Враг коленопреклоненный

Хельма Брангон долго не понимала, что за человек без магии находится сейчас на втором уровне. Куда больше, впрочем, ее беспокоил Бруно, стоявший перед ней, глядевший поверх ее плеча, говоривший медленно и с паузами. — Человек, опасный для благополучия Вальдорана и мира под Семью Небесами, — повторял он. — Я не знаю, что это значит, мэтресса полковник, я просто должен сказать это вам. Его приказ — отправляться немедленно. Взять лучших людей, но быть крайне осторожными. Брангон вплотную подошла к нему и поднялась на цыпочки, пытаясь заглянуть в глаза. Медленно она спросила: — Что именно мы должны делать? Глаза Бруно заметно посветлели — Брангон едва сдержала дрожь. Это был наведенный свет, природная каряя радужка угадывалась под ним. Медленно Бруно произнес, словно пытался повторить слова, которые с трудом мог слышать и разобрать: — Он должен увидеть, что происходит, чтобы решить, что делать. Ей стало жутко, до такой степени, что пот выступил на спине и затряслись руки и колени. Она не сомневалась, что Вальдорам по рождению отмерено куда больше, чем другим, видела совсем небольшую толику того, на что способен, слышала, как шепотом говорили: не только власти первого Вальдора открыты границы, так что он может видеть и подчинять себе, что происходит на них, но и Высокий город послушен его желаниям. Брангон ощущала сама, и воспоминанием о похожем ощущении делились с ней другие, что переживали несколько раз, как круг заметно двигался под ногами, как если бы кто-то (а кто мог быть, кроме коронованного Вальдона, чьему вступлению во власть радовались небеса?) двигал их, как хотел. Но чтобы подчинить себе волю другого человека? Карие глаза Бруно, угадывавшиеся за ртутным сиянием, наведенным поверх, были полны ужаса, при этом ему хватало рассудка не сопротивляться слишком сильно чужой воле, значительно превышавшей его, а еще и пытаться исполнять ее. — Я отправлю людей в инквизицию, это должно быть известно им, — сказала она, распорядилась принести ей бумагу и стилус, через две минуты лейтенант бежал к подъемникам, а Брангон и два звена гвардейцев спешили к стойлам с ящерами. — Куда, еще раз, мы должны направиться? — допытывалась Брангон. Бруно медленно застегивал на запястьях рукава комбинезона, глядя при этом поверх ее головы. — Это по другую сторону, нужно будет облетать полкруга. Средний уровень, ближе к краю. Средний, — еще раз повторил он и обхватил голову. Простонал: — Она сейчас лопнет у меня. Брангон хотела было ухватить его за подбородок, чтобы потребовать прямого взгляда, но отдернула руку: получилось бы, что она обращала свой жест и на императора — невероятная непочтительность, чьи последствия могли быть самыми удручающими как для нее, так и для Бруно. Он выдохнул с облегчением и обратился, очевидно, не к Брангон: «Благодарю вас». Затем перевел на нее привычно темные глаза и сказал: — Мэтресса полковник, нам следует направиться ко второму кругу, ориентироваться на Варийский причал. Когда опустимся, поведу я. Она кивнула и коротко приказала: — В седло. Они спускались на ящерах — те были необычайно послушны и быстры до такой степени, что у наездников перехватывало дух; у них создавалось впечатление, что круги были удерживаемы в неподвижности, и это играло им на руку, потому что не было нужды потом облетать несколько секторов, чтобы найти Варийский причал, а можно было направиться к нему почти без корректировки. Брангон поглядывала на Бруно — он привалился к шее ящера, его поза казалась неуклюжей — но только привычному взгляду; по обе стороны от него держались два гвардейца, чьей задачей было присматривать за ним и ящером, если вдруг Бруно будет видеть нечто чужими глазами, думать чужими мыслями или что угодно еще. Они поравнялись с третьим кругом, Бруно выпрямился, присмотрелся, указал рукой на причал. Брангон направилась туда, жестами приказывая остальным следовать за ней. Двое лейтенантов помогли Бруно спешиться. Он стоял, опустив голову, тяжело дышал, руки его висели плетьми, ощущение было, что отступи лейтенанты, и он осядет безвольным куском теста. Брангон подошла к нему, сняла очки и маску и ухватилась за подбородок. — Как самочувствие? Ты слышишь меня? — тихо спросила она. Бруно с трудом моргнул, но через несколько ударов сердца смотрел на Брангон осмысленным, привычно насмешливым взглядом, в котором почти неразличим был страх. — Я всегда слышу тебя, особенно если ты пообещаешь ублажить меня, как незнакомо твоему мэтру, или позволишь мне ублажать тебя, как никогда не был способен он, — криво, только левой стороной рта ухмыльнувшись, ответил он и выпрямился — не без усилий, но все больше возвращая власть над собственным телом. — Не льсти себе, сопляк, ты свой нос прочистить как следует не можешь, куда тебе ублажить женщину, — ответила Брангон и облегченно выдохнула. — Скидываем комбинезоны и отправляемся. Она обвела вгзлядом подчиненных, следя за каждым, снова посмотрела на Бруно. Его движения были замедленными, он иногда замирал, словно пытался вспомнить что-то, затем продолжал расстегивать комбинезон непослушными пальцами. Брангон снова подошла к нему. — Это по другую сторону шахты, полковник, он почти уверен, — подняв на нее посветлевшие, отливавшие голубым глаза, произнес Бруно. Посмотрел на нее в отчаянии и прошептал, почти не шевеля глазами: — Пороть его… Брангон скрипнулаз зубами и оглянулась. Убедившись, что никто не находился в достаточной близости, чтобы услышать эти слова, что остальные были заняты тем, чтобы разместить ящеров и упаковать летную одежду, она положила руку ему на плечо и крепко сжала. — Средний уровень, полковник. Все-таки ближе к краю. Высокий забор, они уверены в нем. Дом давно стоял пустым, подвал очень холодный. Пока он не увидит хотя бы издали, какими плетениями они обносили его, он ничего не может сделать. — Бруно поднял глаза, пытаясь что-то разглядеть наверху, но тряхнул головой. К Брангон подскочила лейтенант, резко отдала честь и доложила: — Повозки готовы. Мы знаем, куда отправляться? Брангон посмотрела на Бруно. Тот назвал адрес. — Я могу ошибиться с улицей, точно скажу, когда мы подъедем ближе, — добавил