так жрецы удовлетворены; но из прокуратуры были посланы сержанты с требованием провести опрос в окружающих кварталах, хотя руководство совершенно не считало это необходимым. Сигнальные карты вели себя совершенно тихо, не отметили ничего аномального. Иными словами, несмотря на мощнейшие потоки энергии внутри матрицы, за ее пределами неразрешенное колдовство ощущалось только в том зале, который был отведен под опыт. Уно удовлетворенно кивал; более того, случись такое, что кто-то вне прокуратуры либо уловил какие-то отзвуки, либо как-то иначе подвергся воздействию или, не приведи Небеса, пострадал, это значило бы сильнейший удар по репутации его службы, но и храма. Надо же, некая все еще безымянная и безликая, возможно, имеющая доступ к незначительным средствам группа не только совершала преступления в удручающей близости от них, так еще и оказывалась в состоянии проводить преступные ритуалы таким образом, чтобы скрыть их от влиятельных, хорошо подготовленных и оснащенных людей. Помимо этого, Уно не мог не думать, влияют ли те ритуалы так же разрушительно на душевное состояние людей, их проводивших, как, к примеру, на него. Или, с другой стороны, если они имели дело с подобным куда дольше, чем Уно, возможно даже, их опыт превзошел практику Артрира, то и они были куда закаленнее и воспринимали многое совершенно иначе, чем он. Или — матрицы изменили их? Уно не мог пока еще обсудить это со своими напарниками, потому что не мог в точности подобрать слова для размышлений, мучивших его, или сформулировать вопросы таким образом, чтобы ответы на них были направлены в интересующем его направлении, но он был твердо намерен делать это: иначе это угнетет его, доведет до плачевного состояния. И он улучил время и отправил записку Мондалару: ему нужно время в храме с подготовленными жрецами, чтобы избавиться от дурных последствий опыта. Вскоре курьер принес ответ: Шестирогая готова провести с ним несколько часов, чтобы он восстановился. Уно предпочел бы кого-нибудь с тремя рогами на тиаре, чтобы избежать необходимости общаться со слишком высоко стоящими людьми; с другой стороны, это можно использовать и в интересах расследования в том числе. В то время как на нижних уровнях седьмого круга Финниан Артрир активировал матрицу, а потом наполнял ее силой и пытался управиться с самыми разными течениями в ней, Константу начали сниться кошмары. Он сел на кровати и огляделся, пытаясь разглядеть в полумраке то ли наемных убийц, то ли призраков, то ли еще кого-то. Странное и пугающее ощущение, разбудившее его, не исчезло; Констант пытался определить, откуда, по крайней мере, оно пришло. Он даже оттянул пижаму и посмотрел на грудь, но грудная коробка была не вскрыта, в постели никого, кроме него, не было, и спальня была пуста. Констант походил немного, затем опустился на пол рядом с потайной дверью, опустил голову на колени и обхватил ее руками. Ему все отчетливее становилось, что угроза, которую он ощутил еще во сне, не была направлена пртив него и города, не против Вальдорана, если уж брать предельно общо. Это просто было нечто, существовавшее само по себе, инертное, способное причинить вред, только если — тут Констант не мог придумать ответа, даже представить, что за условия должны исполниться. Он снова ходил по спальне, пытаясь определить, где именно размещено это странное «нечто», затем сидел на кровати с закрытыми глазами в полудреме, надеясь, что таким образом, когда мысли притихли, его нутро окажется более чувствительным к этому ощущению. Успеха особого он не достиг, поэтому вызвал камердинеров и потребовал завтрак. Камердинеры расторопно накрыли столик для него, хотя на их памяти едва ли не впервые Констант, будучи ли наследным принцем или уже коронованным императором, поднялся раньше шести часов утра. Ему помогли одеться, при этом Констант почти не обращал внимания, что ему предлагали, только потребовал, чтобы одежда была поудобней; затем он стоял у окна, задумчиво глядя на парк под его окнами, снова пытаясь вслушаться не в себя, так в город. Он подумал было отправить записку Эмирану