Враг коленопреклоненный

Констант отпустил Хельму приказом, почти успешно притворившимся пожеланием. Она вознамерилась было остаться, чтобы сопроводить его до покоев, но резво прикусила язык, когда Констант поднял брови и лукаво улыбнулся. Весь вид его говорил: еще возражение, и я настою на том, чтобы вам отправиться домой в семейное гнездо. Наедине с ним Хельма не обратила бы внимания, настояла бы на том, чтобы исполнять свой долг, как считает нужным, не обращая внимания на самонадеянных сопляков, но Эмиран мог превратить безобидное замечание в шутку длиной в добрую неделю и потом бы с удовольствием использовал ее в собственных интересах, благо оснований желать мести Хельма предоставила предостаточно. К ее угрюмому облегчению, Эмиран пообещал присматривать за Константом. И все же не удержался от шпильки: «Если дворец, по твоему мнению, недостаточно безопасен». От этого беспечного замечания брови Константа съехали к переносице, он пригнул голову и прикрыл глаза. – Нет, все мирно. Суматошно, но мирно, дядя, – пробормотал он, не поднимая головы. Хельма щелкнула каблуками и пошла к двери. Та открылась перед ней — вроде давно должно стать привычно, но Хельма все же чуть не споткнулась: помнила еще Ариана, тот исправно прикладывал ладонь к экрану рядом с дверью, ему в голову не приходило, что с этим можно справляться иначе. Хельме — тоже; объяснения об особом отношении Константа с магией, его юном возрасте, неукрощенном пока любопытстве, вере в собственные возможности, дарованные ему через инициацию, были хороши ровно настолько, насколько это можно было принимать без риска показаться ненадежным подданным. Она пыталась рассмотреть за ним ту могучую силу, которая согласилась действовать через неуверенного, в общем-то, юношу, временами заставляя его совершать самые невероятные, неожиданные поступки, иногда даруя неожиданную решительность. Возможно, продолжила размышлять Хельма, силы эти понуждали его, мучили не хуже искусных палачей из самых глубоких каменных мешков. Она все же не удержалась, обернулась, чтобы проследить, как тяжелые двери медленно затворяются и защелкивается замок. Она покачала головой и пошла к казармам. Приказ Константа устраивал ее куда больше, чем она позволила бы себе признаться, но некоторые вещи следовало завершить еще сегодня. «Суматошно, но мирно» окатило ее необузданным разноголосьем, когда Хельма нырнула в служебные коридоры. Ее едва не сбили отчаянно спешившие по делам слуги, совсем рядом прошмыгнули несколько пажей, несшихся с записками. Кому-то несли завтрак, на чьих-то плечах ворохом лежала одежда, еще дальше распорядитель этажного крыла едва не бежал, а за ним два плотника и портной с рулоном шторной ткани. Лица были если не знакомы Хельме, то не чужды. Точно так же сводка происшествий не указывала на подозрительные события. Очевидно, все происшествия сконцентрировались вдали от дворца и ближе к площадям, что подтвердил беглый взгляд по копиям полицейских отчетов. В толпе, по которой ехал Констант, случились несколько дюжин карманных краж, кто-то подрался, кого-то чуть не растоптали, но ничего не выглядело подозрительным. Хельме должны были доставить еще несколько отчетов о случаях, которые вполне могли оказаться опасными для Эмирана и даже Константа — но, скорее всего, уже после рассвета. Она пошла было к двери, но остановилась, подхватила со стола макет двухкорпусного дирижабля — действующую модель, способную продержаться в воздухе два часа, несшую на борту совсем крошечные фигурки ящеров, тоже летающие — и отправилась домой. Она надеялась, что эта модель если не приведет в восторг домашних, так ненадолго развлечет мужа. Констант же пытался объяснить Эмирану, что еще пришло ему в голову во время парада. Как укрепить границы, как лучше устроить армию, какие заграждения воздвигнуть. Эмиран кивал головой, слушая вполуха, сам же поджидал момент половчее, чтобы уговорить Константа отправиться отдыхать. Он подозревал, что Константа, полного восторга, гордости за свои идеи, успешно проведенный парад, наполненного впечатлениями, раздирают эмоции, как это свойственно очень молодым людям, не обучившимся еще в полной мере владеть собой, не собравшим опыта; поэтому Эмиран ждал, что он в любой момент осядет на пол и тут же погрузится в сон, измотанный чувствами, уставший от избыточных впечатлений, от собственных страхов и неустойчивых, измотанный надеждами, возносившими его к седьмому небу и низвергавшими глубоко под землю. Констант говорил быстро, перебивал себя, перескакивал с темы на тему, горячечно спорил сам с собой, упорно не замечая, что мыслит не связно и бесконечно повторяется. Наконец он выдохнул, потряс головой и опустился в кресло. – Границы очень беспокойны, дядя, – мрачно сказал он, не поднимая глаз на Эмирана, втянув голову в плечи, угрюмо хмурясь. – Это удивляет тебя? – невозмутимо произнес Эмиран, стоявший по другую сторону стола со скрещенными на груди руками. – Я регулярно знакомлюсь с докладами отовсюду, откуда можно, – огрызнулся Констант и отвернулся. «Это не считая постоянных ощущений от сигнальных линий на границе», – продолжил за него Эмиран. – Это было более чем ожидаемо. Пограничные службы значительно усилены, готовы ко всяким неожиданностям, – успокаивающе произнес он. – Им пришлось сталкиваться со всякими неожиданностями, но ничего чрезмерно опасного не случилось. Констант покосился на него. – Внутри границ все куда тише, – продолжил он. – Как будто затаилось. – Едва ли. Отдыхает после одного праздника, готовится к другому. Твои обожатели строчат восторженные оды в твою честь, твои ненавистники грызут перья, желая написать пасквиль поядовитее. Все же это оказалась отличная идея. Вальдоран показал соседям, на что способен, привлек невероятное количество купцов из дальних провинций и соседних стран, едва ли кто-то осмелится объявлять войну, когда выгоднее для всех сторон было бы заключить несколько сотен договоров. Я не совсем уверен насчет настроений в посольствах, думаю, за этот день изменилось очень много, но у нас будет возможность узнать о них куда лучше, особенно когда и наши коронованные сестры и братья на других престолах изучат их донесения. Эмиран говорил успокаивающе, уверенно, ровно. Кое-что из