он и выпрямился. Брангон подтянулась. Лейтенант отступила назад, глядя на него, как на проклятый дом: в чертах его проступило нечто, известное всему Вальдорану по монетам, напечатанным в последние месяцы, по парадным портретам, по государственным грамотам и передовицам газет, нечто, часто увенчиваемое парадной и простыми императорскими коронами. Даже голос Бруно звучал непривычно — по-знакомому глубоко, но с совершенно непривычными скоростью и интонациями. И глаза его снова светлели. Он тихо добавил: — Да благословят нас небеса. Он пошел к повозкам, по пути говоря Брангон, какие именно амулеты следует применять в первую очередь, на что обращать внимание, чего не делать ни в коем случае. «Странная сигнализация, не та, которая была раньше», — сказал он, и находившиеся рядом с Бруно беспокойно переглянулись. Через сорок минут он велел остановить повозки у ничем не приметного квартала. Брангон соскочила на землю и огляделась: кварталы вокруг спали, только в некоторых домах в окнах под крышей горели огни — возможно, кто-то из служащих собирался на дежурство; фонари освещали улицу неярким голубоватым светом, из-за него совершенно не угадывался круг вверху — его пока еще скрывала ночь, но темноту начинал разбавлять рассветный румянец — нечто впечатляющее, свидетелем чему можно стать только в Высоком городе, и чем выше ты, тем ярче румянец и тем дольше до дневного света. И — тишина. Амулеты Брангон тоже молчали, не показывали ничего, и при этом по коже ее, по чувствам, по чему-то куда более глубокому и сдержанному где-то под сердцем скользила холодная змея ужаса. Не страха — от него ощущения были куда более смазаны и безопасны, нужны, чтобы не увлечься собственным геройством, а сохранять ясный взгляд и точность удара. Это был ужас, который, наверное, не переживаешь, и когда стоишь где-то на краю круга спиной к пропасти, и тебе в лицо улыбается злейший враг; возможно, враг Семи Небес, приближаясь, вызывал нечто похожее, но кто Брангон, чтобы на нее обратил внимания некто, жаждущий стоять на Седьмом Небе? Этот ужас сковывал ноги, сдавливал грудь, безжалостно сжимал железным обручем голову, лишал воли руки; гвардейцы не показывали вида, но движения их были резкими, рваными, и взгляды, которые они обращали то на Брангон в ожидании ее приказа, то на Бруно, подчиняющегося чужой воле, которой они многими месяцами раньше приносили присягу, были полны беспокойства и того самого ужаса. Трое гвардейцев рядом с Брангон и Бруно с помощью амулетов изучали окрестности. — На восток отсюда непонятное присутствие, полковник, — негромко сказал один. Бруно смотрел в ту сторону, гвардеец — на него, и продолжал обращаться к Брангон: — Амулеты улавливают колдовство, но очень странное. Полковник, если для вас это имеет смысл, они светятся черным. — Но светятся еще? — спросил Бруно. — Еще, пресветлый? — после едва заметного колебания уточнила Брангон, обращаясь совсем не к Бруно. Ответом ей был иначе поставленный вопрос: — Не уничтожены? Брангон и гвардейцы переглянулись. Бруно достал из нагрудного кармана футляр и протянул Брангон — пассивно реагирующий на колдовство амулет в ней оплавился. — Это может быть реакцией на… — Она снова заколебалась и глянула на гвардейцев, на других, бежавших к ней с противоположного перекрестка. — На ваше воздействие. Оно очень сильно, особенно в такой близости. Бруно кивнул. Подбежавшие доложили, что определили дом, в котором действительно творится странное, страшное колдовство, не ощущаемое некоторыми амулетами вообще, но узко специальными — как крайне враждебное. Бруно посмотрел на нее и негромко сказал: — Ни в коем случае не пытаться проникнуть за пределы внешнего контура. Послать за подкреплением. Делать то, что говорю я. Она кивнула. Бруно щелкнул каблуками и отступил, чтобы первой к дому пошла все же она. Был отправлен посыльный в полицейский участок с требованием немедленно вызвать подкрепление в инквизиции и направить звенья для оцепления места возможного преступления. Бруно стоял перед самыми воротами, протянув к ним руки, не двигаясь, разве что поворачивая голову вправо и влево. Хоть немного знакомому с магией человеку ощутимо было колдовство, исходившее Бруно; творил ли он его — знакомые с ним хоть немного люди сказали бы решительно: ни в коем случае, он пользовался ею, как каждый из гвардейцев, способен был и творить примитивные бытовые заклинания, что-то похожее на развлекательные иллюзии, но не более того, никогда не интересовался и не был замечен в особенной любви к колдовству. При этом стоило только посмотреть на забор, чуть переместиться за него, и уже была видна граница матрицы, основание которой, центр равновесия находились внутри дома, в подвале его и куда ниже, а дальше просто исчезали, хотя должны были продолжаться бесконечно вниз. Если же следить за магией, исходившей от рук Бруно, видно было, как искажается матрица, сдавливается, уходит вовнутрь, тускнеет и теряет силу. Две роты специального назначения прибыли на место, установили оцепление. К Брангон подошел Уно, одетый в мантию инквизитора, с активированными амулетами защиты (и Брангон не без зависти покосилась на них) и встал рядом. С ним рядом стояли Эль и Альде, и они следили за Бруно, внимательно при этом слушая их. — Как вы очутились здесь прежде нас, полковник? — спросил он, глядя на Бруно. — И что за магию творит ваш капитан? Брангон долго молчала. Когда по внешним стенам и крыше дома растеклось сияние незнакомого, невидимого обычным взглядом цвета, который только и можно было описать как черный, зная изначально, что это совершенно неточно, когда этот цвет был потушен сеткой иного, точно так же невидимого неподготовленному глазу цвета, для которого язык с огромным усилием мог подобрать верное слово, она сказала: — Семья, небезызвестная вам, а вернее глава ее проснулся ночью и приказал отправиться сюда, потому что здесь человек без магии творит нечто ужасное. Он не смог назвать местоположение, сказал, что сможет определить его, увидев воочию. Так как передвижение главы рода из собственных покоев так внезапно, да еще в зону смертельной опасности невозможно по понятным причинам, он пользуется