Враг коленопреклоненный

После трех недель невероятно, восхитительно солнечной погоды с совсем слабыми ветрами, которые казались почти безопасными даже на краю седьмого круга, вне пределов наблюдательных площадок — а они, как правило, были защищены от непогоды прозрачными, магически укрепленными стенами и потолком, так что внутри их было пусть холодно, но не ветрено, – пришли штормы. Это было тем более неприятно, что ко внешним границам отправились дирижабли, на которых должна была прибыть в Высокий город Теодора Ревадион. Эмиран заметил вскользь, что армейские колдуны-погодники вполне могут обеспечить коридор с вёдром для эскорта. Констант пожал плечами. Затем он оказался у Авеники на обеде, и речь зашла о погоде; Констант упомянул об отличных результатах, показанных погодниками во время парада и что их точно так же можно добиться, если это будет уместно. Авеника казалась куда больше заинтересованной сценарием обручения, чем безопасностью эскорта, на попытки Константа вернуться к погоде отмахнулась и сказала, что воздушный флот показал свою надежность, так что беспокоиться нечего, и больше этот вопрос не поднимался. Оставалось совсем немного времени и до начала поездки Эмирана. Маршрут был составлен таким образом, что до и после двух недель свадебных празднований он находился в городах Вальдери, а поэтому он и вся его свита могли присутствовать на празднествах. Эмиран втайне радовался при этом возможности на любые попытки втянуть его еще и в их организацию с чистой совестью ссылаться на обязанности, возложенные на него императором. Это не добавляло ему друзей, но не лишало умиротворения — и злорадства, бесспорно, с которыми он следил за суетой. Ему самому оставались считанные дни до отправления, и время вдали от всеобщей суматохи уже казалось ему отрадой. Констант, к сожалению, был лишен возможности устраниться от этих забот. Ему казалось, что стопки писем на его столе выросли раза в четыре: каждая служба, казалось, нуждалась непременно и срочно в его распоряжениях, всплывало бесконечное множество мелочей, которые требовали его решения; мнения Константа жаждали по каждому поводу. У него не оставалось времени сердиться на нежелание Эмирана принимать участие в этой суете — к удовлетворению последнего. Он по-прежнему выкраивал время для уроков у Артрира, но когда бывал у него, Константу не удавалось сосредоточиваться на упражнениях; Артрир был недоволен, а потому слова его звучали особенно ядовито, он бранил Константа, не сдерживаясь, и тот часом злился, часом терялся и даже впадал в уныние. Впрочем, почти каждый раз, когда двери камеры закрывались за его спиной, а сам Констант возвращался к себе, его настроение улучшалось. Он пробовал новые приемы тайком от других или тянулся к незаметным для окружающих потокам магии, вспоминал, какие приемы узнал от Артрира, и успокаивался. На него прозрачной и невесомой пеленой спускалось спокойствие, незнакомое Константу до этого, приходившее, казалось, из совершенно иных высот. После этого беспрестанные вопросы секретарей, приносимые беспрерывно записки уже не злили и не приводили в отчаяние. Констант все же не мог забыть преступлений, с которыми столкнулся случайно и против своей воли. Он рассказал Артриру об ощущениях, нахлынувших на него помимо воли и желания, и о случае, когда ощущения от активируемой матрицы были настолько сильны, что ему не пришло в голову ничего иного, кроме совершенно глупого поступка. Жертв это не спасло, матрица не была разрушена, а преступник исчез. – Чтобы разрушить ту матрицу, едва ли достаточно добрых намерений глупого и слабосильного мальчишки, – флегматично ответил Артрир. Он посмеивался — и это уже давно перестало задевать Константа. – Я не спорю, – смиренно ответил он в тщетной попытке задеть Артрира. Тот только поднял бровь. – Но все же. Тот человек — он… архус, вы учили меня доверять ощущениям, которые я могу проверить и перепроверить. Я последовал вашему совету многократно. Я ощущал его, пусть он куда больше похож на ничто, заключенное в телесную оболочку. Я… наверное поспешил, но мне не хватило времени, чтобы увидеть его, и тогда наконец его могли бы поймать. – Мальчик, если тебе не хватило времени, так, может, не во времени дело? – скорбно поджав губы, спросил Артрир. Констант тихо засмеялся, словно от удачной шутки. С другой стороны, не соглашаться с ним было глупо. Это вызвало улыбку у Артрира. Можно было даже сказать: удовлетворенную. – И все же. Его нет под Семью Небесами, архус. Артрир покачал головой. – Уже есть, император, – поморщившись, ответил он. Констант вцепился в него с требованиями объяснить, что Артрир имел в виду. Он попытался даже применить принуждение, которое отлично действовало на приближенных к нему людей. Сила его была велика — но не рядом с Артриром. В качестве мести Констант отправил письмо Уно, в котором указывал: в беседе на иные темы преступник упомянул о другом преступлении, вернувшемся в этот мир. Он надеялся на ответ — и Уно послушно доложил ему, что оказался бессилен перед упрямством преступника, хотя тот по-прежнему охотно принимает участие в опытах. И еще несколько дней спустя Констант получил письмо, в котором сообщалось о прежнем упрямстве Артрира. Талуин и правда воспользовался всей своей изобретательностью, чтобы добиться от Артрира объяснений. Тщетно, что, впрочем, не удивило, тем более Талуин давно и многократно убеждался в его исключительном упрямстве. Даже попытка наказать скукой не привела ни к чему: Артрир, казалось, находил самым приятным и очень образовательным собственное общество, даже позволял себе обреченные вздохи, когда Талуин приходил к нему. Впрочем, он был покладист во всем, что касалось опытов: охотно участвовал в подготовке, был щедр на советы и, однажды на столе и соединенный с трупом, соглашался идти до предела. Иногда он становился похож на тело, лежавшее рядом — и это производило жуткое впечатление, даже жрецы, присутствовавшие на таких допросах, не в силах были сохранить спокойствие. Сообщение Константа привело Уно в глубочайшее