сказанного им было близко к правде, кое в чем он начал сомневаться, как только произнес, но это в первую очередь должно было подействовать на Константа — успокоить его, подготовить ко сну. Он ощущал раздраженность, недовольство, основанное на какой-то мелочи, нервное желание что-то делать, куда-то идти, как-то действовать ради того, чтобы не сидеть на месте; рядом с Константом непросто было оставаться спокойным, когда тот находился в таком состоянии. Впрочем, сама интонация заметно успокаивала его, Констант мог смотреть на Эмирана прямо, а не лихорадочно осматривать зал. Он встал, кивнул, поднял руку, чтобы проверить воротник рубашки, замер, вслушиваясь во что-то, воспринимаемое только им, и сказал: – В городе случилось много чего и не случилось ничего. И все же мне интересно узнать, что думает Семирогий. – О чем? – насторожился Эмиран. Констант быстро посмотрел на него и отвел взгляд. Передернул плечами, небрежно ответил: – Мало ли. У входа в коридоры, ведшие к личным покоям, их встречали гвардейцы. Они вытянулись, отдали честь Константу. Рядом с лейтенантом стоял капитан Бруно, переводивший внимательный взгляд с Эмирана на Константа. Эмиран не мог не усмехнуться, с благодарностью подумав об упрямстве Хельмы и ее преданности. Констант задержал на Бруно взгляд чуть дольше ожидаемого. Тот медленно моргнул и уставился перед собой. Губы Константа дернулись в подобии улыбки и снова застыли в упрямой линии, сердце же забилось в предвкушении. Дворец не спал никогда, даже если Констант скрывался в спальне. Ночь в городе была все же немного спокойнее бурного, суетливого, нетерпеливого дня. Особенно когда еще видны были дирижабли, а на краю круга все еще выстреливали залпы салюта. На площадях ближе к центру, перед магистратами, либо во внутренних дворах народ веселился, ликовал, когда выстреливал еще один залп салюта; вокруг бочек с пивом или вином завязывались разговоры громче обычного, перераставшие, как правило, в братания — полиция рьяно следила за тем, чтобы не случалось никаких потасовок, и разнимала людей, намеревавшихся наброситься друг на друга, прежде чем те задумывались о том, чтобы захотеть этого. На муниципальных площадях что до, что после полуночи зеваки переходили от одной сцены к другой, танцевали под незатейливые мелодии оркестров или обсуждали макеты дирижаблей, парившие внутри прозрачных колонн. Уно отправил Нито домой — тот бы и рад дальше следовать за хозяином, волочить заметно полегчавшую корзину с припасами, да устал так, что не в силах был спорить и требовать от Уно не мешать в исполнении долга. Напоследок Нито не преминул отпустить пару фраз в адрес Дедрика — тот, правда, находился во внушительном удалении, покупал два пирога себе и Уно, – сопроводил слова враждебным взглядом и немного поныл, что Уно желает от него избавиться, потому что молодежь нынче пошла неблагодарная, не способна ценить верность и изобретательность старых слуг. К облегчению Уно, вернулся Дедрик, и Нито счел за лучшее как можно быстрее удрать домой. – Как ты терпишь этого старого пердуна? – поморщившись, спросил Дедрик, протягивая Уно пирог и кружку с горячим пивом. – Я знаю его давно и неплохо, – усмехнувшись, ответил Уно. Когда он брал кружку с пивом, рука его задержалась поверх пальцев Дедрика, и он заглянул в глаза, ища отклик на незатейливую ласку. Дедрик медленно облизал губы, огляделся, криво усмехнулся ему. Удовлетворенный, Уно продолжил: – Так что старые пердуны привычней и предсказуемей молодых и борзых засранцев. Дедрик натянуто засмеялся и нехотя вытянул руку из-под его ладони. В нем ощущалось раздражение от необходимости находиться среди обывателей, которых он не понимал и воспринимал при этом с заметным высокомерием. Ему словно неуютно было — от простой одежды, от плаща, прятавшего храмовую куртку, от нее самой, лишенной известных опознавательных знаков. При этом — задорно: Дедрик, когда они возвращались от трибун, с которых наблюдали за парадом, вслушивался в песни, которые горланили другие зрители, даже подпевал, когда куплеты повторялись, притоптывал ногой в такт танцевальным мелодиям, даже обращался с Нито куда дружелюбней привычного. Он вполне освоился, легко перенял привычную на праздниках манеру обращаться — громко, развязно, либо с сопровождением неприхотливых заигрываний или пошловатых шуток, либо громко смеясь вместо ответа. Он покупал не первую кружку (до этого кривился от вина, которое один из магистратов наливал бесплатно, потом удовлетворенно хмыкал, когда пиво оказалось очень неплохим), и это сказывалось на его настроении. Дедрик был доволен: парад привел его в ребячий восторг, он ликовал едва ли не громче Нито, а старик прослезился от восторга и старательно шмыгал носом, когда из дирижабля выплыли летательные аппараты помельче, хватал Уно за рукав и восхищался без конца. Дедрик знал об участвовавших в параде дирижаблях едва ли не больше, чем показывали и объясняли модели на площадях и доступные каждому любопытному зрителю плакаты; техника, применяемая в них, тоже не была для него диковинной, в конце концов, храм наблюдал за внутренней архитектурой Высокого города, а для ее создания требовалась магмеханика качественно иного уровня, да даже летательные аппараты, которыми пользовались жрецы, были очень хитро сконструированы. Но видеть эти огромные машины, послушные воле человека, наблюдать за воображением планировавших парад людей — иные танцевальные спектакли были не так сложны, как парад — тут дух самого надменного человека наполнялся восторгом. Дедрика не меньше радовала и возможность провести время с Уно, причем не в комнате, спрятавшись от мира, а в гуще людской, как другие были привычны, в чем не находили ничего особенного. Они допили пиво, доели пирог; у небольшого фонтанчика с теплой водой вымыли руки. Дедрик поежился и осмотрелся — все же как ни старались маги защитить верхние круги от сильных ветров и очень низких температур, холод пробирался сквозь мощные стены. Уно, поддавшись порыву, схватил его за рукав и потянул к ближайшей танцевальной площадке. На ней оставалось немного людей, музыканты играли без задора, но несколько фигур станцевать получилось. Дедрик оказался в плену у какой-то женщины, она была примерно одного