телом капитана Бруно. Как — не спрашивайте. Бруно не понимает, едва ли само означенное лицо понимает. Оно вообще склонно к странным экспериментам. Уно, а с ним Эль и Альде смотрели круглыми глазами на нее. Затем они смотрели на Бруно и долго обсуждали, что именно он делает и как такое возможно. Если возможно вообще. Брангон спросила у них после утомительной серии уточняющих вопросов, как они оказались так быстро, не находится ли в полицейском управлении некое устройство, позволяющее связываться на значительных расстояниях почти мгновенно. Эль усмехнулась и объяснила, что они немного изменили и дополнили имеющуюся сигнальную систему таким образом, чтобы она реагировала не только на запрещенное колдовство, но и на внезапно установившееся его отсутствие. Пока они обсуждали происходившее и иные вещи, связанные с этим и предыдущими случаями, Бруно подошел к воротам еще ближе. Брангон, Уно и его напарники бросились к нему; Бруно был удивлен, увидев Уно, но сказал ему: — Следует проверить нижний уровень. Альде побежал распоряжаться об этом. Неважно выглядевший, высохший, посеревший, едва стоявший на ногах Бруно перевел взгляд прозрачно-голубых глаз на Уно. — Матрица все еще активна, и ее завершить невозможно, пока живы находящиеся в ней. Создавшего ее в доме больше нет, не знаю, где он. Он объяснял дальше, что пытается обезвредить ее, но силы, заключенные в матрицу, распространяются на уровни, о которых с огромным трудом получается составить представление, потому что они вроде и не существуют. Уно поглядывал на дом, следя за тем, как гаснул нижний контур, словно иссушаемый верхним, созданным через Бруно; Эль стремительно срисовывала, что видела, время от времени ругаясь, когда не успевала — происходившее менялось слишком быстро. Уно задавал вопросы: насколько глубоко вниз уходит матрица, какие блоки служат ей основанием, как составляются воедино, как укрепляются узлы, сколько людей находятся в ней, как именно ощущался человек создавший ее. Последний вопрос ввел Бруно в замешательство: он долго смотрел то на Уно, то на дом. — Он ощущается. Нет. Уже нет. — Ты можешь определить направление, куда он ушел? — быстро спросил Уно. Эль встала рядом, вернувшийся Альде застыл с рукой на поясе, готовый выхватывать амулеты и бежать в направлении, указанном Бруно. Тот же долго смотрел на Уно, глаза его становились карими, уходили последние силы — их вообще хватило только на то, чтобы покачать головой, сказать: «Не знаю», — и повиснуть на Брангон. Она успела подхватить его, свистнула двух лейтенантов и велела отвести его в участок, уложить, обложить одеялами, накормить и приставить врача. Уно и его напарники без особых усилий сняли внешний контур, созданный Бруно. Проще сказать, они вошли через ворота, опасаясь чего угодно вроде смертельных проклятий, но не установили ничего, и амулеты, специально созданные, чтобы реагировать на знакомую им пустоту, полностью лишенную магии, молчали. Они приблизились к дому, и сеть просто растворилась, словно только ждала этого. Эль только выдохнула: «Потрясающе». Уно промолчал, но чувства, переполнявшие его, были схожи с переполнявшими ее. Дверь пришлось взламывать, но и это было только механическим действием, никакой магии в замке не скрывалось. Альде, делавший это, задумчиво произнес, отворяя дверь: — Они не сочли нужным укреплять его еще и магией, она была разрушена внешней сеткой, или что? — Любая магия в ощутимой близи могла искажать нужную им матрицу, — предположила Эль. Они с Уно долго изучали дверь, пытаясь прикинуть, какая из версий была ближе к действительности, но не смогли прийти ни к какому выводу. Эль не могла определить никаких остатков привычных заклинаний, запирающих ли, ограждающих от иных, не принадлежащих хозяину и домочадцам ключей; Уно не находил признаков воздействия изнутри или извне, которые бы как-то указывали, разрушены ли эти — привычные для подобных домов — заклинания, но не спешил приходить к однозначному выводу, пока не проведены более тщательные исследования. Затем они втроем обезопашивали комнату за комнатой, приближаясь к двери в подвал. На лестнице вниз лежали двое людей, мужчина и женщина, оба живые, бредившие и не сопротивлявшиеся, когда Эль и Альде выводили их из дома и сдавали полицейским; вернувшись, они приняли с рук Уно еще одну женщину, чье состояние было куда хуже. Идя к Уно, они поспорили: Эль стояла на «выживет», Альде — на противоположном, вверху лестницы ударили по рукам, на что Уно неодобрительно бросил: «Н-ну…». Затем они долго стояли внизу лестницы, изучая огромное подвальное помещение. — Купеческий дом. Торговцы средней руки, склад прямо в доме, — пробормотал Альде. — Очень удобно. И если они разбогатели или разорились, содержать дом на прежнем уровне им не по карману или нет желания, и покупателя на него так быстро не найти, не то место. Если же в нем живет наследник или родственник, приглядывая, но не особенно роскошествуя, так и подозрений никаких ни у кого не возникнет. Матрица была перед ними — застывшая, неподвижная, состоявшая из несчетного множества прямых, кривых, неровных, изломанных, кое-где оборванных линий; между иными были натянуты пелены, частично скрывавшие происходившее. Другими словами, это была матрица, переставшая действовать, превратившаяся в свое подобие, своеобразную модель. Точнее, видимая, но не ощущаемая. Всеми тремя владело странное чувство: словно огромные предупреждающие знаки висели на стенах комнаты, вопившие, чтобы они не смели приближаться. По четырем углам матрицы стояли, застыв с воздетыми руками, четверо людей. Внутри лежала женщина, и грудь ее не поднималась. Уно не мог не подумать: время ли остановилось в этой комнате, или она была мертва? Он остался на своем месте, Эль и Альде пошли вдоль правой и левой стены от него, выбирая точку поудобнее, чтобы отсечь матрицу от неведомого канала, связывавшего ее с неизвестным источником — или целью — или чем угодно еще. Затем они втроем отделяли видимую часть матрицы от невидимого основания, и сильным было ощущение, что некие внешние силы противостоят их намерениям, а другие — поддерживают и помогают; они завершили, и четверо