беспокойство. Если Артрир прав, а в его словах сомневаться причин не было, то преступления должны продолжиться — напрашивался единственно такой вывод. При этом Уно смог установить в Высоком городе что-то около трехсот сорока домов, которые примерно соответствовали предыдущим местам преступления, — давно пустующих, хорошо обособленных домов. В половине случаев удалось установить владельцев и связаться с ними, в остальной успехи были незначительными. При этом Уно отлично понимал, что преступнику в распоряжение может быть предоставлен дом, в котором еще две недели назад жила не одна семья с прислугой, и тогда эти усилия будут тщетными. Впрочем, даже этот этап мало к чему привел. За этими домами можно было установить очень ограниченное наблюдение, но даже на него полиция района соглашалась с крайней неохотой. Впрочем, совсем мизерное что-то всяко лучше ничего, утешал себя Уно. Изучение книг, стихотворений и пьес тоже мало что дало. Эль неделями пропадала в библиотеках, изучила адреса всех мало-мальски известных издательских домов, познакомилась с огромным количеством редакторов, чтобы сказать: если и встречаются рассказы, которые можно толковать как призыв к перерождению через принесение жертвы, то ей они не попадались. Все-таки нашлись несколько повестей о перемещении во времени, и трое из авторов были еще живы. Эль, правда, заставила Альде прочитать эти повести, и они вдвоем возмущались: как можно придумать такой самовлюбленный, антинаучный бред и гордиться им? Как вообще можно согласиться печатать это? Уно пролистал одну из повестей и только головой покачал, а потом велел эту дрянь сжечь. – Хотя нет. – Он почесал затылок. – Следует поговорить с охранниками Артрира. В качестве наказания, думаю, будет неплохо. Эль и Альде осуждающе посмотрели на него, но спорить не стали: положение у них было заведомо уязвимое, прямо вопиющее об обвинении в сочувствии к опасному преступнику. Альде и Уно провели допрос с тремя авторами. Один был польщен вниманием, оказанным ему со стороны такой высокой службы, попытался заявить, что его фантазии основаны на действительном опыте, который ему довелось пережить, что другие миры — реальность, а инквизиция, цепной пес закоснелого и невежественного служителя дряхлых богов, старательно затыкает рот глашатаям правды. Альде посуровел и встал, затем начал демонстративно медленно доставать из папки формуляр о задержании. Уно, не меняясь в лице, вынул из рабочей сумки наручники и стал ждать, поигрывая ими, пока Альде заполнит формуляр. Писатель тут же изменился в лице и начал доказывать, что его неправильно поняли. Альде все же оставил ему повестку на допрос в прокуратуре. Выйдя же от него, покачал головой и мрачно сказал: – Этот придурок наверняка в туалет сходить не может, без того чтобы уделать в нем стены. Увлечь за собой не менее двух дюжин людей и предоставить им вполне внятный план он явно не способен. – Чего доброго начнет орать, что мы пытаемся заткнуть ему рот, – поморщился Уно. – Или писать свои пописульки, где будет утверждать, что противостоял пятнадцати до зубов вооруженным инквизиторам и даже согнул их в бараний рог. – Самовлюбленный тупица, – брезгливо скривился Альде. Другие двое враз преисполнились духом сотрудничества и рассказали, что почерпнули идеи для повестей из религиозных учений далеких племен. Уно с Альде уже изучали их, так что только удивились, как воображение способно до неузнаваемости изменить хорошо изученные истории. Еще один автор, писавший о скольжении между пластами реальности, обладал, как установила Эль, внушительной кликой последователей. Сам он был слишком высокомерен, чтобы заниматься своей славой лично, но одна из его приятельниц обладала внушительным состоянием. Она же платила за публикацию рассказов, следила за тем, чтобы рецензии в газетах и журналах предпочтительно хвалили его; кое-кто из работников издательского дома даже указал примерные денежные суммы, в которые ей это обходилось. Она же организовала клуб его почитателей. Несколько дней Уно и его коллеги провели, сопоставляя хронологию преступлений и повести этого писателя. При желании можно было установить очень зыбкие соответствия, но Уно не видел в этом смысла. Его куда больше привлекли люди, вившиеся в этом клубе или бывавшие хотя бы раз. – Думаешь, кто-то из этих? – спросила Эль однажды, отойдя от доски, на которой они втроем двигали и передвигали карточки с именами и событиями. – Думаю, кто-то из наших мог бывать там. Не уверен, что это связано как-то. Скорее нет, чем да. Но, может быть, где-то все же объявится самый хвост нити. – «Наших» в смысле исполнителей или жертв? Уно долго молчал, глядя то на нее, то на доску. – Если ты скажешь мне, что эти два множества никогда не пересекаются, я скажу, что возможны оба варианта, – наконец сказал он. – До тех пор, пока не случится следующая матрица, мы можем не узнать ответа, – с невеселой усмешкой заметил Альде. – И нам нужно быть готовыми к тому, что где-то уже ведется подготовка, – пробормотал Уно. С разрешения хозяйки клуба они обследовали дом. Надежды Уно со товарищи не питал, скорее наоборот: женщина жила и вела дела на пятом круге, ниже бывала очень редко, предпочитая горизонт. Выше поднималась куда чаще, была завсегдатаем нескольких театров на шестом и седьмом кругах, отзывалась о них с восторгом, здорово разбавленным горечью: по ее утверждениям, ни один из театров не горел желанием сотрудничать с ее опекаемым, хотя талант его бесспорен и очевиден даже непосвященным. Эти заявления вызывали что у Уно, что у Эль оскомину, потому что слабый талант писателя сопровождался его абсолютной самоуверенностью и скверным характером. Для преступника, вдохновлявшего на создание матриц, это могло подходить, но сомнение вызывали способности к организации — они просто отсутствовали. И вообще: помимо отвратительного характера писателя, не было ни одной причины подозревать его дальше в склонности к преступлениям. В стремлении жить за чужой счет — сколько угодно, но оно, как правило, не было наказуемо. Покровительница этого писателя