возраста с Уно, невысока и плотна и очень старательно (Уно не мог не заметить: искусно и с увлечением) заигрывала с Дедриком. В ушах ее позвякивали серьги — небольшие кольца, на которые надеты были несколько подвесок, одна из них брачная. Уно подумал было оглядеться, чтобы найти человека с парной, но только посмеялся над собой. Дедрику нравилось ее внимание, но куда больше — возможность потанцевать с увлеченным, полным энергии и задора человеком. Немного времени спустя женщина похлопала Дедрика по плечу, обняла и поцеловала в обе щеки, смеясь, похвалила его за выносливость и за щедрость, с которой он делился своим временем и силами с ней. На невысокой сцене осталась треть музыкантов, и они играли больше из упрямства, чем по необходимости; площадки по соседству уже стояли пустыми; где-то работники начали убираться на прилавках, начали сгребать мусор, появились подводы для него. Дедрик встал перед Уно и поднял голову вверх. Где-то высоко, скрытое за фонарным светом, пряталось искусственное небо круга. Дедрик прищурился и сказал, как бы себе: – Светает. Здесь начинает куда раньше, чем на горизонте. Уно хотел было поинтересоваться насмешливо: «А ты бывал там?», – но подумал, что учеников храма наверняка отправляли не в одну экспедицию в отдаленные часовни храма. Нужно это было, чтобы посмотреть, с чем его слуги сталкиваются вне толстых стен, вдали от надежной и всеобъемлющей защиты, лишенные постоянной подпитки алтаря. Сам Уно бывал за границами города очень редко и нисколько этому не огорчался. Но он помнил, что внизу куда ярче ощущались закаты и рассветы, а смена погоды была непривычна до такой степени, что у некоторых его товарищей вызывала сильные болезненные переживания. Он хмыкнул и согласно кивнул, затем поманил Дедрика. Везде можно было найти пару укромных мест почти на краю круга. Близко их не подпустил бы никто, стража следила за этим очень тщательно; но кое-где были возведены специальные платформы, в хорошую погоду битком набитые зеваками, веселящимися людьми или художниками. Ночью они пустовали, так что Уно рассчитывал на час-другой мирного времени. Дедрик натянул капюшон и перчатки и пошел за ним. По дороге он с любопытством смотрел по сторонам. – Никогда не бывал здесь, – признался он, когда Уно попросил смотрителя наполнить фляги горячим чаем. Они устроились на скамьях, Уно вытянул ноги и удовлетворенно вздохнул. Небо начинало светлеть над храмом, перед ними внизу оставаясь темнее густых черных чернил. – У вас наверняка немало других возможностей, – усмехнулся Уно. Он держал в левой руке флягу. Дедрик снял перчатку и положил руку поверх нее. – Они не так привлекательны, – в сторону произнес Дедрик. Удивленно он заметил: – Здесь шумно. Кварталы города располагались на значительном удалении от них, и все равно слышна была музыка, и ее сопровождал гул веселья. Иногда раздавались взрывы фейерверков, но все же город успокаивался, набираясь сил перед еще одним днем празднеств. – Удивительно, – пробормотал Дедрик. – Город очень густо населен, очень чувствителен к чужеродной магии, и при этом в нем происходят эти преступления. Ты обратил внимание на густоту сигнальных заклинаний? Их сложно было не заметить: Уно не принимал участия в укреплении сигнальных сетей целенаправленно для этого праздника, но не мог не заметить узлы, которые создавал сам и вместе с Эль и Альде. Точно также в разработке этих сетей принимали участие и храмовые службы, и Дедрик не мог не знать этого. Он мог быть незанятым в их работе, но отдельные элементы должен был узнать. Уно буркнул что-то невразумительное. Ему не хотелось вновь возвращаться к теме, занимавшей его и, как выяснялось, Дедрика, мысли даже во время увлекательных зрелищ. При этом он не находил причин для категорического отказа, не мог придумать ни одного повода, чтобы настоять на смене темы. – Их преступная сила так велика, что сети должны звенеть невыносимо громко, – продолжал Дедрик. – Я не знаком близко с сетями на нижних кругах, но едва ли они отличаются от этих настолько, чтобы не то что уничтожение жизненной энергии, а сама попытка этого не могла остаться незамеченной. Уно молчал. Дедрик заволновался из-за его молчания, повернулся к нему. Уно смотрел перед собой. Можно было попытаться убедить если не себя, так Дедрика, что его мысли занимает светлеющее небо, на котором блекнут и исчезают звезды. Возможно, ему бы удалось; при должной ловкости Дедрик даже не обиделся бы. Только Уно все же против собственной воли и вопреки обещаниям, которые выклянчил у него Нито — оставить работу на работе, отдохнуть, развлечься, думать о приятном (пусть даже это будут развлечения с Дедриком) либо не думать вообще, возвращался мыслями к записям на работе и блокнотам с заметками, которые таскал с собой везде. – Густота сети и ее чувствительность еще не значит, что они настроены на все без исключения противозаконные происшествия, – задумчиво произнес Уно. – Иначе не случалось бы в городе никаких преступлений. Что, как тебе известно, далеко не так. – Тогда что делать с заявлениями об исключительной полезности сетей? – Верить им, разумеется. С ними безопаснее, чем без них. С усовершенствованными, к чему руку приложили не только академические службы, но и храм, безопаснее, чем с простыми полицейскими. И так далее. Но не забывай, пылкий рыцарь, что сама густота сети и ее чувствительность может оказаться куда более сильным ограничением. Уно повернулся к Дедрику, улыбнулся и сжал руку. Затем отпил чая. Дедрик внимательно смотрел, как он подносит флягу к губам и отпивает от нее; взгляд его задержался на губах Уно, глаза сощурились на мгновение, губы дрогнули от некоего летучего чувства. – Значит ли это, что стандартные полицейские сети плохи в той же степени, что и вот эти бесконечно сложные? – продолжил он. – Отчего же плохи, – охотно возразил Уно. – Скорее хороши. Ни те, ни другие не удержат человека, вознамерившегося совершить преступление. Не всегда они помогут задержать его. Меры предотвращения усложняются, но с ними усложняются и те события, против которых они направлены. Солнце неудержимо растворяло темноту перед их глазами. Свет фонарей казался бледным, и предметы, окружавшие Уно и Дедрика, меняли цвет; перед ними плыли редкие