людей, стоявших в четырех опорных узлах, осели на пол. Альде велел полиции доставить их в лазарет, поместить под усиленное наблюдение врачей и охраны, но ни в коем случае не начинать допросы без них. Женщина в центре матрицы была мертва. Уно и Эль определили ее возраст в пределах восемнадцати-двадцати лет. После нескольких часов им пришлось сделать перерыв. Уно не особенно рассчитывал увидеть полковника Брангон еще раз, но она дожидалась его. Одно звено ее людей было отправлено в казармы, другое помогало полиции обеспечивать магическую безопасность квартала. На вопрос Уно о самочувствии ее капитана она честно призналась: «Отвратительно, но мы с ним видели, что бывает, когда… ведут себя легкомысленно. Почитай, ничего особенного в сравнении с иными состояниями». Оба они — Брангон и Уно, не сговариваясь, посмотрели вверх. — Я боюсь, мне придется допросить его, — сквозь плотно сцепленные зубы признался Уно. — Я боюсь, он будет только рад этому, — мрачно сообщила ему Брангон. Они переглянулись и посмотрели на дом, на небо за пределами круга, на людей, глазевших из-за периметра. Уно отстраненно подумал, что наверняка найдется хотя бы один среди зевак, способный опознать форму личной гвардии императора и придумать самые невероятные причины, по которым гвардейцы работают рядом с инквизицией, это может сыграть им на руку: так, возможно, поползут слухи о предотвращенном заговоре против императора или члена его семьи, в котором применялось колдовство — или что угодно иное, самое невероятное, что отвлекло бы внимание от истинного основания для следствия. От этого наверняка несладко придется секретной полиции, но у Уно появится чуть больше простора для действий. Пока еще он гнал от себя мысли о том, как именно преступник мог отреагировать на такую яростную попытку вмешаться; куда меньше он хотел думать, куда тот мог исчезнуть — стараниями Альдо примерно схожий периметр был прочесан мелким гребнем на уровне прямо под ними. Там не было никаких следов матрицы, хотя некоторые из сканирующих амулетов определили странные остаточные явления, не соотносившиеся ни с каким из знакомых видов колдовства; и еще люди, которых дознаватели допрашивали больше из желания выслужиться перед инквизицией, чем из первичного служебного рвения, признавались, что переживали совершенно странные переживания: ужас, неземной страх, как будто Семь Небес открывали бездну перед ними. Уно немного обсудил с Брангон, как именно следует оформить просьбу, обменялись соображениями о том, где лучше проводить встречу. Он поинтересовался, как проходят занятия с Артриром, полезны ли они, и только хмыкнул, когда Брангон выразительно подняла брови и скосила глаза в сторону дома. — Я все же не думаю, что способность светлейшего… главы известного рода определить это преступление так уж прямо связана с Артриром, — заметил Уно. — Хотя не могу удержаться от потока хвалебных слов в связи с возможностью сего лица не только противостоять активации матрицы, но и деятельно и не без изобретательности ей мешать. — Я могу предположить иную причину, по которой сей глава обратил внимание на это событие, — хмуро пробормотала Брангон. Уно только сочувственно похлопал ее по плечу, отлично понимая, какую головную боль ей причиняет желание охраняемого лица вмешаться в самые неподходящие события. Они все же немного обсудили странность человека без магического следа, за которым охотились оба, пусть по разным причинам. Они в один голос согласились, что одержимость известного Брангон человека никак не походит на одержимость преступника, за которым пытался угнаться Уно; точно так же они согласились с тем, что существование не менее трех (если считать полковника Тегор, прибывшую из соседней провинции и уже вернувшуюся в свой город) людей в одном городе с императором закономерно вызывает крайнее беспокойство, в том числе по причине безопасности. Брангон полюбопытствовала, для чего создается то, что существовало внутри, да еще и сопротивлялось попыткам сильнейшего, без всяких сомнений, колдуна подчинить матрицу себе; Уно ответил многословно, что не желает распространяться далее на эту тему, потому что это может быть небезопасно, и его ответ был воспринят ею как вежливый и не лишенный изящества способ выкрутиться, сохраняя достоинство обеих сторон. Брангон спросила, что случилось бы в случае, если бы они попытались проникнуть внутрь без такой мощной магической поддержки. — Вы видели, как выносили пострадавших от матрицы, которые до этого ее создавали? Они были ее частью, воспринимались ею таким образом и все же причинили значительный ущерб здоровью и, возможно, способности думать, — с вежливой улыбкой осведомился Уно. — Что, даже контур настолько опасен? — уточнила Брангон. — Вы не принадлежали ей. Так что да, уже контур. Большинству людей он навевает все тот же ужас и желание держаться подальше, особенно настойчивых может отпугнуть неприятными физическими ощущениями. Попытка пройти через него вполне может закончиться смертью. К счастью, полковник Брангон, у нас на руках не было таким образом образовавшихся трупов. Испытывать лично я этот контур по понятным причинам не хочу. — Уно усмехнулся и допил почти остывший чай. Брангон скрестила глаза на кончике носа и задумчиво выдохнула. Следя за облачком пара, сказала: — Не могу обвинить вас в безрассудстве. Все же, магистр, не могу не спросить: насколько нам следует опасаться этого — именно этого человека во дворце. Мы уже видим его злые намерения, есть ли возможность, что они обратятся против императора или его семьи? Уно огляделся: вокруг них образовалось пространство, обеспечивавшее относительную защиту от любопытных людей. — Мое личное мнение, полковник. Оно может быть обосновано предыдущим поведением преступника и его сообщников, думаю, когда мы будем допрашивать уже его, оно будет подтверждено и его словами. Никто из Вальдоров не интересует его. Для того, чтобы уложить в центр матрицы, существуют многие тысячи куда более доступных объектов, что-то подсказывает мне, что и в качестве одного из соучастников никто из них не привлекателен настолько, чтобы пытаться подобраться к ним. Еще и этот случай, — Уно