тоже не подходила. Она, разумеется, была умна и полна сил, которыми распоряжалась разумно и энергично. Она же имела доступ к внушительным средствам, что, в определенной степени, могло содействовать совершению преступлений. Но: хронология не совпадала. Ее отношение к нижним кругам не подходило. Кроме того, первые повести писателя появились много позже установленных преступлений, и сам он был моложе, чем предполагали Уно и остальные – куда больше соответствовал возраст покровительницы. Уно только удовлетворенно кивнул, когда им удалось установить, что одна из участниц клуба была жертвой в одном из преступлений. Еще две пропали без вести — все выходцы с первого и второго кругов, все жаждали успеха в искусстве и для этого перебрались ближе к артистическим районам. Еще два имени привлекли внимание в списке, составленном покровительницей: Иветта Нариан и Тара Сларад. О них помнили многие из участников клуба, некоторые были искренне огорчены, узнав, что эти девицы стали жертвами преступлений, охотно отвечали на вопросы, желая помочь расследованию. По рассказам выходило, что обе провели немного времени в клубе, обе были немного влюблены в писателя; обе горели возможностью обращаться к неведомым силам, считали себя подготовленными для совершения невероятных дел, подвигов или свершений. Они желали личного общения с писателем, а обретя такую возможность, в считанные минуты смогли привести его в крайне раздраженное состояние: девицы, пусть витали в облаках, но были неплохо образованы и обладали собственным мнением, так что не только смели предлагать новые сюжеты для будущих повестей, но и указывать на недостатки и нестыковки в уже написанных. Эль спросила о любовных интересах этих девиц — либо упоминали ли они в приятельской болтовне о каких-то своих друзьях, с которыми их связывает нечто большее. Намекали ли на причастность к неким таинственным делам или свершениям. В один голос все отвечали, что девицы были очень красивы и привлекали внимание как мужчин, так и женщин. Более тесных отношений потребовал также и писатель. Тара Сларад (она была более робкой или, скорее погруженной в себя до такой степени, что не замечала происходившего вокруг) не заметила намеков; возможно, только сделала вид, но потом держалась от него подальше. О сердечном друге не говорила, что, впрочем, не значило, что у нее его не было. Иветта — та сначала отговаривалась от чрезмерного влияния уже устоявшимися и устраивающими ее отношениями с другим человеком; поначалу окружающие думали, что она просто придумала его, чтобы отвадить от себя писателя. Но она и потом вскользь упоминала некоего художника, невероятно талантливого, но категорически отказывающегося угождать вкусам публики, а поэтому до сих пор не добившегося известности. Кто он таков и чем зарабатывает себе на жизнь, ответить не могли. Сказали, впрочем, что он пытался утвердиться в Керрейской провинции, затем в Вальдери, а потом уже решил искать счастья в Высоком городе. Иветта не говорила о нем почти ничего, ее никогда не видели ни с кем вместе, так что о внешности его или месте проживания остается только делать предположения. Вроде, сказал кто-то, он жил на первом круге, затем скопил денег достаточно, чтобы снимать квартиру в лучшем районе, но были ли это слова Иветты или собственные предположения, установить было трудно, высказывались разные мнения. Точно так же с трудом допрашиваемые вспоминали, с его ли слов Иветта рассказала, что ее художник прошел путь из Керреиса в Вальдери, или это тоже были ее предположения. Иными словами, кроме туманных слов, прошедших много уст, у Уно и Эль сведений не было. – И где искать этого художника? – спросил Альде. Уно молчал. Он сидел, положив одну ногу на стул рядом, пил кофе и изучал доску. Эль тоже долго молчала. – Где-то в иной реальности, я полагаю, – ответила она. И тут же поморщилась: слова прозвучали очень глупо, резанули ее тупым ножом. – Если верить Артриру, храму и… Вальдору, – выразительно подняв брови, произнес он, уже где-то здесь. – Храму? – переспросила Эль. Уно без лишних слов пододвинул к ней письмо Мондалара, в котором тот сообщал о письме от Семирогого, призывавшем ко крайнему вниманию и исключительном усердии, чтобы противостоять противным Семи Небесам силам. – Сам Семирогий? – тихо спросила Эль. – Сигнальные маяки ведь не сработали, – нахмурившись, заметил Альде. – На что они должны сработать, если преступник просто снова оказался под Семью Небесами? – раздраженно ответила Эль и пошла к доске со схемами матриц. – До тех пор, пока он не начал совершать нечто ужасное, мы никак не можем рассчитывать обнаружить его, – угрюмо подтвердил Уно. – И я даже не представляю, как именно выйти на него. Если исходить из уже известных сведений, то присутствие преступника определяется только в непосредственной близости… и я не уверен, что он вообще будет как-то выделяться для большинства людей. Полиция еще может обратить внимание на человека, лишенного тонкого тела, но в большинстве своем в ней служат не самые одаренные магически люди. От них иное требуется, и есть амулеты. – Создать особый амулет, чтобы он реагировал на таких людей? – Допустим. Но глупо предполагать, что такой человек во всем Вальдоране один. С огромным трудом представляю, как мэтру Мондалару удается убедить директорат полиции, да еще во всем городе вооружить служащих этими амулетами… при условии, что мы сможем создать действенные. Далее. Откуда уверенность, что преступник проводит время в праздном шатании по улицам и не боится подходить к полиции на расстояние, близкое для установления этой особенности? Эль взъерошила волосы. Альде пододвинул стул и положил на него ноги. – Но мы принимаем за рабочую гипотезу, что этот художник либо является преступником, либо связан с ним, – произнес он, глядя на Уно. Уно пожал плечами. – Угу. Либо связан с ним. Скорее всего, и я, пожалуй, склонюсь к этому. Не знаю, принимать так просто, что он действительно художник, а не желает им быть или сходить за него, что-то кажется мне слишком притянутым. Если сопоставлять