с требованием немедленно вручить, если понадобится, разбудить, но поостерегся открываться. Спросил только у камердинеров, кто управляет этой сменой стражи; после ответа долго молчал, полный неуверенности, затем велел позвать полковника Брангон. Уже через десять минут та стояла перед Константом, застыв во внимании и направив взгляд поверх его правого плеча. Констант поблагодарил ее за возможность так скоро явиться к нему и спросил, не происходило ли чего-то необычного ночью. Не ощущалось ли чего-то необычного. Полковник Брангон перевела на него настороженный взгляд: уже то, как Констант выделил именно это слово, казалось ей подозрительным, но все еще неясно было, отчего. — В нашей службе недозволительно слишком доверяться ощущениям, ваше императорское величество, — начала она, тщательно подбирая слова, стараясь не произнести ничего, показавшегося бы ему оскорбительным или обидным, ничего, указавшего бы, что они слишком чувствительны, но и не отрицая полностью необходимость иногда доверять как раз чувствам. — Эта ночь не отличалась ничем от других. Я не сказала бы, что гвардия была слишком беспокойна или встревожена чем-то. Мелкие происшествия вполне как обычно. Констант долго стоял, сжав кулаки, опустив глаза, не произнося ни слова. Затем сказал: — Возможно, события прошедшего вечера слишком взволновали меня. Или я придаю чрезмерно много веса собственной неуверенности. А на нижних кругах? Не случилось ничего, что могло бы повлиять на безопасность города и Вальдорана? На сей раз Брангон была куда более прямолинейна: — Ничего, что требовало бы особенного внимания или усиления мер безопасности во дворце, ваше величество. Желаете, чтобы мы были усиленно внимательны? — Нет. Желаю, чтобы вы подготовили звено, которое будет сопровождать меня в храм. Брангон с силой сжала челюсти: солдаты относились к храму с недоверием, потому что в нем их полномочия были сильно урезаны в пользу местной охраны, так что слишком часто бывать там никто из дворцовой стражи не желал. Но она отрапортовала, что немедленно отдаст соответствующие распоряжения. Констант кивнул. — Хорошо, — медленно произнес он. — Но сначала вы пойдете со мной в картографическую комнату. Я обещал дяде, что не буду бывать там один, а беспокоить его в такой ранний час из-за моих глупых мыслей не хочется. Вы уже завтракали? Брангон недоуменно смотрела на него. — Садитесь, — негромко приказал он. И добавил, не меняя тона, указывая на стул напротив: — Прошу вас. Она склонила голову: — После вас, ваше императорское величество. Констант согласно кивнул и сел. Камердинеры налили им кофе и застыли за их спинами. Констант поколебался немного, но решил не отгораживаться от них стеной немоты. Он пожевал губы и решил все-таки признаться Брангон, что спал очень плохо и определенно как раз потому, что ощущает угрозу. — Я хочу проверить в картографической комнате, случилось ли нечто, способное таким образом повлиять на меня. Вернее, убедиться, что ничего такого там не случилось, — уточнил он. — Едва ли мое ощущение было как-то связано с этими обетами. Оно определенно является отзвуком моей кровной магии на нечто… я, к сожалению, не могу определить, угроза ли это мне, моей семье, городу или земле. Боюсь, что дядя не будет особенно полезен в поисках ответа. В таком случае остается только храм, в нем мне обязаны помочь. — Я получаю не самые полные сводки о том, что происходит на границах Вальдорана, ваше величество, только те, которые являют собой непосредственно касающуюся дворца информацию. Но за эту ночь не случилось ничего выдающегося на границах. Констант отпил кофе и отставил чашку. — Границы куда беспокойней, чем представляют это отчеты о их безопасности. Я пока еще не совсем справился с обновлением граничных заклинаний, но даже без этого могу ощущать, что там все далеко от удовлетворительного. Собственно, я очень хорошо мог ощущать это сразу после коронации, сейчас это притупилось. В любом случае, все, случающееся там сейчас либо произошедшее ночью, не стало причиной моих кошмаров. Это угроза на самом низшем уровне, значимая