кивнул в сторону ворот. — К моему глубочайшему сожалению, мы все же получили возможность убедиться, что первому среди высших по силам справиться с ней. Я предпочел бы совершенно без такой проверки, но тут уж… — Он пожал плечами, натянул рукавицы и похлопал руками, чтобы они быстрее согрелись. Брангон скупо улыбнулась и спросила: — И все же, магистр. Пока, к нашему облегчению, все попытки преступника были либо маломощны, либо откровенно неуспешны. А если у него получится? — Мы не можем допустить этого, полковник. Ни в коем случае. И не допустим. — Уно помолчал немного, но все же добавил: — Теперь, когда нас поддерживает не только эта уверенность, но и невероятное могущество… — Он поостерегся упоминать Константа и поэтому произнес: — Светлейшего, я уверен, что мы справимся. — Он держится близко к светлейшему, — заметила Брангон. — К источнику могущества, буде он расположен во дворце или храме, — согласился Уно. — Наверное, это и будет его решающей ошибкой. После нескольких куда более легкомысленных предложений, пары неловких шуток и обильных благодарностей Уно вернулся к обследованию места происшествия, Брангон велела подчиненным возвращаться в казармы. Шестеро человек с носилками, на которых лежал погруженный в глубокий сон Бруно, направились к шахте. Круг немного повернулся, солнце заливало взлетную площадку, и в летных комбинезонах было даже жарко под его лучами без малейшего ветерка, пусть даже только остужающего, а не промораживающего до самых костей. Ящеры привычно радовались возможности размять крылья, люди — что возвращаются домой после странного, удручающего, изматывающего приключения. Вечер опускался на Высокий город непроницаемой пеленой: сначала Хрустальная башня окрашивалась розоватым оттенком, сгущавшимся в лиловый, еще темневшим; темнота эта на глазах сгущалась, что хоть пригоршней зачерпывай, и стекала дальше, на дворец, на уровни под ним, и вниз, пока не захватывала весь Вальдери. Тень от города росла, ширилась, распространялась на города, деревни, разливалась дальше, на другие провинции. Наблюдателю, стоявшему с солнечной стороны, представлялось невероятное по красоте своей зрелище: ослепительно сиявшая в закатном солнце Хрустальная башня, переливавшиеся всеми возможными цветами стены храма и дворца, более мягкие оттенки на стенах ниже, и эти потоки света, тускневшие и гаснувшие, пока город не оставался темной, пусть рассвеченной множеством светлячков башней. Художники любили рисовать его, иные, побогаче либо находившиеся в покровительстве у богачей, могли даже отправиться на дирижабле, оставить его дрейфовать напротив нее, а сами изрисовывать бумагу лист за листом, чтобы потом, отойдя от творческого возбуждения, довести до ума хотя бы несколько из эскизов. Это не значило совершенно, что с темнотой город засыпал. На нижних кругах — возможно, многие отправлялись на работу с первыми лучами солнца, поэтому должны были с последними укладываться спать. На верхних же — жизнь била ключом. Сверкали огнями театры, приглашая зрителей; дома открывали двери для многочисленных гостей; оживлялся дворец; храм — в нем существовал особый цикл ритуальных служений, подгадывавший как раз к восходу и закату, помимо иных циклов, приуроченных к менее очевидным событиям. К закату только и смогла добраться Брангон до казарм, распорядиться о ящерах, проследить за тем, чтобы разместили Бруно в лазарете и приставили к нему лучших врачей, даже если для этого нужно было поднять их с кровати, отправить бывших с ней гвардейцев в увольнительные на сутки с категорическим требованием ни при каких обстоятельствах не появляться в служебных помещениях до их истечения, а во время увольнения не особенно увлекаться развлечениями и отдыхать пассивно. Около полуночи она отправила домой записку, что вполне может оказаться на родной кухне, а затем и в постели уже через пару часов — и обнаружила записку с личным гербом Константа. Записка эта была написана им собственно на бумаге, используемой только Вальдорами. Герб был незаметен неподготовленному глазу, но человеку, привычному обращать внимание не только на видимое немагическим зрением, но и тренированному различать плетения, трудно было не увидеть герб. Печать тоже была укреплена заклинанием, не лишенным изящества; Брангон не могла не поморщиться: вскрыть ее допускалось только ей, посмей кто-то другой сделать это, и его пометит неснимаемое проклятье, слабое, но неприятное. Вскроет она — и Констант узнает тотчас. Она же, даже будучи усталой, подивилась, до какой степени ловким становился император в обращении с самыми разными заклинаниями — но и по-прежнему беспомощен с иными. Ее не удивило пожелание Константа видеть ее тотчас, как только она вернется в казармы. Пришлось писать домой еще одну записку, сообщая, что тихая семейная ночь откладывается. Брангон сбросила форму, отдала ее денщикам, надела чистую и отправилась во дворец. Констант уже находился в своих личных покоях; гвардейцы, охранявшие вход в них, отдали Брангон честь, сказали, что император распорядился пропустить ее тут же. Такое внимание не улучшало настроение, скорее наоборот. Еще одна вещь занимала мысли Брангон, но ответ на нее она не требовала у дежурных гвардейцев, рассчитывая увидеть его сама: как чувствовал себя Констант. Лакей поклонился Брангон и попросил следовать за ним; через две минуты она была в малом кабинете Константа — на столе лежала стопка бумаги, два листа которой были использованы для записки ей. Шторы на окнах были задернуты, горели ночные светильники, распространяя мягкий и неяркий желтоватый свет, умиротворяя и — по словам врачей — способствуя успокоению и сну. Констант вошел, замер на месте, дожидаясь, пока Брангон поклонится ему и выпрямится, затем жестом указал на небольшой столик и два стула. На нем стояли две чашки и чайник на маленькой плитке. — Я распорядился о чае для нас двоих. Успокаивающий и восстанавливающий силы, — произнес Констант, изучая ее лицо и пытаясь скрыть свой интерес. Он отводил взгляд, но снова возвращался к лицу Брангон. Она поклонилась и поблагодарила его. Сев на кресло, Брангон смогла повнимательней рассмотреть Константа: он был