это и мою уверенность в том, что он разрабатывал схему матрицы, то я могу сделать один-единственный вывод из его таланта: он полный бездарь. – Одно замечание, магистр, – подойдя ближе, сказала Эль. – Мы ищем человека, заметно отличающегося от вальдорцев? Или, по крайней мере, говорящего не так, как мы? Уно вопросительно посмотрел на нее. – Если он, хм. – Эль заметно колебалась. Но все же она собрала достаточно сил, чтобы сказать: – Если он не был рожден под Семью Небесами, а пришел извне, он не может не отличаться от нас. Говорить иначе, думать. Иметь непонятные нам цели. – Возможно, это как раз привлекает к нему, – заметил Альде, не поднимая глаз. Он сложил руки на груди и нахмурился. – Храму это очень не понравится. – Храму очень не понравится наша неспособность предотвратить другие преступления, – буркнул Уно и встал. – Попробую еще раз поговорить с Артриром. – Зачем? – спросила Эль. – Затем, что он может натолкнуть на сколь угодно смутное понимание мотивов преступника. Я на самом деле в тупике. Он идет на невероятные жертвы, чтобы — что? Переместиться из одного мира в другой? Зачем? Любопытства ради? Если ему нечто угрожает там, откуда уверенность, что он будет в безопасности здесь? Но тогда и необъяснимо его исчезновение. – Как если бы он получил искомое, магистр? – предположил Альде. – Скорее, недополучил. Ритуал не был доведен до конца, преступник очевидно спешил, наверняка отлично понимал, что ему угрожает нечто существенное. Или даже то, что он мог извлечь из жертв, устраивало его. Альде скривился и воскликнул: – Э? – Матрица включила в себя несколько людей, – пояснила Эль вместо Уно. – Я очень туманно представляю, как описать это формулой и на самом ли деле сумма частей удовлетворит его потребность больше, чем одно целое, но, очевидно, этого хватило, чтобы исчезнуть отсюда. – И вернуться сюда? – хмыкнул Альде. Альде и Эль отправились к Иде Элирис. Весь путь Альде упрямо молчал, изучая записки, отмахивался от кратких вопросов и замечаний о погоде и настроениях в городе, с которыми к нему обращалась Эль. Она попыталась обсудить с ним тактику допроса, но и на это в ответ получила невнятное хмыканье и косой взгляд. Не то чтобы в предварительных уговорах была насущная необходимость — в конце концов, сколько лет работают вместе, даже время от времени бывают друг у друга в гостях или собираются семьями на праздниках; но отрешенность Альде развлекала Эль: она подозревала причину. Когда они вошли в театр, Эль утвердилась в своем подозрении. Альде оживился, глаза его заблестели, и он начал оживленно здороваться со всеми подряд. К ним вышла помощница Иды, и он, нисколько не обращая внимания на Эль, осыпал ее комплиментами и упросил немного провести их по театру. Эль оставалось следовать за ними, храня суровое выражение на лице. Ида Элирис сидела, развалясь, в глубоком кресле. В руке она держала кубок — скорее всего, с вином; на коленях у нее лежали несколько газет, и рядом со столиком, на котором стояли чашки и чайники, два блюда с закусками и несколько тарелок, лежали ворохом книги и журналы. – Любезные мэтры, я почти не удивлена видеть вас в театре так скоро, – вместо приветствия произнесла она. Альде выдохнул в восторге и заломил руки. Эль закатила глаза и покачала головой. Игнорируя насмешливый взгляд Иды, она кивнула вместо приветствия и пошла к окну. Альде сел на краешек кресла рядом с Идой, вздохнул еще раз и выплеснул на нее полную обожания, почитания и поклонения речь. Ида сопровождала ее довольными смешками — чувственными и многозначительными, прятала лицо за тяжелыми локонами, из-за которых лукаво поблескивал глаз. Она поднесла к губам кубок, но отпивать из него не спешила. Когда Альде сделал паузу, чтобы перевести дыхание, Эль повернулась к ним от окна и сказала: – Не поверите, досточтимая мэтресса Элирис, вообще он исключительно здравомыслящий человек и высококлассный специалист. И даже рядом с женщинами сохраняет хладнокровие. Так что нынешний поток бессвязного бреда — это какое-то аномальное явление. Ида удовлетворенно засмеялась и потрепала Альде по щеке — Эль охотно оторвала бы руку тому, кто посмел проделать это с ней, а Альде потупился, покраснел и уставился на Иду глазами нашкодившего и почти испытывающего вину по этому поводу школяра. – Впрочем, я с трудом сдерживаюсь от еще одной порции восторгов, любуясь видом, мэтресса Элирис, – вздохнув, продолжила Эль, идя от окна к ним. – И только нежелание обременять ваш слух повторами удерживает меня. Мы благодарим вас от имени прокуратуры за то, что вы согласились выделить нам немного вашего времени. Ида неторопливо облизала губы, внимательно глядя на нее. По ее губам блуждала насмешливая, понимающая улыбка. – Мы благодарим вас также, обожаемая Ида, – подхватил Альде, пожирая ее страстным взглядом — Ида поощрила его лукавой ухмылкой и подмигнула, – за сведения, которые вы предоставили в наше распоряжение. – Но вы не продвинулись намного, – завершила за него Ида. Улыбка на ее лице стала натянутой, а взгляд острым. – Отчего же, – безмятежно отозвался Альде. – У нас есть имена почти всех установленных жертв. У нас есть внешность преступника. У нас почти есть мотив. Ида подобралась и смахнула с колен газеты. – У вас есть внешность преступника? – переспросила она, переводя взгляд с Альде на Эль. – Едва ли он известен вам, мэтресса, – продолжил Альде. Эль лишь кивала и не спешила вмешиваться, так что Иде пришлось внимательно слушать Альде. Он же продолжил: – Думаю, вы были любопытны в достаточной степени, чтобы уже знать, что преступления, интересующие нас, совершались далеко не на седьмом круге. Здесь свои преступники и свои жертвы. Здесь у инквизиции свои интересы. Ида откинулась назад и отпила еще вина. – Наши же интересы распространяются на весь Вальдоран, мэтресса Элирис, – кивнув, подхватила Эль. – Преступления, которые интересуют нас и с которыми, к сожалению, столкнулись вы, имеют очень внушительную историю. Мы подозреваем, что они все же начались в Вальдоране, не за его границами. Что в основу их легли