облака, словно разведчики, осторожно проверявшие, позволено ли им сегодня путешествовать по небу. Докуда хватало взгляда, простиралось бескрайнее, безмятежное, неизменное небо, и глупостью, насмешкой над собственным зрением казалось воспоминание о строях дирижаблей, желавших покорить его. Дедрик прислушался к часам на Хрустальной башне, затем поднялся и подошел к ограде. – Магические сети должны в первую очередь реагировать на магические преступления, – упрямо продолжил он. Уно покачал головой. Его забавлял и озадачивал этот разговор. Хотелось верить в искренность Дедрика, уязвленного в самое сердце этими преступлениями: ему, верному слуге храма, была противна сама мысль, что нашелся кто-то, черствый до такой степени, чтобы выступить не просто с желанием лишить кого-то жизни, а уничтожить саму ее, разрушить и сосуд, ее хранивший, и возможности человека войти на Седьмое небо. Ему же, прагматичному воину, была отвратительна мысль о противнике, чье существование подтверждается с огромным трудом, а об опасности можно делать туманные предположения, не более. Тем не менее, перед ним стоял человек, прислуживавший Семирогому лично; едва ли старый жрец держал его рядом с собой, потому что Дедрик особенно хорошо заваривал чай или читал ему книги лучше других. Уно не представлял, к кому можно было обратиться, как попытаться узнать, что именно Храм рассчитывал узнать от него. Дедрик развернулся к нему и застыл, сунув руки в карманы. – Значит ли это, что ты считаешь, что преступление не основано на магии? – обвиняюще спросил он. – Оно совершенно определенно магическое, светлейший мэтр, – усмехнувшись, ответил Уно. Он склонил голову к плечу и предпочел изобразить на лице удовлетворение — он испытывал удовлетворение, по правде, любуясь стоявшим перед ним человеком. Пусть тот был спрятан под многими слоями одежды, но воспоминания были свежи, и теплое, щемящее чувство всколыхнулось в груди. Уно намеревался избегать любых разговоров о деле, но оно слишком основательно въелось в его мысли, чтобы можно было так просто воспротивиться желанию. Дедрик выжидающе смотрел на него; Уно вздохнул и продолжил: – Вы, мэтр Таринн, проходя обучение в храме, наверняка знакомились с другими учениями. Они могут быть основаны на иных предпосылках, требуют иных умений. Если ты потрудишься сравнить схемы сетей безопасности двухвековой давности и нынешние, твоему удивлению не будет конца, настолько они отличаются. Не желаю показаться нескромным, но это расследование, в котором ты так настойчиво желаешь поучаствовать, немало добавило к их усложнению. Не уверен, правда, что преступник не окажется самую малость изворотливее нас, и следующий случай снова станет нам известен слишком поздно. Дедрик кивнул, подошел к нему и опустился на колени, оперся руками о его ноги и уткнулся в них подбородком. Уно улыбнулся ему и перевел взгляд на насыщенно-синее небо. – Как у него получается так тщательно прятаться от вас? – спросил Дедрик. – Мы все еще не знаем, кого ищем. – Уно поморщился: вне служебных кабинетов, где подобные признания не звучали необычно и принимались с пониманием, его слова звучали как громогласное подтверждение собственной неловкости. Недалекости, слепоты. – Любой охотник должен хорошо изучить повадки жертвы, чтобы охота была успешной. Мы старательно изучаем уже известные, а потом выясняется, что они на самом деле совсем иные. – Он переместился на второй круг. С первого. А до этого с горизонта. – Это и странно. Сознательно помещать себя внутри густо расположенных и, по сравнению с горизонтом, мощных ячеек сигнальной сети — это, прямо скажу, не верх разумности. Ладно бы он был способен обессиливать их. Использовать их магию в собственных целях, превращать в защитную сферу вокруг своей матрицы. Что-то такое. Я не удивился бы, если бы и на это он был способен. Или преданные ему люди, неважно. Но он просто создает внушительную сферу, которая защищает от внимания извне, не более того. То есть он одновременно очень глуп и очень умен. Или… хм, простодушен, но изобретателен. Или… или. Неопытен, лишен доступа к схемам сигнальных сетей, но имеет неплохое представление о том, как они работают, больше благодаря собственной наблюдательности, чем доступу к секретным схемам. Иными словами, это, по крайней мере, исключает из списка подозреваемых наших сотрудников и вас. Уно подмигнул ему и ласково провел по щеке кончиками пальцев. Они были холодными, Дедрик передернул плечами, но не отстранился — только чуть повернул голову, подставляясь ласке. – Или я чего-то не знаю о вас? Храм ценит жизнь, даруемую Семью Небесами, но это не мешает ему разбираться очень жестоко с врагами. С последователями главного врага Семи Небес у них очень короткий разговор. Тут же, честно говоря, я даже не могу понять, сознательно ли преступник вступает в это противостояние, или это какая-то невиданная глупость. Беспечность. Недомыслие. Не знаю. Никто из вас не действует беспечно и уж тем более не совершает таких действий по недомыслию. – Мы не осмелимся, – согласился Дедрик. – Посвящение хранит нас от умысла. Возможно, иногда мы совершаем нечто, неприятное Небесам, потому что малоопытны, самонадеянны, тщеславны. Потому что слабосильны и малоумны. Но я действительно не вижу ничего в его действиях, что связало бы его с нами. – Это тоже, – подтвердил Уно. – Но зачем он перебрался в город? Вальдери огромен, если ему так нужно находиться поблизости от храма. Во многих районах есть наши часовни, и сила алтаря велика в них точно так же, как если бы он рядом с храмом. И куда меньше было бы необходимости тратить усилия на создание защитной сферы. Талуин кивнул и встал. Он был почти уверен, что куда важнее преступнику была совсем иная сила, а в городе удобнее было насполагаться по иным причинам, не тем, которые считал очевидными Дедрик. Говорить же об этом он не собирался. И, кроме того, Мондалар был щедр и почти жесток, требуя, чтобы Талуин провел не менее трех дней в праздности и отдыхе от работы, но на четвертый наверняка желал видеть его полным сил и готовым успешно действовать. После нескольких бессонных ночей это едва удалось бы ему. Очевидно, и у Дедрика было куда меньше времени, чем он желал бы провести; он поднялся, отряхнул