Враг коленопреклоненный

Вечер старел на глазах; небо темнело, облака, казавшиеся легким пухом при дневном свете, ночью наливались свинцом, приобретали угрожающий вид. Остатки дневного света, из последних сил пробивавшиеся сквозь эти облака, с трудом освещали комнату. Эмиран легонько хлопнул в ладоши, чтобы загорелись светильники, и Тиами вздрогнул от этого едва слышного звука. Он съежился в тщетной попытке сделаться невидимым — получалось с трудом, хотя было в нем что-то, делавшее неприметным в любой толпе. Разве что с глазу на глаз спрятаться не получалось, и Вальдгис Тиами сидел, ссутулившись, спрятав ноги под кресло и опустив голову. – Она не из последних, мэтр Тиами, – вкрадчиво произнес Эмиран, подходя ближе к нему и нависая над несчастным, следившим за ним круглыми от ужаса глазами. – Но ее аромат, бумага, изящество почерка… и в кои-то веки стихи не ужасны. Я не мог отказать себе в удовольствии и сохранить. Так как? Сможете расшифровать, какие такие деяния вы воспевали в ней? Я был полон недоумения, признаться. Император — воспевай неизвестный хвалу ему, я бы только рукоплескал. В конце концов, парад, горные дороги, водные пути, укрепленные границы, отсутствие мятежей в окраинных провинциях — все это заслуга императора, и он достоин ее, как никто. Но мне, добрейший Тиами? Бедный Тиами сполз на пол, и встал перед ним на колени. Он стоял, опустив голову, цеплялся за подлокотник дрожащей рукой и не смел поднять на Эмирана взгляд. Левую он пытался поднять, чтобы ухватиться за полу его сюртука, но не осмеливался. – Ваше высочество… – начал он, запинаясь. Эмиран выпрямился и отступил. Несчастный Тиами в унынии повесил левую руку и понурил голову. Он молчал, то ли понимая, что не может сказать ничего в свое оправдание, то ли оробев до немоты. Утомленный его молчанием, Эмиран произнес: – Я жажду знать, какова была роль Сильвана в ваших развлечениях. – Светлейший князь, мэтр Сильван совершенно ничего не знал, поверьте! – воскликнул Тиами, впервые осмеливаясь поднять глаза на него. Больше он не мог сказать ничего. Глаза его вспыхнули обожанием, от которого Эмирану стало неловко, и оно было смешано с отчаянием, со страхом за судьбу несчастного Тиэма, и столь велики были его чувства, что Тиами заговорил с неожиданной страстью, убеждая Эмирана в полной невиновности Сильвана Тиэма, в том, что тот ни сном ни духом не подозревал ни о чем и мог быть обвинен только в том, что чрезмерно доверял родственнику, который старательно вводил его и остальных в заблуждение, притворяясь простаком, интересующимся только своими цифрами. Эмиран не особенно сомневался в его словах. Слова Тиами походили на правду: дело даже не в том, что невозможно было вспомнить случаев, указывавших прямо или косвенно на причастность Тиэма или, возможно, на организацию такого розыгрыша (а он мог, Эмиран не сомневался). Его заверения подтверждались и тем, что Эмиран знал давным-давно: никто из знакомых ему людей не был причастен к созданию записки — на ней не угадывалось ничьих следов. В смысле — ничьих вообще. Это была пустота, чем-то подобная той, с которой все ловчее управлялся Констант, но обладавшая лишь частью примечательных характеристик. Она не воспринималась как нечто категорически чуждое миру под Семью Небесами, не была противна жизни и не истощала ее. С другой стороны, чем больше Эмиран присматривался к Тиами, всматривался в него, тем больше понимал, что тот развил в себе немалую ловкость, чтобы скрывать полное отсутствие каких бы то ни было магических способностей. Возможно даже, что он придумал несколько ухищрений, чтобы проделывать банальнейшие бытовые штуки — или нет, в конце концов, не все учились колдовству, иные всю жизнь обходились, ни разу не создав заклинания или даже не повторив чужие. Точно так же можно было предположить, что именно потому, что Тиами понимал свою ущербность — не мог не понимать, будучи человеком умным, образованным и по самым разным причинам предоставленным в первую очередь самому себе, – он и пытался как-то возместить полное отсутствие именно этого таланта. С третьей же стороны, он был отличным шифровальщиком — как раз потому, что опирался совсем не на колдовские