далеко не противные храму учения. Что мотив их не основан на привычных человеческих слабостях. Ида вскинула голову, слушая все более внимательно. – И, кстати, мы бесконечно благодарны вам за внимание к одной… так или иначе связанной с театром профессии. – Художник, – кивнула Ида. Эль и Альде согласно молчали. – И, говорите, никто из признанных здесь. – Едва ли речь вообще идет о признанном мастере, – поправил ее Альде. – Ремесленник скорее. Возможно, для определенных целей он вполне неплох, – добавила Эль. – Нет также уверенности, что он связан с театром. Поэтому мы снова обращаемся к вам, любезнейшая мэтресса Элирис. Наши знания о закулисье театра ничтожны, ваши же — безграничны. Вместо ответа Ида закатила глаза и хмыкнула. Эль и Альде начали убеждать ее, что нисколько не пытаются нарушить негласный обет молчания, обращенный против непосвященных, которому следуют практически все люди закулисья, что этот художник в любом случае будет чужаком, возможно, пробавляющимся разовыми заказами для театра или связанных с ним прямо или косвенно служб. Что его заслуги перед театром ничтожны, скорее всего, количество жертв — значительно даже за то недолгое время, которое он провел в Высоком городе (проводил, поправила про себя Эль — отчего-то в кабинете Иды Элирис не невозможным казалось исчезновение в никуда и появление из ниоткуда этого человека). Они, в конце концов, уже провели немало времени, переходя от одного театра на первом круге к другому, и не получили вразумительного ответа, равно как и на вопрос, служили ли в театрах женщины, которые потом исчезали бесследно, работали ли в этих театрах — или с ними люди, увлекавшиеся странными интересами. Ида отмахнулась и поднялась. Она начала ходить по комнате, и Альде следил за ней со все тем же благоговейным восторгом на лице. Эль только покачала головой. – Вас интересуют театры на первом и втором кругах, но вы приходите ко мне? – спросила Ида. – Иветта Нариан могла прославиться в вашем театре. – Она начинала в очень маленькой театральной компании на третьем круге и пыталась утвердиться в более-менее пристойном театре, когда мои агенты переманили ее. Ей там перепадали совершенно ничтожные роли, потому что основные, сочные принадлежали старожилам. – Что за компания, мэтресса, и что за театр? – спросил Альде. Ида подозрительно посмотрела на него. Альде встретил ее невинными глазами, и весь вид говорил: исключительно по долгу службы мы будем проверять самую незначительную деталь, пусть и уверены, что она ни к чему не приведет. Эль тоже не выглядела особенно заинтересованной. Ида сообщила им название театра, насчет театральной компании долго сомневалась и даже обратилась к своим помощникам. На ответ, могла ли Иветта Нариан поддерживать отношения с былыми товарищами после того, как начала сезон у нее, Ида пожала плечами. – Не уверена, что у нее вообще были хорошие отношения с этими чванливыми придурками, мэтры, – пренебрежительно ответила она. Эль и Альде понимающе переглянулись: за время, вынужденно посвященное театрам, у них сложилось примерно такое же впечатление. Отчасти это касалось и театра Иды: в нем работники тоже были склонны к драматическим фразам и неестественным позам, иногда баловали себя паузами, во время которых с легкостью можно уснуть. Ида же мудро предпочла расценить этот взгляд как осуждение тех неизвестных людей, чьими стараниями успех ее любимицы был безосновательно задержан, а потом и вообще уничтожен. Впрочем, она со мстительным удовольствием вспоминала всевозможные сплетни, касавшиеся чуть ли не каждого из сотрудников того театра, а особенно его владельца, хотя многократно заверяла, что незнакома с ним лично («а если бы пришлось познакомиться, это мог стать самый несчастный день в моей многострадальной жизни»). Она рассказала, что делают ее агенты; как к ним в театр могут попасть актеры и схожи ли принципы в других компаниях. Очень много и детально она объясняла, как существует все, помимо актерских профессий писатели, музыканты, оформители, костюмеры, и так далее. Какие цехи этих профессий наиболее влиятельны на каком круге, возможно ли ремесленнику выжить вне цеха, любят ли одиночек в театрах и где те могут попытать счастья. Помощники принесли еще чайник и пирогов. Ида долго смеялась, когда Альде спросил ее, как часто вообще случается, что малоизвестная, но хорошо осведомленная о своем блестящем будущем актриса поддается очарованию неизвестного художника. – Он может ничего не значить как художник, любезный мэтр, – осторожно вытерев с нижних век слезы, подмигнув, ему, ответила Ида. – Но это не значит, что он не способен ни на что, кроме этого. Ее лицо слегка исказилось, глубже сделались складки вокруг рта, дернулись ноздри, искривились губы. Ида Элирис едва ли стала бы выдающейся артисткой — в своем ли театре, чужом, для этого ей не хватало чего-то, возможно, желания каждый вечер по несколько часов играть не себя. Но актрисой она все же была отменной, Эль зачарованно подалась вперед, посуровела и кивнула, словно давая понять: я понимаю, о чем ты; Альде отвел глаза и опустил голову. Ида подняла лицо к небу и шумно выдохнула. – Я… – И она медленно облизала губы, словно подчеркивая скорбь, зачарованными цепями сдавливавшую ее сердце. – Я… знаю, что он непохож на людей, которых я знаю. Я ощущаю его чуждым, мэтры, но скажите, кого из юных не очаровывала необычность? Кто не желал покорить ее, кто не жаждал доказать Небесам, что способен на самые невероятные подвиги? Одной из причин, по которым я была уверена в том, что Иветта достигнет многого, а потом и еще кое-чего сверху, была как раз ее упорность. Ее не интересовало ничего, кроме сцены. И того убийцы. Она в задумчивости провела кончиками пальцев по губам, затем по повязке на глазу. Складки по обе стороны от носа стали куда глубже, кожа на скулах натянулась, взгляд потемнел. На сей раз даже Эль не сомневалась в искренности чувств, которые Ида пыталась укротить. Не больше двух ударов сердца понадобилось Иде, чтобы взять себя в руки. Во взгляде ее сверкнул гнев, и она посмотрела