бледен, хмурил брови, глаза его горячечно блестели, щеки впали и были лишены какого бы то ни было румянца. Руки его двигались неуверенно: лакей разливал чай, Констант подтянул к себе чашку, но затем сложил руки на коленях и отвернулся. Через несколько мгновений, впрочем, повернул голову и спросил: — Расскажите, что происходило. — Ваше величество, благодаря вашему вмешательству, которое инквизиция не осмеливается назвать просто своевременным, удалось остановить в самом начале страшное преступление, — торжественно начала Брангон. Констант поднял руку, приказывая ей замолчать. — Я не это спрашивал, — сказал он. — Берите чай. Печенье тоже хорошо. Он рассеянно взял одно и начал его изучать, затем положил обратно на блюдо. — Она все-таки умерла, да? — глухо спросил он. Брангон вместо ответа согласно склонила голову. И отважилась задать ему вопрос, занимавший ее тем больше, чем больше она думала о том, что рассказывал ей о преступлениях Уно: — Вы можете сказать, кто она? Констант покосился на нее и скрестил руки на груди. После угрюмого молчания ответил: — Нет, не могу. Пытался, но… других ощущаю, ее же — нет. Она словно не существует… не существовала. Расскажите, что происходило. Брангон рассказывала: о быстром, даже по их меркам, спуске, о странных чувствах, незнакомом ужасе и отвращении, становившихся тем сильнее, чем ближе они оказывались к нужному дому; о том, как попытки выяснить, происходило ли нечто подобное уровнем ниже, провалились, хотя матрица, чья примерная схема была составлена инквизиторами, отчетливо уходила на глубину не менее одного уровня. О невероятных действиях, совершаемых через Бруно. О том, что им удалось сохранить в живых семь участвовавших в ритуале людей, но жертва была уже мертва. О том, что матрица была крайне опасна и едва не лишила жизни двух неосторожных дознавателей, хотя инквизиторы признались, что видали кое-что куда похуже, причем со времени завершения ритуала прошла не одна неделя, а тут — пара часов, и уже можно с ней работать. Констант слушал ее, задавал вопросы, бросал в рот печенье одно за другим, пил чай, уточнял — оживлялся, приходил в себя. — Инквизиция бесконечно благодарна вам за ваше вмешательство, ваше величество, — завершила рассказ Брангон. Констант снова помрачнел: — Я мог раньше это увидеть. Но только не ощущал совершенно, просто в какой-то момент это странное чувство, как будто где-то что-то такое… Не знаю, наверное, если бы раньше там оказаться, или что-то еще такое, было бы возможно предотвратить это. Он обмяк в кресле. Брангон очень хотелось постучаться головой о стену, раз проделать это с иной упрямой и безрассудной головой было невозможно совершенно. Она осторожно заметила, что долг императора — следить за страной, а не за каждым ее жителем по отдельности, на такое не хватит никаких сил, что для последнего существуют самые разные службы, и они справляются со своими обязанностями вполне успешно. Констант слушал ее, но выражение на его лице говорило, что он принимал к сведению слова Брангон, собирался ли им следовать — только если это совпадало с его представлениями. Затем Констант спрашивал ее о самочувствии, о том, как другие перенесли быстрый спуск, неожиданное задание, к которому едва ли были подготовлены за все время обучения и дальнейшей службы. Брангон честно призналась, что это было очень непросто, тем более они тренированы противостоять иным воздействиям, если и включающим магию, то в предсказуемых и незначительных, особенно в сравнении с этим делом, размерах. — Это все, что пришло мне в голову, — повинился Констант и покосился на нее. — Я еще был слишком погружен в это видение, чтобы соображать здраво, совершенно не подумал, что следовало распоряжаться о вовлечении иных служб. Очень хорошо, что у вас хватило на это здравого смысла. Брангон поблагодарила его за похвалу. Констант слабо улыбнулся ей. Он долго колебался, но затем спросил, были ли жертвы или повреждения у гвардейцев. — Никаких, ваше величество, — уверила его Брангон. — Ничего чрезмерного, что не считалось бы обыденным и приемлемым. — А как обстоят дела у капитана Бруно? — спросил Констант. Его вопрос прозвучал не совсем уверенно и сопровождался подозрительным взглядом: он словно следил за тем, чтобы Брангон не увидела в вопросе ничего, способного вызвать сомнения в его беспристрастности или желание присмотреться получше, чтобы разглядеть нечто пикантное. Брангон посмотрела на него исподлобья, и Констант решил пояснить: — Я к нему первому обратился, и отчего-то именно он сохранялся в моей памяти все время. Мне очень жаль, что я использовал его так бесцеремонно, но, наверное, это было куда лучше, чем если бы я решил обратиться к вам подобным образом. — Это лишило бы гвардейцев командира, ваше величество, — согласилась Брангон, с содроганием представив, что три четверти суток ходит, повинуясь чужой воле, выполняя действия по чужому желанию и даже совершая колдовство, на которое вообще не была способна в обычном состоянии. Ей было бесконечно жаль Лоренца Бруно — но как хорошо, что это была не она. Брангон, подумав, добавила (скорее себе, не Константу): — И уж куда лучше, чем если бы вам самому там присутствовать. — Это было бы куда лучше, — буркнул Констант. — Ни в коем случае! Оставлять государство без главы? — воскликнула она, с трудом сдержавшись, чтобы не вскочить. — Это полнейшее безрассудство и совершенная безответственность подвергать вашу жизнь такой опасности! Констант нехотя согласился. Он не пытался больше узнать, как дела у Бруно, и Брангон не особенно обратила внимание на это. Еще немного они поговорили о событиях этого дня, и Констант пожелал ей спокойной ночи, спросил, нужно ли ей его особое распоряжение, чтобы обеспечить достаточный отдых; Брангон отказалась. Выйдя, она глубоко вздохнула и тихо сказала, полная счастливого предвкушения: «Теперь точно домой». Она развернулась к гвардейцам: — Следить в оба. Если охраняемое лицо примет безрассудное решение покинуть покои до утра, препятствовать всеми силами, по возможности сразу же уведомить меня или кронпринца. Она очень надеялась, что такие меры не понадобятся: к концу встречи Констант выглядел