уловки. Как выяснялось, именно такие ключи труднее всего было взламывать. С четвертой, Эмиран прислушался к тому, что происходило за дверью, резко схватил Тиами за плечо и рванул вверх. Тот мог быть тощим, но это не мешало ему быть тяжелым, Эмиран только крякнул. Он вплотную прижался к нему и прошипел: «Молчать. И убрать эту унылую мину с физиономии». У него была бледная, почти прозрачная кожа, белесые, малозаметные — при этом густые и длинные — ресницы. У него были блеклые глаза, прятавшиеся под тяжелыми веками — наверное, могли быть зелеными или свинцово-серыми, в зависимости от освещения. Жесткие волосы, которые с немалыми усилиями удавалось удержать в хвосте — едва ли тщеславие было основанием для такой их длины, для этого они выглядели не самыми ухоженными. И пара крохотных шрамов — на левой брови и слева на челюсти. Он закаменел под рукой Эмирана, благоговение в его взгляде сменилось на понимание, и он покорно склонил голову. Эмиран проворно сунул записку в карман. Через мгновение в дверь входила Линда. Она несла несколько писем и записок; ее подозрительный взгляд перемещался с Эмирана на Тиами и снова на Эмирана. – Неужели племянник соскучился до такой степени, что прислал еще депеш? – учтиво осведомился Эмиран, уже сидевший в кресле со сложенными на коленях руками. – Всего лишь краткий протокол собрания сокращенного совета провинций, ваше высочество, – ответила Линда, сопровождая свои слова медленным поклоном. – Они уже недовольны тем, как проходит поездка? – лениво поинтересовался Эмиран, полностью игнорируя Тиами. – Они все еще недовольны ее планом, светлейший принц, – с готовностью отозвалась она, не осмеливаясь даже покоситься на Тиами — это бы значило отвести взгляд от Эмирана, что не особенно приветствовалось. – Я с нетерпением жду прошествия хотя бы трех недель. Какой толщины письма будут доставляться из совета тогда, – насмешливо заметил Эмиран и встал. Он обратился к Тиами: – Благодарю вас, милейший магистр, за занимательную беседу. Желаю вам хорошо отдохнуть, подозреваю, вас ждет немало напряженных дней и ночей. Благодарю и вас, добрейшая мэтресса Тельмар, за вашу… привычную… настойчивость. Общение с мэтром Тиами на самом деле развлекло меня куда больше, чем я ожидал от общения с бумажным червем. Позволю себе пожелать вам спокойной ночи, господа. Тиами глубоко поклонился ему. Вид его при этом был самый несчастный. Линда же не скрывала своей озабоченности. Можно было немного задержать ее, чтобы дать Тиами возможность сбежать и спрятаться в своей норе, где бы она ни была на дирижабле, но Эмиран подозревал, что это только подогреет ее любопытство. Ночь на дирижабле таких размеров почти не отличалась от ночей в привычной Эмирану спальне. Возможно, на твердой земле — на горизонте — ему было бы куда сложнее освоиться, но до первой остановки оставалась пара дней. Развлечения ради Эмиран потребовал сводку с капитанского мостика, удивился, узнав, что они спустились на высоту семи с половиной верст, скорость их по-прежнему была невелика, но от Высокого города отделяли уже семьдесят верст. Что за бортом вроде как властвовали сильные ветры и поэтому приходилось сильно корректировать полет — но этого вообще не было заметно. Он отослал капитану записку с несколькими благодарственными словами и уселся у окна, закинув руки за голову. Неожиданное столкновение с давним противником невероятно развлекло Эмирана: он не ожидал подобного, но не был удивлен. И — чем больше он об этом думал, тем более очевидно было, что это не мог не быть один из домочадцев его приятелей. А дом Сильвана Тиэма всегда отличался многолюдностью, их род мог быть не самым многочисленным, но это возмещалось усердием, с которым все его родственники обзаводились друзьями и нареченными братьями и сестрами. Эмиран еще раз сравнил почерки на записках, которые по странной прихоти не только не выбрасывал, а еще и прихватил с собой в поездку, и заметках, оставленных Тиами. Наверное, следовало обладать куда более натренированным взглядом, но для Эмирана они выглядели написанными совершенно разными людьми. Разумеется, подбрасываемые ему послания были изготовлены с чрезвычайным старанием и так, чтобы