сначала на Эль, затем на Альде. – Вы снова ищете его под Небесами, мэтры? – спросила она. Ее голос звучал обманчиво спокойно, как обманчиво прочный лед на озере, в котором не разглядишь трещин, пока не провалишься в темную воду. – Нам следует искать его под Небесами, мэтресса Элирис? – ответила вопросом Эль. Ида молчала, смотрела на нее, снисходительно улыбаясь, и не желала ни подтверждать, ни опровергать предположение, в котором, как она понимала, Эль не сомневалась. Та усмехнулась. – Иные таланты, мэтресса Элирис, – после выразительной паузы ответила Эль; лицо ее на мгновение сделалось похожим на Идино, – не возражают, когда мы предполагаем это. Еще другие подтверждают прямо. – А что желает храм? – вкрадчиво поинтересовалась Ида. – Видеть преступника освежеванным, разумеется, – тут же ответил Альде. – И мы сделаем все возможное, чтобы это свершилось. Ида кивнула и посмотрела на Эль. – Будьте осторожны, – тихо произнесла она. Обращалась ли она только к ней или к ним обоим, действительно ли слова ее были просьбой, как казалось Эль и Альде, или простое предупреждение, которое она обратила бы к любому человеку, чья профессия сворачивала на опасные тропы. Впрочем, уверенность Иды Элирис в настроениях и намерениях Иветты Нариан и еще нескольких женщин, чьи имена были и казались ей знакомыми, не была основана на достоверных знаниях. Уно мог относиться к дару Иды крайней серьезно, но и для него ее объяснения имели мало веса — разве что они подтверждали уже установленное. Такого же пока не было. Следовало снова отправляться в путь, но уже по иным местам, уже вооруженными несколькими рекомендательными письмами Иды Элирис и воспоминаниями о скудных фразах, то ли случайно, то ли из-за желания похвастаться сорвавшихся с уст жертв. Северина Эль не сдержалась, провела два часа на самом краю второго круга, следя за тем, как на невероятной высоте медленно отлетали несколько дирижаблей, на которых принц Эмиран Вальдор отправился в поездку по провинциям империи. Словно по требованию императора, прекратился дождь и унялся ветер; тучи были густы, но не темны, и угадывавшееся за ними солнце золотило их кромки. На смотровых площадках было немного людей, и все больше праздные зеваки, уже проведшие в чужих домах слишком много времени; совсем немного было людей, пользовавшихся случаем, чтобы пообедать в одном из ресторанчиков, обсудить дела, а заодно вспомнить о недавнем параде, поднимая голову вверх и разглядывая видимые еще дирижабли, а заодно посплетничать о грядущей свадьбе. По требованию Эмирана отлет не был обставлен слишком пышно; Констант не покидал дворца (чему Хельма Брангон была бесконечно рада: ей иногда казалось, что она и гвардейцы проводят слишком много времени за его стенами, сопровождая его, как бы не больше, чем в них), всего лишь завтрак был торжественнее обычного и за ним собралось много людей, желавших произнести похвалу Эмирану и Константу. Последний, впрочем, распорядился, чтобы на причале был организован небольшой полуофициальный праздник: читай, Эмиран был облачен в мундир со всеми орденами; после высказанной Константом как бы походя просьбы почти все члены императорского совета прибыли, чтобы лично засвидетельствовать ему свое уважение — до этого они вдали от посторонних ушей обсуждали, озабоченно хмуря лбы, насколько сильно скажется их отсутствие на дальнейших отношениях с императором, и пришли к выводу, что мало не покажется. Присутствовали также представители провинций, которые Эмиран намеревался посетить, и кое-кто из военных министерств. Разумеется, были советники из палат, цехов и объединений. Разумеется, ни от кого из иноземцев не скрывали, что этот прием состоится, но не потрудились пригласить, хотя и не забыли указать при удобном случае, что попасть туда можно только приглашенным или обладающим соответствующим статусом лицам. Эмирану удалось скрывать волнение, он даже начал находить прием приятным и с чем-то, похожим на нетерпение, ждать начала поездки. Но Тамала Балори встала за его левым плечом и вежливо откашлялась. Эмиран посмотрел на нее и едва заметно улыбнулся. Мэтресса Балори поклонилась ему и — растворилась в воздухе, по его ощущению, чтобы возникнуть рядом с капельмейстером. Эмиран только и успел натянуть на лицо доброжелательную улыбку, как оркестр (малый состав, на этом Эмиран особенно настаивал) заиграл марш. Тут же за спиной собралась небольшая свита, и Эмиран пошел к воротам. Дирижабли, подготовленные для поездки, были обустроены таким образом, чтобы проживание и работа на их борту были возможны в течение нескольких дней, а то и считанных недель. Помещения были просторны, позволяли разместить не только Эмирана и его приближенных, но и их помощников, и слуг, и это не считая экипажей и охраны; придворные и храмовые маги наложили на них дополнительные заклинания, способные защитить от многих видов прямого нападения и даже делать невидимыми в определенных условиях. Была и возможность отправлять и принимать курьеров. Иными словами, поездка не могла не стать приятной. Капитан поклонился Эмирану и ушел на мостик, стюарды разлили вино, Лансельм Сиггерд уселся за клавесин, Офент и Линда прилипли к окнам, чтобы не пропустить салюта на причале, а Эмиран уселся в кресло, тихо взывая к Небесам о нескольких минутах тишины. Он никогда не покидал город на такое длительное время, да что там — даже будучи озорным юнцом, не спускался ниже шестого круга: на нем, по сведениям Лансельма, находились лучшие увеселительные дома, превосходящие самые роскошные на седьмом круге. Эмиран убедился в верности его слов, но на этом и все. Наверное, самым необычным для него было оказаться вдали от короны, трона и императора, от храма, и Эмиран, привыкший к этой многократной защите, не мог справиться с собой — он боялся. Страх не был чувством, которое он презирал: в семье его учили, и Храм наставлял, что разумный страх позволяет сохранять живость ума и сердца, не забывать об ответственности за окружающих, он полезен и часто куда более плодотворен, чем безрассудная отвага. Но