только в том смысле, что показывает, как дырявы границы и как снисходительно относятся к государству с молодым императором соседи. В городе все было спокойно, говорите? Брангон кивнула в ответ. Констант принялся за яичницу, она последовала его примеру. Немного позже Констант спросил: — А как часто случаются, к примеру, происшествия в подъемной шахте? — Регулярно, — не задумываясь, ответила она. — Кто-то слишком дерзок, кто-то твердолоб, кто-то считает, что его челнок имеет больше прав, кто-то считает иначе. За прошлые сутки случилось двадцать восемь столкновений. У Константа округлились глаза. — Неплохой показатель, ваше величество, — сдержанно улыбнулась Брангон. — Бывало и до сотни. В неделю после вашей коронации особенно. Констант нахмурился. — А… насколько серьезных? — Кому-то приходилось оказывать медицинскую помощь, это да. Но служба управления строжайшим образом следит за безопасностью в ней и вокруг нее. Констант кивнул. Это совпадало с его собственными ощущениями. И угроза не поднималась вверх. Она уже была наверху. Час спустя он, Брангон и капитан Рейкир стояли вокруг стола в картографической комнате. Констант не без гордости рассказывал им, что именно может ощущать и как управлять событиями; он старался ограничиваться немногими словами, но не мог удержаться и хвастался, хвастался. Впрочем, Брангон задала ему несколько вопросов, на которые он не смог ответить ничего вразумительного, что заметно охладило его пыл. Констант провел пальцем по Высокому городу. — Да, все здесь, — мрачно сказал он, дотронувшись пальцем до седьмого круга. — Сейчас попробую. Он расположил руки по обе стороны от макета города и нахмурился. — Там, где засветится голубым, будет то место, куда я должен попасть, — пробормотал он. Верхний круг тускло засветился, затем свет сконцентрировался, и посередине круга, ближе к краю вспыхнул голубой огонек. — Это не храм, — воскликнул Рейкир, внимательно следивший за руками Константа и макетом. Он и Брангон переглянулись. — Вы уверены, что нам нужно в храм, ваше величество? — спросила она. — Это — Высшая имперская прокуратура. Отдельные части ее находятся в очень близких отношениях и неофициально выполняют все распоряжения храма, но все же прокуратура — Мне в любом случае нужно узнать, что именно со мной происходило. Семирогий непременно должен дать мне ответ, — хмуро сказал Констант, начавший сомневаться в этом, еще не завершив предложение. Вместо рабочих помещений Констант неожиданно направился в геральдический зал. Он молчал всю дорогу, начиная с картографической комнаты. Что-то он обдумывал, что вызывало недовольные гримасы на его лице. У самой двери зала он замер и поднял голову вверх, словно прикидывая, как получше вытрясти ответ из Семирогого. Вместо этого он приложил руку к запирающей панели и отступил. Двери медленно растворились, он вошел внутрь. Брангон и Рейкир переглянулись, но последовали за ним. Констант переходил от схемы к схеме, от древа к древу, пока не подошел к собственному. Сначала он долго изучал его, затем водил пальцами по самым разным ветвям — в основном боковым, и под его пальцами ветви начинали светиться зеленым, синим, иные ветви обретали серебристо-черный свет — те, в которых не осталось наследников. К каким выводам Констант пришел, он не поделился, только сказал Брангон, чтобы после совета она была готова сопровождать его в храм. — Это должно остаться незаметным для посторонних глаз, — предупредил он. — Разумеется, ваше величество, — поклонившись, ответила она. Ранним вечером Констант шел к дверям храма — он настоял на том, чтобы воспользоваться одним из малых входов. Стража у дверей проворно раскрыла двери, Констант вошел и, не говоря больше ничего, пошел к лестнице. Брангон и гвардейцам приходилось прикладывать усилия, чтобы угнаться за ним. Он же не спрашивал направлений, на вопрос жреца, куда именно он хочет попасть, коротко ответил: «К Семирогому», — и уверенно продолжил путь; остановился у дверей библиотеки и уставился на них, склонив голову. Они неспешно отворились. Он безмолвно велел Брангон и гвардейцам