предельно обезличить почерк, но даже если держать это в уме, невозможно было установить сходство. Собственно, если только по почерку судить, можно было даже подумать (и Эмиран поддавался искушению несколько раз), что это несколько людей — разных ли, действующих порознь или сообща, несущественно. Их объединяло одно: речи эти были пышны, старательно срифмованы, искренни — и плохи. С другой стороны, Хельма Брангон не заметила ничего подозрительного, хотя должна была — не могла не изучить записки самым тщательным образом, а перед поездкой очень внимательно изучала жизнь Вальтгиса Тиами, которому предстояло получить доступ к самым чувствительным документам Вальдоров. Точно так же Линда, служившая Эмирану много лет, не заподозрила ничего. По крайней мере, у Эмирана не было оснований сомневаться в этом; возможно, она заметила восторг в глазах Тиами, благо он был далеко не первым человеком во дворце, влюбившимся в Вальдора вполне бескорыстно, и это стало для нее поводом взять его под свое покровительство. Последнее выглядело убедительным предположением, хотя бы потому, что Тиами был неловок, робок, неуверен в себе и, кажется, не особенно избалован вниманием. Эмиран провел еще немного времени, вспоминая, знакомы ли они были ранее, и не мог сказать ничего определенного. Возможно было, что когда-нибудь однажды Тиами был представлен ему Сильваном — или нет, но кто-то из близких родственников и вскользь; а вообще вполне могло случиться, что этот вот Тиами умышленно держался как можно дальше от Эмирана, чтобы никак не выдать своего присутствия и тем более страстей, подстегивавших его к неразумным действиям. Ранним утром Эмиран решил навестить Вальтгиса Тиами на рабочем месте. Оснований для этого не было никаких: все оказавшиеся на его столе сообщения были подготовлены качественно, вопросов и нареканий к их обработке не возникало. Линда еще накануне подтвердила скорость и эффективность работы не только Тиами, но и других связистов и шифровальщиков, а у нее в таких делах опыта было предостаточно. Тем не менее, Эмиран заглянул в комнату, где они расположились. Тиами был на рабочем месте, казался полностью погруженным в работу и отрешенным от внешнего мира. Его пришлось несколько раз дернуть, чтобы он отвлекся от очень важных — бесспорно — дел; он вскинул голову, недоуменно огляделся и побледнел, увидев Эмирана. Тот приветствовал его, широко улыбаясь. Тиами неловко вскочил, и стул упал за его спиной; Тиами растерянно заоглядывался, явно не зная, что делать — кланяться или поднимать стул, решил в пользу первого и долго стоял в поклоне, не разгибаясь. Пальцы его нервно подрагивали, когда же Эмиран обратился к нему с подбадривающими словами и даже попытался помочь подняться, Тиами попятился и отпрянул. И — заговорил в духе записок: «Ваше высочество, прекраснейший и несравненнейший из венценосных, ваша доброта бесконечна и щедрость по отношению к ничтожнейшим из подданных не знает пределов. Я благодарю вас за саму возможность находиться на одном летающем судне с вами, сама возможность служить вам честь для меня...». Простой жест Эмирана породил потоки подобной шелухи, и они изливались легко и полноводно, снося все на своем пути, легко складывались в бесконечные предложения, в которых — к чести Тиами — почти не наблюдалось повторов. Впав в уныние, Эмиран шикнул на него — и его укололо нечто, подозрительно напоминавшее разгневанную совесть: Тиами посмотрел на него огромными, жалобными, полными безнадежной тоски глазами. Кажется, именно так выглядела безответная любовь. Сотрудники заверили Эмирана, что Вальтгис Тиами вообще невероятно исполнителен, очень изобретателен и — молчалив, даже в попытках объяснить собственные алгоритмы малословен и краток, и такое недержание несвойственно для него совершенно; они просили Эмирана не обращать внимания на такое нелепое поведение и многократно спросили у него, не раздражен ли он таким наводнением, не оскорблен или что-то еще. Эмиран устал заверять их, что не имеет никаких претензий, и даже смог заверить в этом самого виновника оживленных убеждений, стоявшего с понуренной головой и полыхавшего от стыда. Затем он сбежал, стыдно радуясь, что тот в