ощущение, которое сейчас не очень успешно пытался обуздать Эмиран, как раз лишало его ум живости и сердце подвижности. Эмиран как-то слишком привык полагаться на неуязвимость Вальдоров, усиливаемую еще и близостью к алтарю, само это ощущение перестало осознаваться им как обычный, не особенно существенный ритуал, а было принято как нечто действительное и значительное, стало частью самого его существования, и необходимость оказаться вдали от Константа, от храма вынужденно переживалась им как телесная боль. При этом Эмиран продолжал ощущать кровную магию, помимо обычной, даруемой Вальдорану Небесами. Удивительным образом, подвластная ему кровная, которой пульсировал дворец, но которая открывалась и подчинялась ему и Константу и их близким родственникам, не столько ослабела, сколько отодвинулась назад, и позволила Эмирану ощутить обычную, традиционную, доступную всем силу. После нескольких болезненных мгновений Эмиран все же смог воспользоваться ею почти в полной мере; чем больше он привыкал к ней, тем больше понимал, что ему непросто будет привыкнуть к ней. Эта сила была упрямее, жестче — возможно, менее чувствительной и не настолько мощной, все же ее доступность была ограничена и мощность сравнительно невелика. С ней Эмирану следовало обращаться куда более осторожно, прилагать больше усилий, возможно, следовало даже обратиться к колдунам из охраны за парой тренировочных занятий; в любом случае, еще и эта необходимость прибавляла растерянности, в которой он находился. И все же — стены зала, в котором они расположились, были почти полностью прозрачными; Высокий город занимал пока все окна в хвостовой стене пока не воспринимался отчужденно. Эмиран позволил кому-то завести с ним легкомысленную беседу; после нескольких праздных минут, наполненных ахами и охами, вспомнила о своих обязанностях Линда и заняла место рядом с ним. Еще кто-то желал уточнить вопросы, связанные с промышленностью, затем разговор зашел о внешней политике; Лансельм возмутился дерзостью левалийских послов — они требовали первоочередного права участвовать в строительных предприятиях на севере Вальдери в областях, по брачному договору переходящих под покровительство Теодоры Ревадион, потому что именно Левалии Вальдоры якобы обязаны отличной партией Константа. – В таком случае и Вальдоран должен требовать преимущественного права участия в переоборудовании их постов на границе с нами, – предложил Офент. – Потому что по тому же брачному договору эти границы становятся заметно прозрачнее, а их строители поняли это как укрепление. Наши бы отнеслись к этому договору с куда большим тщанием. – Кстати о границах, – нахмурился Лансельм. – Принц, я с некоторым удивлением узнал, что Алатея Ревадион отказалась отправиться в Левалию на празднование Нового года. Ее супруг вынужден был совершить государственную поездку в одиночестве. А ведь они родственники. – После этого, кстати, в Веннорде, расположенном аккурат в семи верстах от границы с Левалией, ревадийская полиция арестовала трех левалийских купцов по очень странным обвинениям в шпионаже. Я всегда считала, что эти две страны непоправимо, неприятно близки, – подхватила Ленора Мирагост, с недавнего времени бывшая третьим советником в дорожном министерстве. – Какой шпионаж между приятелями? Эмиран поднял брови. – Вы слышали об этом из неких таинственных источников? – решил уточнить он, скорее чтобы удовлетворить праздное любопытство. Хотя само по себе сообщение показалось ему очень занятным. Она вздохнула. – Читала, прошу прощения, ваше высочество. В министерском вестнике, на какой-то из последних страниц. Дело в том, что это была перепечатка статьи из популярной ревадийской газеты, меня это удивило. Эмиран потер подбородок. – Удивительно, но эта граница стала подозрительно беспокойной в последнее время, – сокрушенно вздохнул он. – Я, впрочем, не особенно интересовался, в какие именно склоки оказались втянуты эти семейства, но подозреваю, что Ревадия не слишком благодарна левалийским князьям за странный, не очень щедрый брачный договор. Оферт Растан злорадно засмеялся, пряча лицо за бокалом. – Они и себе не смогли выдавить слишком уж много преференций, принц. Хотя казалось бы, шельмы те еще. До сих пор не могу забыть, как они получили почти даром два отличных острова на западе. А гляди-ка, здесь их удача не сработала. – Это не значит, что в остальных случаях им не повезет примерно так же, – криво усмехнулась Мирагост. Она исподтишка посмотрела на Эмирана, пытаясь установить его реакцию, но Эмирана, казалось, куда больше занимала музыка, которой развлекали их Лансельм Сиггерд и Рита Витанард, член совета провинций. Дирижабли двигались медленно, пока находились вблизи от Высокого города: за ними наблюдали кучи зевак, кроме журналистов и художников, и следовало дать им возможность насладиться красивой картиной. По движению облаков можно было угадать сильный ветер, но судна почти не раскачивало; капитан присоединился к Эмирану и другим, сообщил, что полет проходит в соответствии с планом и за бортом не происходит ничего неожиданного. В окнах уменьшался Высокий город; далеко внизу начинали угадываться селения, о чьих названиях было известно только из надписей на картах; часть пассажиров отправилась в нос корабля, чтобы под шапками облаков рассмотреть горы. Поздним вечером дирижабли обменялись сообщениями; были доставлены письма из города, в том числе запечатанный императорским гербом пакет. Едва ли в нем содержалось нечто важное, скорее всего, Констант жаждал проверить, как работает связь с дирижаблями — или, возможно, его секретари озаботились этим; Эмиран почти не сомневался, что у Константа найдется немало занятий, что в кабинетах, что в обществе настроенных развлекаться людей. Куда сильнее его занимал другой вопрос: по настоянию организаторов поездки, при решительной поддержке Хельмы Брангон (пусть иногда ее страстное желание усилить безопасность еще немного казалась Эмирану чрезмерным), для обмена письмами были придуманы дополнительные шифры и многократно усложнены заклинания. Оставалось