еще более утомленным, пусть и успокоенным, с трудом сдерживал зевки и был куда более рассеян, чем даже когда бывал увлечен какими-то мыслями. И чем дальше она отходила от покоев императора, тем сильнее была уверенность Брангон, что эта ночь ничем примечательным не выделится, а дежурство ее гвардейцев пройдет без заслуживающих внимание событий. Констант допил чай, доел печенье и пошел в спальню. Камердинеры дожидались его, чтобы помочь переодеться ко сну; Констант поблагодарил их и пожелал спокойной ночи. Затем он лежал на кровати и вслушивался в происходившее в его покоях. Удовлетворенно кивал, ощущая, как один за другим его личные слуги засыпают; с кровати он поднимался, впрочем, осторожно, чтобы никакое его движение ничьего внимания не привлекло. Затем он неторопливо создавал рассеивающую внимание пелену, чтобы находившиеся в соседних комнатах не обращали внимания на его спальню; после этого натягивал серые брюки и куртку, стоял у зеркала и самодовольно улыбался: зеркало не отражало его. Несложное заклинание, которое Констант откопал в одном из учебников Академии, использовалось по мелочам — сеть заклинаний была сложной и нестабильной, склонной к саморассеиванию, иссякавшей, поддерживать ее значило находиться поблизости и следить за заклинанием; Артрир фыркал и предлагал, как сделать сеть прочнее и стабильнее, и Констант решил совместить два дела, одним из них была как раз эта проверка. Другим же было желание навестить капитана Бруно. Констант уже знал, где его разместили, ему на руку была отдельная палата, находившаяся не очень далеко от входа. Тайными коридорами можно было дойти до казарм, по ним тоже проходили коридоры, использовавшиеся в основном прислугой, а поэтому часто пустовавшие — на это, по крайней мере, надеялся Констант. Ему везло, людей не встречалось, сигнальные системы приветствовали его как старого знакомого, двери отворялись по его желанию, и крепче становилось знание о том, где находился Бруно, чем ближе к нему подбирался Констант. Впрочем, ему стало страшно: он стоял рядом с дверью, и мимо него проходили два врача, увлеченные обсуждением, и за ними следовали помощники, нагруженные кто папками, кто инструментами. Никто из них даже не посмотрел в сторону Константа; он облегченно выдохнул и прислонился к стене, затем начал красться за ними, отчаянно молясь, чтобы больше никому ничего не понадобилось в этом углу. Небеса, кажется, услышали его мольбу: он поравнялся с нужной дверью, и в коридоре никого не было, так что никто не обратил бы внимания, что она сама по себе открылась и закрылась. Сердце Константа лихорадочно билось, он стоял, прислонившись к стене, и переводил дух. Успокоившись, подошел к кровати, на которой спал Бруно, рассеял заклинание и коснулся его руки. Бруно проснулся не сразу, сначала задвигался, заморгал, потом долго смотрел на Константа. Тот приложил к губам палец и сел на кровать, держа его за руку. Бруно закрыл глаза, снова открыл их, уставился на него. — Я брежу. Или нет, я умер и попал на Пятое Небо, или где там эти странные испытания, чтобы не всякому добраться до Седьмого, — наконец сказал он. — Еще нет, — ухмыльнувшись, ответил Констант. Бруно вздрогнул, зашевелился и попытался встать. Констант приложил руку к его груди и прижал к кровати. — Лежите, — приказал он. — Не двигайтесь. Едва ли вам следует утомляться сверх пережитого. — Кто провел вас сюда? — быстро спросил Бруно, глядя на дверь. — Кто сопровождает вас? Констант надулся и отвернулся. Руки с его груди, впрочем, не убрал. — Зачем? Я просто хотел узнать, как вы себя чувствуете. Бруно приподнялся на локтях. — Светлейший император, только не говорите, что пришли сюда в одиночестве, — встревожившись, разозлившись, забеспокоившись, глядя то на Константа, то на дверь, зашипел Бруно. Констант закатил глаза: — Все в порядке. Кто причинит мне вред во дворце? — Кто знает о том, что вы здесь? — Никто! Бруно без сил опустился на кровать. — Это самое безрассудное, безмозглое, безответственное деяние за все время моей службы. Если меня отдадут под трибунал, я откажусь от защитника и соглашусь даже на обвинение в государственной измене, — обреченно сказал он. — Никто не узнает, я же сказал, — легкомысленно пожав плечами, ответил Констант. Рука его оставалась лежать на груди Бруно. — Меня никто не видел, а сообщать о том, что никто не видел и не может доказать, совершенно необязательно. Мне казалось, что вам совсем плохо. Мне кажется теперь, что я немного ошибся. Бруно лежал, вслушиваясь в происходившее за дверью; он подозревал, что Констант действительно смог прокрасться к нему и не привлечь при этом ничьего внимания. Или — наколдовав что-то изощренное. Что он мог, не сомневался никто из гвардейцев, особенно тех, кто относили его в лазарет. — Везение или магия, ваше величество? — все же уточнил он. — Думаете, одно без другого возможно? — снисходительно заметил Констант. — Мне крайне повезло, я намерен сделать подарок храму за то, что Небеса благословили мое везение. Или подойти к алтарю. Но и магия, без нее все гвардейцы на службе уже толпились бы у двери. Или вы хотите именно этого? Бруно не на шутку перепугался: — Только не этого! Прошу вас, ваше величество, мне совершенно ни к чему такое внимание, хватит того, что я до этого творил. Он ухватил Константа за руку, сжал ее, глядя ему в глаза. Рука в его ладони была прохладной, покорной, пальцы легонько сжимались в ответ, Констант изучающе смотрел на Бруно. — Творили не вы, и полковник Брангон знает, что вы творили это потому, что я видел вас, распоряжаясь. Она считает, что это было невероятной глупостью с моей стороны. — Доверьте полковнику сделать самые правильные выводы из самой запутанной ситуации, — удовлетворенно заметил Бруно, поднес руку к губам и легонько прикусил палец Константа, затем поцеловал его. Констант покосился на него и расплылся в улыбке. — Очень здорово, что вы не пытались противиться мне, капитан, — продолжил он. — Я пытался, император. Это было тщетно и очень больно. Констант положил вторую руку поверх его руки. — Я правда не знал, что делать. Ужасно было, что я ощутил этот ритуал, только когда он начался. Я