оставаться на месте, сам же вошел внутрь. Двери за его спиной закрылись; гвардейцы обменялись многозначительными взглядами: тех нескольких мгновений было достаточно, чтобы увидеть, что Семирогий и два шестирогих жреца внутри. Жрецы были удивлены видеть Константа и не скрывали этого. — Что привело вас к нам, ваше величество? — с напускным дружелюбием спросил Семирогий, пытаясь встать. Жрецы начали собирать бумаги, лежавшие на столе перед ними. Констант поднял руку, приказывая ему остаться на месте, кивнул двум другим жрецам и сел. Внимательно посмотрел на бумаги, которые те держали в руках, и скупо улыбнулся; перевел взгляд на Семирогого и в тон ему сказал: — Поведайте мне, пресветлый, что происходило в прокуратуре этой ночью и в предыдущие сутки. И почему я должен знать об этом. Семирогий тяжело вздохнул и опустил голову. — Что именно вы знаете? Почему вы решили спрашивать об этом именно меня? — тихо спросил он. Констант рассказал: что проснулся от странного ощущения — кошмар, но вроде и не он, кровная магия, но вроде непривычная, что-то важное для него, но чем дольше он присматривался, тем лучше понимал, что опасное в абсолютно приемлемых пределах. Кроме того, изучение родового дерева тоже побудило к возникновению странные мысли, которыми он пока не желает делиться. — Я рассчитываю на откровенный ответ, Семирогий, — вежливо произнес Констант, неотрывно глядя на него. Слуги принесли напитки и закуски, а Констант и Семирогий сверлили друг друга взглядами. — Я слышу приказ в вашем голосе, император, — наконец сказал Семирогий. — Настоятельную просьбу, Семирогий, — поправил его тот. — Вы можете ее не выполнять, это ваше право. Я могу спросить и у высшего прокурора, и он безусловно даст мне ответ. Семирогий молчал. — Благодарю за гостеприимство, — вежливо произнес Констант и начал вставать. — Мондалар объяснит вам куда лучше, зачем именно нужно было это, — вздохнув, сказал Семирогий. — Что же до того, что обеспокоило вас — ваш дальний родственник попытался заглянуть по ту сторону Небес. Небезуспешно, если верить отчетам. Очевидно, угроза крови Вальдоров была так сильна, что потревожила вас. Констант подался вперед. — Что за родственник? — Финниан Артрир, — невесело усмехнувшись, ответил Семирогий. — Почему его имя скрыто на родовом дереве? — Вы могли его прочитать?! — Разумеется! — негодующе воскликнул Констант. — Почему вы думаете, что я не мог этого сделать? — Мы проводили обряд, отлучавший его от рода и крови Вальдоров, — задумчиво ответил Семирогий, глядя на жрецов. Те ответили ему обеспокоенными взглядами. Констант хмыкнул и спросил, не пряча насмешки: — В обряде участвовали Вальдоры? Обряд хотя бы совершался по их благословению? Семирогий с любопытством смотрел на него. — Хотите сказать, что храмовая магия подчинена кровной? — Я ничего не хочу сказать, пресветлый. И я хочу его видеть. — Констант становился все нетерпеливее. — Для этого вам следует обратиться к высшему прокурору, император. Моя власть распространяется только на храм. Констант поднял брови и вежливо улыбнулся, явно сомневаясь в его словах. — Прежде чем я обращусь к нему, расскажите мне, что такого натворил Артрир, что его постарались убрать подальше от меня. И почему вы так недовольны, что я узнал о нем? — Он преступник, ваше величество, — сухо произнес Семирогий. — Это, разумеется, не такая исключительная вещь, преступников хватает на всех уровнях власти. Преступления, которые он совершал — они отвратительны человеческому духу, а особенно храму. Он убивал людей, чтобы развить свой колдовской дар еще сильнее, чтобы проверить какие-то свои мысли и рассуждения. И это были жестокие и мучительные смерти. Он заслужил все то, к чему его приговорили, и он едва ли не единственный, в чьем отношении я согласился бы со смертной казнью. Увы, родственника Вальдора, сколь угодно дальнего, невозможно приговорить к смерти. Констант заметно присмирел. Он спросил осторожно: — Но он сильный колдун? Семирогий долго молчал. И наконец признал: — Один из лучших в Вальдоране. Возможно, за всю историю его существования.