колени и оглянулся. – Как думаешь, возможно ли ему расположиться здесь? – неожиданно спросил он, оглядываясь. Уно поднял брови. – Заполучить на две недели, а то и больше, в свое безраздельное пользование одну из самых посещаемых площадок одного из самых людных мест города? Это, любезнейший Дедрик, чудо посильнее тех, которые мы расследуем. – Две недели? – Или больше, – подтвердил Уно. Помолчал немного, прикидывая, следует ли пояснять ему вещи, очевидные любому, ознакомившемуся с делом — к ним не должен был относиться Дедрик, но он вполне мог и самостоятельно прийти к этим же выводам. – Это условные сроки, определенные приблизительно, исходя из установленных способностей группы и сложности матрицы. Едва ли меньше десяти дней, вряд ли больше четырех недель. Места, в которых были обнаружены трупы, позволяют сделать предположение о куда более значительных сроках, чуть ли не годы. Это, с моей точки зрения, бессмысленно. Ну и добавь сюда многократные проверки, в которых группа не может не нуждаться. – Но сама по себе матрица действует — сколько? Сутки, двое? Талуин пошел к выходу, Дедрик — за ним; они оба были рады размять ноги и согреться движением. После долгого молчания Дедрик нетерпеливо окликнул его, Талуин задумчиво посмотрел и пожал плечами. – Ты ответь мне. Тебе знакомы условия, в которых создавалась матрица. Ты наверняка знаешь, кто занимался ее изготовлением, и можешь сделать выводы об их способностях и силе творения, ими созданного. Подозреваю, что у тебя, ученика храма, куда более внятное представление о том, что случается с человеком, попавшим в ее нутро. Пришла очередь Дедрика молчать. – Прежние долго оставались активными, – медленно начал он. Продолжил куда решительнее: – Думаю, раньше у их создателей было больше времени и меньше уверенности в своих силах. Теперь, в городе, вблизи от полиции, от храма и вас — думаю, сутки. – Или немного больше. Я все еще не могу понять, на что конкретно реагирую привычные схемы сигнальных маяков в этих матрицах. – На саму магию ведь! – воскликнул Дедрик. Талуин насмешливо поглядел на него. – Тогда их будет активировать просто все происходящее в городе. Есть ли в нем что-то, существующее без магии? Дедрик недовольно скрипнул зубами. Отвечать на последний вопрос было бессмысленно, оба они изначально знали и ответ, и что другой знает и о нем, и об осведомленности собеседника на этот счет. – Ну хорошо. Намерение. Умысел. Решение действовать. – Да, но отчасти. Потому что иначе сеть срабатывала бы, когда, например, Нито считает, что мясник отвесил ему не самый лучший отруб. Он горазд браниться и желать самых страшных кар врага на голову этого злоумышленника, отчего бы не рассматривать это как умысел и действенное намерение? – Тогда что? Талуин вздохнул. – Все вместе. Ничего по отдельности, но даже когда все эти факторы совмещены, образуется результат, немного отличающийся от расчетного и требующий дополнительной настройки. Магия доступна нам, но это не значит, что она нам подвластна. Дедрик покосился на него и кивнул. Талуин вел его не прямым путем, а решил сделать небольшой круг, чтобы пройти по жилым кварталам — в которых жили зажиточные горожане, пускай, что значило куда более внушительные участки и размеры домов, на них возведенных, но не слишком отличающимся от нижних кругов. Это и для него было возможностью еще раз посмотреть на эти дома, чтобы прикинуть: так ли просто было преступникам обосноваться в доме, заниматься долгие дни созданием матрицы, не привлекая внимания любопытных зевак; так ли хороши были сигнальные маяки, расположенные вдоль улиц, чтобы вовремя сработать, а тем более — на незнакомую угрозу. И еще: что именно услышал Дедрик, что понял из их разговора и что донесет до ушей вышестоящих жрецов. Нито уже не спал, когда они вернулись; он привычно рассыпался перед Дедриком в приветствиях, низко кланяясь. За его спиной он не менее привычно сморщил гнусную рожу и непременно таким образом, чтобы Талуин заметил ее. Тот поморщился и закатил глаза — что еще мог сделать. В любом случае, их ждал отменный завтрак, и он с Дедриком еще немного поговорили о преступлениях. Дедрика интересовали матрицы, Талуин слушал его рассуждения и кивал или несогласно хмыкал. Затем, когда Нито все убрал со стола, оставив только кружки с горячим чаем, они сидели друг напротив друга, молчали и изредка обменивались многозначительными взглядами, сопровождая их улыбками. Дедрик дождался восьми ударов Хрустальных часов и вздохнул. Талуин только усмехнулся невесело. Около полудня Дедрик вернулся в общежитие при храме. Его дожидалась записка, и он по бумаге определил адресата — Семирогий. Он почти не ошибся: записку составил один из секретарей: кто-то заболел, кто-то вынужден был заменить несших дежурство вне храма, кто-то срочно отправился в поездку к Миллийским горам. Иными словами, за полтора суток его отсутствия случилось очень многое, так что Дедрику оставалось всего ничего времени, чтобы привести себя в порядок, а затем прийти к Семирогому. Общежитие на самом деле было непривычно тихим: наверняка те братья и сестры, которые не были заняты ни в чем важном, отправились на одну из площадей города, чтобы присоединиться к общему празднику. Дедрик подошел к алтарному залу, прислушался к песнопениям, присмотрелся к алтарю: он был черен, как привычно, и пол вокруг сделан из тех же плит, что всегда. Даже стихи песнопений относились к привычному суточному кругу, разве что время от времени ведущий молитву добавлял несколько строк с просьбой о благословении императора и его деяний — имелись в виду явно происходившие праздники. Семирогий сидел в кресле у камина; на столе рядом с ним лежали альбомы со схемами разнообразных магических узлов и сборники молитвенных стихов; рядом — чайник с лечебным напитком. Семирогий поднял руку в знак приветствия и снова уставился в камин. – Я всю ночь слышал звуки веселья, – негромко произнес он, когда Дедрик подошел к нему и склонился в приветственном поклоне. – Весь город праздновал, мудрейший владыка, – подтвердил Дедрик, проверяя, есть ли еще напиток в чайнике и горяч ли он. – Начали днем, продолжили ночью. Не успели завершиться эти празднества, как уже начались другие. Я снова слышал салюты и даже