убедиться, что это все было проделано не зря. Печать Константа удалось вскрыть не сразу; Эмиран старательно нейтрализовал заклинания одно за другим, затем приложил к печати жетон. Внутри пакета была записка от Константа, сопровождавшая рисунки Зельды Леанон, и Эмиран развлекся, рассматривая себя и друзей на некоторых и на других дирижабли, на которых они отправились в путь. Кроме них, пакет содержал еще письмо от него, и Эмиран собирался прочитать его немного позже в уединении — он не особенно рассчитывал на важные новости, но надеялся на пару забавных сплетен и, возможно, жалобу на Авенику, – и два зашифрованных послания. Их он бросил на стол и подошел к окну. – Как там зовут этого… из семьи Сильвана, – произнес он, глядя на закатное небо. Оно казалось ему иным, чем с края круга, со спины Альбора или при полете на небольших прогулочных яхтах. Верны ли были его ощущения, или высота, на которой плыли дирижабли, была причиной, но ему казалось: выйди он на открытую площадку, протяни руку, и получится зачерпнуть облаков, дотянуться если не до Седьмого, так до Пятого Неба точно. Едва ли бы высшие жрецы с одобрением отнеслись к этим его измышлениям, так Эмиран и не собирался с ними делиться. Он задумчиво улыбался своим мыслям. Линда невозмутимо откликнулась: – Вы бесспорно имеете в виду Вальтгиса Тиами, которому предстоит обрабатывать ваши письма в том числе и которого вы упрямо считали недостойным появления в вашем высочайшем обществе? Желает ли принц наконец побыть вежливым с бесправнейшим членом вашей свиты? – Он наверняка может сделать это вдали от моих глаз, дражайшая мэтресса Тельмар, – ответил Эмиран, помимо воли испытывая удовлетворение от яда, скрываемого за невинным голосом Линды. – Принц не намерен снисходить до ответа своему кроткому племяннику? – учтиво осведомилась Линда. Эмиран не удержался и оглянулся: она стояла, покорно склонив голову, сложив руки и печально глядя в окно. Он хмыкнул и покачал головой. – Я не могу не думать, кому ты расскажешь об этой моей оплошности, скажи я «нет». – Ваше высочество! – возмутилась Линда. Эмиран отмахнулся. – Юноша не спит, – вкрадчиво продолжила Линда, старательно заламывая руки. – Он до сих пор не пришел в себя от восторга после того, как Небеса даровали ему возможность служить вам разумом, сердцем и жизнью. Бесспорно, он готов делать это вдали от вашей сиятельной личности, чтобы блеск вашего присутствия не ослепил его и не вверг в ступор от благоговения. – Что ты несешь, – поморщился Эмиран. Она широко распахнула глаза и невозмутимо ответила: – Только что он предан вам всем своим существом, ваше высочество. И императору тоже. Эмиран обреченно вздохнул. – Ты и Хельма. Если бы не вы, моя жизнь была бы почти мирной. Зови его, невыносимое существо. – Я говорила вам, принц, что мальчик готов служить вам, находясь в тени, совсем рядом, но никак не оскверняя своим присутствием ваш царственный взгляд, – вздернув подбородок, заявила Линда. – Я не смею настаивать, никогда не позволяла себе подобной дерзости. Я готова отнести записки мальчику, а слуги потом передадут расшифровку. Как я уже говорю, душевная безмятежность вашего высочества — моя высочайшая обязанность. – Да зови его уже! – добродушно вознегодовал Эмиран. – Обещаю, я не выброшу его из окна. – Они не открываются во время полета, принц, – тут же отозвалась она. Через две минуты перед Эмираном стоял высокий человек — Линда несильно преувеличивала, говоря о нем как о мальчике. Едва ли ему, этому бедному родственнику болтуна и хитреца Сильвана, было больше двадцати пяти лет. Вальтгис Тиами стоял, втянув голову в плечи и безвольно опустив руки, глядя в пол перед собой. Его лицо полыхало, уши были багровыми, и даже успокаивающий голос Линды не помогал ему справиться со смущением. Он все же собрался с духом, поклонился не без изящества, возможного не только благодаря хорошему воспитанию, но и природному дарованию, и произнес приличные приветственные фразы, не запнувшись и не заикаясь — и Эмиран едва не вздохнул от разочарования. Его волосы были длинными, что само по себе не было так уж необычно, хотя в большинстве своем мужчины предпочитали отпускать их не ниже плеч; они были убраны в небрежный хвост на затылке, из которого выбились пряди по обе стороны лица. В закатном солнце они казались окрашенными в пурпурный цвет — странная игра света, не мог не подумать Эмиран. Он велел Тиами занять место за столом, и Линда, повинуясь взгляду Эмирана, положила перед ним одно из писем. Тиами, борясь с робостью, попытался объяснить, что ему нужны черновики и шифровальные сетки, но Эмиран неторопливо поднял брови и вежливо улыбнулся. После этого Тиами понуро опустил голову, подтянул к себе листы бумаги и начал заниматься письмом. Эмиран в это время надиктовал Линде краткую записку для Константа. В том, чтобы шифровать еще и ее, нужды не было никакой, и Линда, чтобы напомнить Эмирану об этом, многократно переспрашивала его ядовитым голоском, сопровождая слова насмешливым взглядом. Эмиран отправил Линду с письмом к курьерам, сам же предложил Тиами вина. Тот затряс головой и попытался выдавить из себя что-то похожее на благодарность, предваряющую отказ. – В таком случае, может, чай? Кофе? – настаивал Эмиран. – Благодарю вас за вашу бесконечную любезность, ваше императорское величество, – сдавленным голосом ответил Тиами. – Она не знает границ, и для самого простого человека в вашем сердце найдется место. Но если вы все же позволите мне, я бы предпочел тихий вечер и ночь, чтобы отдохнуть и набраться сил. – Ах, надеюсь, вы не держите на меня зла, что я так беззастенчиво растягиваю ваше рабочее время, мессир Тиами, – вздохнув, произнес Эмиран. – Но все же позволю себе настоять на еще одной вашей услуге. Тиами долго собирался с духом и все же смог поднять на него глаза. Эмиран прошелся по комнате, затем положил перед ним записку. Написанную на плотной шелковой бумаге, пахнущую мятными духами. – Не хотите расшифровать ее, мэтр Тиами? – вкрадчиво спросил Эмиран. Тот бессильно опустился в кресло.