тогда видел всех тех людей и что они совершали, но ничего не мог сделать, на таком расстоянии это слишком сложно, город полон самой разной магии, и нельзя перемахнуть через нее просто так, и этот ритуал — Бруно, я не знаю, что он делал, но он… — Констант шумно выдохнул и тяжело задышал. Бруно успокаивающе погладил его, молча в растерянности. — Я только тогда увидел этого человека, дядя очень негодовал, что может существовать человек, желающий зла Вальдорану, я не знаю, подходит ли этот случай, я даже не уверен, что он желал зла намеренно и целенаправленно, но он делал нечто ужасное. Я только тогда и смог увидеть его. Мне жаль, что вам довелось испытывать мучения, Бруно. — Я приносил вам присягу, император, — ответил Бруно. Констант покачал головой. — Я знаю, но это выходит за ее рамки. С лихвой. Он наклонился над Бруно. — Это выходит за рамки любой личной преданности, капитан, — прошептал он, приближаясь к его губам, непроизвольно вдыхая запах Бруно — слабо-пряный, смешивавшийся с лекарствами, непривычный и при этом знакомый. — Кто же знал, принося присягу, что попадет и в такое положение, — шепотом, ловя губами дыхание Константа, ответил Бруно. Констант прижался к его щеке и застыл на робкое мгновение, затем отпрянул. — Мне пора, — пробормотал он, вскакивая. Бруно держал его за руку и не отпускал. Констант не пытался вырваться. Его сердце снова билось слишком часто, мысли беспорядочно скакали, щеки начал заливать жаркий румянец. Он потянул руку, и Бруно выпустил ее и уронил свою. — Прошу вас, ваше величество, больше никаких глупостей, подобных этой. Через пару дней я снова буду на службе, со мной не случилось ничего особенного, — взмолился Бруно, приподнимаясь. Констант оглянулся и отскочил к стене. Через мгновение его не было видно, только краска на ней. Почти сразу же дверь открылась, и в проем заглянула врач. — Доброй ночи, капитан, пришли в себя? — бодро спросила она, подходя к нему и кладя пальцы на запястье. — Я слышала, что вы разговаривали. Бруно смотрел на нее неверящими глазами. — Хрень какая-то снилась, — выдохнул он. — Какой-то совершенно невероятный бред. — Неудивительно. Хотите чего-нибудь успокаивающего? В дверном проеме мелькнула тень. Бруно не был уверен, что различил ее, а не придумал себе, зная, что за чудеса творятся рядом с ним. Против воли он задрожал, начал покрываться испариной. Врач потребовала помощи, ему влили успокоительного и приставили сиделку; была бы это обычная болезнь или ранение или травма, он бы решительно отказался. Тут же — был рад компании, а куда больше — возможности самому управляться своим телом. В том же, что Констант доберется до своих комнат незамеченным, он не сомневался совершенно. Прав был, ничего не попишешь. Около полудня Уно стоял в кабинете Мондалара, дожидаясь, когда тот обратит на него внимание. Мондалар стоял у окна, сцепив за спиной руки и пригнув голову. Ему следовало бы отодвинуть куда-нибудь подальше отчаяние, обреченное и беспомощное, весившее при этом не меньше храмового алтаря, собраться и заняться насущными делами, но не получалось. Увеличивали беспокойство доклады, записки и письма, лежавшие на его столе: официальный доклад Уно о происшествии, скупо обрисовывавший участие императорской гвардии, позволившей арестовать участников ритуала, и никаких предположений на ее счет не делавший; записка Уно лично Мондалару, в которой куда более подробно объяснялись причины, по которым гвардия оказалась так далеко от дворца, и от них Мондалар страстно возжелал вернуться лет на тридцать в прошлое, чтобы быть простым прокурором, не занимавшимся ничем, кроме преступлений, пусть и во имя храма; записки от напарников Уно и от полковника Хельмы Брангон. В последей сообщалось, что полковник ни в коей степени не желает, чтобы от участия гвардии у прокуратуры и лично мэтра Мондалара создалось впечатление в ее назойливости, участие это объяснялось исключительно личным приказом императора, основанным на его стойких подозрениях и, как Брангон надеется, ограничится этим единственным случаем. Еще рядом — письмо с гербом храма и семью рогами в правом верхнем углу. Семирогий уведомлял его, что Небеса были особенно беспокойны в эту ночь, волновались в первую очередь за судьбу и самочувствие собственного ставленника, и что участие его в событиях, не относящихся напрямую ко вполне очевидным областям, крайне нежелательно, что мэтр Мондалар не может не понимать. Мондалар не ждал от разговора с Уно ничего хорошего, был уверен, что она будет стоить ему немалой толики здоровья, просто потому, что им придется воспротивиться прямому желанию храма. Наконец повернувшись, Мондалар указал Уно на кресло, сел напротив и кивнул. Уно тяжело вздохнул и сказал, что желает допросить лицо, чье участие в данных событиях имело ключевое значение. — Именно благодаря ему мы получили уведомление о совершающемся ритуале даже до того, как сработали сигнальные маяки, — с мрачным видом перечислял Уно. — Именно благодаря его магии было точно определено место, обеспечено присутствие его магии опосредованно через гвардейцев, но достаточно, чтобы нарушить ход ритуала, решительно вмешаться в матрицу и деактивировать ее задолго до запланированного. Именно благодаря ей мы имеем не меняющийся труп и семерых участников, которых, возможно, удастся допросить. Если, разумеется, поврежденная матрица не нарушила что-то в их разуме. По словам людей, находившихся рядом с посредником, через которого творилось это колдовство, источник его неплохо представлял человека. Возможно, благодаря правильно поставленным вопросам удастся получить представление и о том, куда делся творец матрицы. Мондалар обхватил голову. — Либо мы не осмеливаемся совершать это, пытаемся найти преступника собственными силами, — безжалостно продолжал Уно, — и надеемся, что император не будет проявлять интереса к расследованию сверх уже полученных сведений. — Очень вероятно, конечно же, — саркастично заметил Мондалар и встал. — Делай, что считаешь нужным. Я поговорю с принцем Вальдором. «И с Семирогим», — добавил он про себя. Уно посмотрел на стол, где лежало письмо с гербом храма и семью рогами, и подумал о том же.