видел прогулочные дирижабли новых моделей, готовые к отправлению. – Много было иноземцев? Дедрик подумал немного. – Больше обычного, мудрейший. Только и городских было куда больше ожидаемого. Я никогда не видел столько людей. Возможно, не увижу никогда. – Император женится скоро, – не в качестве возражения, но чтобы поправить его, заметил Семирогий. – Думаю, он настоит на не менее пышных праздниках. Хотя бы чтобы убедить себя, что жертвует собой ради Вальдорана. – Разве император не идет к этому союзу сознательно и с сердцем, полным уважения к предкам? – нахмурившись, спросил Дедрик. – Император пока не производит на меня впечатления человека, способного разобраться в своих желаниях и мотивах, – ответил Семирогий и посмотрел на него, прищурясь. – На нем лежит печать высшего посвящения, но это не мешает ему быть пылким юнцом. Взгляд его был испытующ и изучающ; Дедрику удалось выдержать его. Имел ли в виду Семирогий только императора, было неочевидно, взгляд его можно было толковать сотней разных способов, но едва ли сам Семирогий желал ограничивать себя лишь ими. Впрочем, Семирогий отвел взгляд; он откинулся назад и побарабанил пальцами по подлокотнику. Дедрик налил ему чая. – Был ли город спокоен? – поинтересовался Семирогий. – Очень шумен, мудрейший. Невероятно шумен. Я хотел посмотреть на дирижабли, которые высшие генералы отобрали для парада, это было увлекательное зрелище, но я едва не оглох и меня едва не раздавило. Семирогий понимающе кивнул. – Я давно избавился от любопытства к этим новомодным конструкциям, но у меня создалось впечатление, что те из нас, кто обладал хотя бы несколькими мгновениями свободного времени, устремлялись к балконам, с которых можно разглядеть парад. Они оставались довольны. Он усмехнулся и отпил чая. – Замечал ли ты некие особенные события? Нападения, в которых были задействованы подозрительные люди, или происшествия, в которых можно было разглядеть злой умысел? Дедрик рассказал о нескольких случаях, в которые было вовлечено неожиданно много народа. Они происходили около полудня, поэтому сослаться на чрезмерное употребление дармового вина и пива было сложно. Но даже в этих случаях причина была скорее в желании одних пробиться ближе к передним рядам, и нежелание стоявших на их пути тесниться. О диверсиях Дедрик мог рассказать куда меньше, хотя и припомнил пару раз, когда внимание Уно привлекли неприметные на первый взгляд события, привлекшие, впрочем, неожиданно большое количество полицейских. При этом Уно, удовлетворив любопытство, пробормотал с одобрением, что действия полиции заслуживают похвалы. Дедрик не смог понять, в чем именно заключался злой умысел арестованных, спрашивать же не хотел, и не до того было, потому что парад уже начался и происходившее в небе было значительно интереснее, чем то, что случалось за их спинами. Ему также удалось видеть императора. Он честно рассказал Семирогому: Констант держался уверенно и спокойно, при всем желании едва возможно было разглядеть его волнение; еще и Дедрик, посвященный в жрецы и поэтому обладающий иным зрением, а кроме того знакомый с магией храма, во многом родственной магии Вальдоров, мог видеть, что силовые линии, опутывающие круг, чуть напряжены и взволнованы. Семирогий хмыкнул и кивнул; в качестве благодарности он подтвердил это собственными наблюдениями: все это время магия была сильна, но непредсказуема — самую малость, ничего необычного и опасного для опытного человека, но очень показательно для способного читать знаки. Куда сложней было управляться с ней ночью, словно император оказался во власти неких странных чувств, которые не сразу смог взять под контроль. – Твои знакомые приняли тебя радушно? – спросил Семирогий, когда рассказ Дедрика позволил задать этот вопрос. – Очень, светлейший. Не в последнюю очередь благодаря их радушию мне удалось отдохнуть, а затем занять во время парада хорошее место, с которого замечательно видно было все фигуры, – с готовностью ответил Дедрик. Глаз он не поднимал. – Было ли это время приятно твоей душе? – задал следующий вопрос Семирогий, беря из стопки писем верхнее, неторопливо разворачивая его и изучая почерк писавшего. – Оно было поучительно. В какой-то мере назидательно, светлейший. Я нечасто оказываюсь вдали от храма и братьев с сестрами, с таким одиночеством не всегда просто совладать, – осторожно ответил Дедрик, исподтишка следя за ним. – Я благодарен храму за возможность быть непосредственным свидетелем такого замечательного представления. Я горд тем, что в разработке этих дирижаблей, в том, что город был безопасен для обитателей и гостей, которых в это время едва ли не в два раза больше постоянных жителей, немалая заслуга храма. Семирогий повернулся к нему. – Я малодушно избавился от всех знаков храма, светлейший. – Дедрик пожал плечами. – Впрочем, посвященный человек наверняка определит мою принадлежность. Но за все время, которое я провел среди гущ людских, мне не удалось заметить никакого недовольства в наш адрес. – Некоторые считают, что храм слишком настойчив в своем желании участвовать в самых разных делах, – задумчиво произнес Семирогий. После небольшой заминки Дедрик осмелился говорить: – Я не сказал бы, что о вмешательстве храма думают, как о чем-то чрезмерном. Помощь, которую мы предлагаем, принимают с благодарностью. Вопросы, которые мы задаем, не остаются без ответа. – Просят ли о помощи, двурогий? Дедрик молчал. – С крайней неохотой, великий жрец, – наконец сказал он. – И таким образом, чтобы можно было отказаться и от просьбы, и нам не обязательно нужно было отвечать на нее. – А на наши вопросы? Отвечают ли охотно? – Не без опаски, великий жрец, – криво усмехнувшись, ответил Дедрик. – Вопросы не всегда полны, и следует очень внимательно составлять их, чтобы отвечающий не решил ответить на незначительную его часть, пропустив важную. – О твоем служении в прокуратуре я читал много хвалебных отзывов. – Я буду крайне огорчен узнать, что только о моем, мудрейший. Я всего лишь один из многих, я ничего не смог бы сделать без моих братьев и сестер. – У каждого из вас особенные способности. Ты нужен, когда следует нейтрализовать колдовство преступника. Прокуратура все еще настаивает на его участии? – У него все еще есть что предложить прокуратуре, мудрейший. Семирогий требовательно посмотрел на него. – Я не мог добиться определенного ответа, высокий жрец. – Дедрик нахмурился. – Это не говорит никто из участвующих в опытах, по крайней мере не тогда, когда мы стоим рядом. Но все же инквизиторы обсуждают матрицы, которые осмеливается заключать и активировать собой преступник. В их словах есть что-то… они словно пытаются понять, отчего он не испытывает страха. Великий, вы можете представить это. Связать себя с трупом, обратиться к последнему переживанию перед смертью и к первому после нее… – Он нешуточно побледнел и попятился. – Я не хочу думать о том, что переживает он, но даже мы, находящиеся за мощнейшими щитами, ощущаем тот ужас. Матрицы эти противны самой сути жизни, они отвратительны, и сила, с которой они поглощают и разрушают чужую жизнь, она… – Дедрик тяжело задышал и потряс головой. – И он добровольно повторяет этот цикл и помещает себя внутрь его. Семирогий пристально следил за ним. Когда Дедрик замолчал, он не без усилия перевел взгляд в камин. – Подложи дров, – приказал он. Дедрик вздрогнул, недоуменно моргнул и склонил голову. Затем он поднялся и направился к камину. Он был благодарен Семирогому за эту передышку — воспоминания о тех опытах, на которых ни в коем случае не настаивал, но никогда не отказывался от участия Финниан Артрир, были мучительны; иногда они возвращались к нему в снах, и Дедрик обливался потом, хотя отлично понимал, что ощущения, пытавшиеся овладеть им, остаются всего лишь его воображением, усугубленным особенной чувствительностью к магии, которую он обрел после посвящения и тщательно развивал во время храмовой службы. – Ты уверен, что он не открывается им? – спросил Семирогий. – Ничто в их словах не говорит об этом. Я могу говорить только о моих наблюдениях, мудрейший, потому что инквизиторы очень хорошо осведомлены о мнении храма в отношении Артрира и поэтому предпочитают обсуждать его помощь в разумном удалении от наших ушей. И, если мне будет позволена дерзость предложить вам анализ увиденного, когда мы начинали, инквизиторы были несколько неуверенны в создании нужных матриц. Они очень ловки сейчас, способны в кратчайшие сроки изменить их, чтобы подстроить под труп или… – Дедрик недовольно хмыкнул, – дышащее тело, в котором не осталось жизни, но их действия не производят впечатление осознанных. Он поднялся и посмотрел на Семирогого. Тот изучал его, и под этим взглядом, в котором невозможно было различить, какие именно мысли занимают его, Дедрик содрогнулся. – Доверяют ли они тебе? – негромко поинтересовался Семирогий. – Едва ли, – не задумываясь, ответил Дедрик. – Ни я, ни другие мои братья и сестры, не усердствуем в этом. Я знаком с некоторыми инквизиторами давно и неплохо, но моя мантия надежно отделяет их от меня. Впрочем, я не могу сказать, что сотрудничество с ними безуспешно. Напротив, я немалому научился у них. – И у преступника? Семирогий не спускал с него взгляда. Дедрик опустил голову. – И у преступника, – подтвердил он. – Значит ли это, что твое сердце не в полной мере посвящено храму? – Ни в коей мере. Я укрепился в вере в истинность моего посвящения, – безмятежно улыбнулся Дедрик, глядя ему в глаза. – Знания использовались преступником для дел, противных храму, закону и человеку, но это были знания, доступные ученому, человеку, несколько месяцев считавшемуся учеником храма, и, великий, Вальдору. Поэтому их можно использовать и во славу храма. – Хорошо ли с ним обращаются? – С Артриром? – уточнил Дедрик, немного растерявшись от вопроса. Семирогий криво, натянуто улыбнулся, скрывая за улыбкой оскал: он никогда не произносил это имя, настаивал на том, чтобы крайне редко слышать его, и все равно это каждый раз было жестоким ударом для него. Дедрик задумчиво хмыкнул и сцепил руки за спиной. – Плохо, – уверенно ответил он. – Поблажки даются ему только после опытов, когда ему следует восстановиться. Семирогий понимающе кивнул. Позже к нему присоединились два Шестирогих. Они наблюдали за парадом из зала, чьи окна удачно выходили прямо на строй; они были полны впечатлениями и охотно делились ими с Семирогим. Дедрик в упоении слушал их: то, что видел он, было хорошо, то, что видели они — здорово. Они обсуждали и то, насколько удачны были усилия храма по управлению кругами: нижние шесть двигались, как обычно, седьмой удавалось держать на месте; что погода была хороша, и Небеса словно благоволили к затее юного императора. Что предыдущее время, когда сложно было управлять заклинаниями, когда сама магическая ткань расползалась от простого приближения к воле жреца ли, мага, закончилось, но на смену ему пришло иное, когда гибкая прежде материя вероятностей словно зачерствела, а за ней невозможно становилось наблюдать за будущим и заглядывать в прошлое. Что беспокойны самозванцы по всем землям Вальдорана: они, как крысы на труп, сбегались в Вальдоран, рискуя подчас собственными жизнями — все же граница была очень хорошо защищена. Что отношения с храмами за пределами Вальдорана казались непривычно сложными. Министры — что мэтр Керниан, что иные, по долгу службы и в соответствии с собственным пониманием обязанностей — общались с коллегами за границей, и они были крайне осторожны, когда жрецы обращались с ним за советами или разъяснениями. Вроде князья и короли позволяли себе много резких слов в адрес Константа: молод, неопытен, горяч, недалек, склонен к придумкам, не имеющим под собой ничего пригодного для будущего своего государства, и правильно, что по прихоти судьбы ему в жены досталась женщина из малосильного княжества — а кто бы еще захотел с этим сопляком родниться. А министры говорили другое, были очень осторожны и не гнушались заискивать, любую, самую скромную просьбу преподносили как великое одолжение и изливали бесчисленные благодарности за ее исполнение. Храмы отказывались от прямого обращения к храму Семирогого, при этом средние жрецы охотно отвечали на письма и даже соглашались встретиться. Сам Семирогий испытал это на себе: равные по рангу отсылали его письма, запечатанные официальной печатью, невскрытыми, но на простые записки с личной печатью, содержавшие почти то же, отвечали охотно и многословно, причем вот этот заискивающий тон ощущался в них очень явно. – Значит ли это, что и выбор Константа хорош? – задумчиво спросила Шестирогая. Семирогий недовольно посмотрел на нее. – О выборе ли следует говорить, сестра? – мягко заметил Шестирогий. Она хмыкнула. – Ну хорошо. Воля Небес. Знал ли предок Константа, соглашаясь написать эту записку, кто именно станет супругой его потомка. И пока же все складывается наилучшим образом. Шестирогий удивленно воскликнул. – Нет, правда. Я общалась с мэтром Кернианом, и он несколько удивленно признал, что именно такая жена воспринимается наиболее безопасным вариантом рядом с императором. Старшая дочь, но не наследница — более не наследница, не замечена в особой склонности к дворцовым отношениям, интересуется искусствами, не лезет в политику. При этом семья ее охотно вступает в союзы, но никогда не предлагает своих, они в родственниках у многих правителей, но никому не должны. Если она и во дворце будет заниматься своими увлечениями, это устроит всех. – Шестирогая немного помолчала, изучая кончики сложенных домиком пальцев. Семирогий задумчиво кивал; его шестирогий брат рассеянно поглаживал подбородок. Шестирогая продолжила: – Ей далеко не восемнадцать, возможно, ее характер сформировался достаточно, чтобы не ожидать неожиданно проснувшегося интереса к политике. – Это же будет значить, что никто из послов не будет обвинен в чрезмерной выгоде, как обвиняли в лицеприятии северянку и послов, близких с танигийской семьей, – заметил Шестирогий. – Поначалу, брат, – усмехнулся Семирогий. – Сейчас она приятельствует со всеми, но даже танигийские тупицы не могут утверждать, что ближе ей, чем остальные. – Счастье, что армия восторгается императором и не желает иметь ничего общего с чужеземкой, – добавила Шестирогая. – Для дел с армией ей достаточно пригласить императора на завтрак, – поморщился Семирогий. Он поднял взгляд на Дедрика и спросил его: – Скажи-ка, много ли ты заметил северян на празднике? – Из Таниго, мудрейший? – решил уточнить Дедрик. Старшие жрецы переглянулись и обменялись усмешками. – Ты слышал, что мы говорили о разносторонних интересах вдовствующей императрицы. Есть ли разница? Дедрик долго молчал. – Я позволю себе заметить, светлейшие, что я был на избранных площадях на седьмом круге. Моей целью было лучшее из доступных мест, чтобы увидеть парад. Среди окружавших меня было немного иностранцев, но их на седьмом круге, как правило, всегда немного. – То же сказали тебе твои приятели? Дедрик нахмурился. – Мы не говорили об иностранцах, мудрейший. Меня куда больше интересовали дирижабли. И сигнальные сети. Но я предполагаю, что иностранцы слишком долго возмущались желанием императора польстить армии таким дорогостоящим способом и спохватились, только на верхних кругах осталось совсем мало свободных мест. Жрецы снова переглянулись. – Имеет смысл, – усмехнулась Шестирогая. – Ах, как они негодовали. Как негодовали наши сестры и братья из храмов, как они обвиняли нас в преданности воинственному и безрассудному императору. И как они просили нас о возможности разместиться хотя бы в столовой на полу потом. Остальные негромко и удовлетворенно засмеялись. – Как легко было сожалеть в ответных письмах, что даже эту малую щедрость мы не можем позволить себе, потому что даже на полу не осталось места посреди спальных мешков жрецов из вальдоранских храмов, – с притворным сокрушением подхватил Шестирогий. Затем они поговорили о грядущей свадьбе императора. Семирогий считал, что можно относительно безболезненно взять сценарий обручения Ариана и Авеники, разве что внести незначительные правки. Шестирогая рассказала, что список фрейлин Теодоры почти утвержден, что Авеника была исключена из числа людей, занимавшихся им, что не значило, впрочем, что точно так же было исключено ее влияние. «Она явно рассчитывает на утверждение своей власти над ней», – заметила Шестирогая. Шестирогий спросил, насколько обоснованна эта надежда Авеники, и ответом была сдержанная улыбка жрицы и туманное пояснение, что она знакома с некоторыми дамами из списка очень неплохо и может рассчитывать на их расположение к ней. Семирогий, казалось, не интересовался этой частью беседы. Он смотрел на огонь в камине, однажды только попросил Дедрика сопроводить его в ванную комнату. Он вернулся к обсуждению отношения Константа к свадьбе, смог только сообщить, что император упрямо не желал говорить о ней, на попытки Семирогого узнать о его предпочтениях, о тех песнопениях, которые хотел бы услышать, только отвечал, что всецело доверяет храму. Шестирогая не могла не заметить: «Очень по-мальчишески», – и насмешливо посмотреть на понимающе ухмылявшегося Шестирогого. Потом Дедрик сопровождал Семирогого в алтарный зал. Жрец тяжело опирался на посох и на руку Дедрика, ступал нешироко, словно опасался, что ноги подведут его. В зале он сел на невысокую скамью за изножием алтаря, вслушиваясь в речитатив, всматриваясь в плиты на полу — он вспоминал, как в присутствии Константа на них могли проступать линии невиданной, незнакомой, непонятной матрицы, как ему самому казалось иногда, что он видит их. Он не мог упомнить, всегда ли было так или только в последнее время. Плиты оставались непрозрачными, но менялся алтарный камень; при этом Семирогий знал неким знанием, зарождавшимся не в его разуме или сердце, а словно наведенном извне, что это видение открыто только ему. Он видел некий мир, в котором подпирали свинцово-серое небо невероятно высокие и узкие дома, как их окутывали пепельно-серые тучи, из которых моросил неприятный дождь. Семирогий вглядывался в картины, открываемые ему, чтобы понять, что именно он должен разглядеть в них, от чего предостеречь Константа. Он поднял взгляд и увидел, что вместе с ним за этим незнакомым миром наблюдает Финниан Артрир — болезненно худой, неправдоподобно юный, одетый в изношенные тряпки, как в камере под землей и сейчас в клетке в подвалах инквизиции, но не в перчатках и шлеме, и без антимагических кандалов, которые носил по настоянию храма. Артрир изучал это видение и Семирогого; ему, казалось, не нравилось, что он видит. Семирогий яростно ненавидел его — особенно потому, что подозревал: когда узнает причины, будет вынужден с Артриром согласиться.