порыве благодарности не бросился на колени перед ним. Немного позже капитан дирижабля докладывал Эмирану, что они готовятся к исполнению не самого простого маневра — приземления. Он занимал немало времени и в этом случае усугублялся тем, что посадочная площадка была подготовлена для приема таких крупных суден считанные дни назад, а до этого на нее опускались куда более мелкие дирижабли и нужды в укрепленных причалах не возникало. У него на руках были многочисленные подтверждения ее надежности — все на бумаге, несмотря на это, он нисколько не сомневается, что все пройдет в соответствии с предписаниями. Эмиран слушал его, задавал вопросы, позволял себе добродушные шутки, над которыми с готовностью смеялся капитан и его помощники, сам же непроизвольно обращал внимание: у капитана Геннира волосы совсем короткие, один его помощник не без гордости носил лысину, второй — предпочитал отпустить волосы до плеч, и Эмиран понимал, почему: они были густы, шелковисты, лоснились на свету, хороши, иным словом. Тиами же носил свои убранными в хвост, а его заплетал в косу, и она выглядела так, словно весила немало. Любопытно было ощутить ее вес на ладони, думал Эмиран. И ужасался собственных мыслей. Где-то после полудня все пассажиры дирижабля были заняты одним: следили за приземлением. За бортом установилась отличная погода, хотя далеко на западе небо было темным и даже посверкивали молнии; это, впрочем, не мешало дирижаблям, тем более что и ветер был совсем легким, так что капитан уже поделился с Эмираном, что вполне обойдется половиной якорей, помимо обычных швартовочных канатов. На закате Эмиран спускался по лестнице на посадочную площадку. Еще когда дирижабли приближались к земле, он видел, что вокруг посадочных площадок собрались огромные толпы; с высоты двух дюжин ступеней этих толп заметно не было — их надежно прятали высокие заборы и солдаты. Его оглушал марш, который с впечатляющим усердием, пусть и не совсем безупречно играл огромный оркестр, а внизу лестницы стояли главы города и провинции в парадных мантиях, увешанные орденами и медалями, как не в каждом храме восточная стена подарками от благодарных людей. И очень непривычно было для Эмирана это ощущение тепла под открытым небом. Ничто из происходившего в течение следующих шести часов не отличалось от привычных Эмирану предприятий. Городской глава и председатель совета провинций наперебой пытались оттеснить друг друга от него, хотя, насколько Эмиран знал, приятельствовали и даже доводились друг другу недальними родственниками. Пока они пытались установить первенство, рядом с Эмираном оказывались самые разные люди: осыпавшие его восторгами или просьбами; пытавшиеся обратить его внимание на себя, убедить в заслугах или низвергнуть заслуги иных; донести некую особо важную информацию; просто постоять рядом, торжествующе глядя на менее удачливых собеседников. Охранники раздражались все больше с каждым часом — помимо прочего, в их задачи входило оставаться как можно менее заметными, что было очень непросто в толчее, окружавшей Эмирана. Кое-что развлекло его и даже смирило с необходимостью находиться под постоянным, непрекращающимся, изучающим вниманием нескольких сотен пар глаз: за вечер было совершено целых две попытки обратиться к нему в записке, причем каждый раз их авторы пытались подкрасться к нему как можно ближе (что им удавалось — возможно даже, эти двое были самыми удачливыми, а вообще счет шел на десятки) и украдкой сунуть записку в карман или руку. Записки были прямолинейны и бесхитростны, что, по большому счету, никак не отличало их от многочисленных похожих затей в императорском дворце. Что было Эмирану непривычно: он привык полагаться не только на телесные ощущения, но и на нечто особенное, воспринимаемое не кожей даже, а неким иным чувством, которому и названия, наверное, не было. В иные мгновения ему открывалась возможность не только знать за несколько минут, кто к нему подойдет, но и о чем тот человек примерно думал. Ничего этого он не переживал вне Высокого города. Эмиран еле сдерживался, чтобы не вздрогнуть, когда чужая рука касалась его; когда он обнаружил в кармане записку — простую, как сотни других: ваше высочество, вы несравненны, позвольте развлечь вас этой ночью, как никто и никогда не развлекал до этого, – и еще одну, чуть ли не слово в слово повторявшую первую, удивлению его не было конца. Он не сдержался, устроил нагоняй капитанам звена охраны. Те слушали Эмирана, понурив головы, но — не без усилий — смогли-таки установить, кто, а самое главное как мог подобраться к нему так близко да еще проявить неожиданную сноровку. Эмиран разместился на ночь в лучшей гостинице города — это-де политически целесообразно и располагает к нему коренных жителей; это и удобно, нет нужды лишних несколько раз проделывать значительный путь до посадочной площадки. Это и небольшой жест вежливости: все расходы на поездку перенимала дворцовая казна, и ее главный казначей считал долгом чести точную оплату расходов, иными словами, Эмиран позволял гражданам города неплохо заработать на себе. Он предпочел бы провести этот жалкий остаток ночи в своих комнатах на дирижабле, но сама мысль о добром получасе быстрой езды приводила его в раздражение. Он отправил отдыхать с трудом сдерживавшую зевки Линду, выслушал отчет капитана охраны и отослал его на отдых, затем достал из конверта записки. Они были написаны на отличной бумаге, отличными чернилами, приятно пахли; с них считывались очень скудные, но вполне ощутимые следы людей, их писавших. Они были сухи и деловиты, и стиль их, в отличие от едва различимых отпечатков личности на бумаге, был совершенно выхолощен. Эмиран спрятал их в карман и поморщился: могли бы проявить чуть больше выдумки. Два дня прошло — блаженное время отдыха и сна мелькало, словно его не было, а встречи, обеды-ужины, празднества и балы тянулись бесконечно. Но наконец Эмиран возвращался на борт дирижабля. Его провожали толпы людей — по ощущениям, они были куда больше, чем когда он прибывал; члены совета города и провинции заверяли его, что это невероятный, оглушительный, впечатляющий и вдохновляющий успех, кланялись снова и снова и чуть ли не со слезами на глазах просили о еще одной возможности приветствовать его на родной земле. Советники Эмирана раздувались от гордости, члены делегации лучились довольством, сам он уже прикидывал, как получше составить письмо Константу, чтобы в нем поменьше звучало безудержного мальчишеского хвастовства. Капитан Геннир приветствовал Эмирана на борту; дирижабль был полностью готов к подъему — он почти незаметно вибрировал, со все большим трудом удерживаемый канатами. Закрылись и были заперты двери, раздались привычные команды к отбытию; в кают-компании собралась почти вся делегация. Эмиран стоял у окна, хотя еще в Высоком городе Хельма Брангон многократно требовала от него не делать этого; он не удержался и помахал рукой волнующейся толпе внизу, хотя что люди могли разглядеть в окнах дирижабля. Музыканты играли один марш за другим, кто-то уже разливал вино в бокалы, через полчаса капитан Геннир доложил, что подъем происходит в привычном режиме и без особенностей, их окружает неплохая погода и на их пути может разве что пойти легкий дождь, что вызвало волну необъяснимых восторгов и требования поднять тост за отсутствие дождя на их пути. Эмиран оказался в своей комнате, когда ночь только-только начал разбавлять осторожный солнечный свет. Он велел вызвать к себе Вальтгиса Тиами. Через десять минут Тиами стоял на пороге его комнаты. Слуги закрыли дверь за его спиной. Эмиран повернулся к нему. – Доброй ночи, кротчайший мэтр Тиами, – промурлыкал Эмиран, разглядывая его. Тот заробел еще больше, попытался втянуть голову в плечи, спрятать глаза, но не отваживался сдвинуться с места. Пальцы на его руках шевелились — то ли в попытке отыскать перо, то ли чтобы задернуть занавеску, чтобы отгородиться от тяготяще пристального взгляда Эмирана. Все же воспитание заставило Тиами поклониться ему, и это выглядело почти пристойно. Очевидно, он уже спал и слуги подняли его прямо с постели, у Тиами было всего ничего времени, чтобы привести себя в порядок. Одежду он успел натянуть, а волосы убрать — нет, только перехватил на затылке лентой, и то не все, несколько прядей на самом затылке выбивались вперед. После поклона Тиами застыл с понуренной головой, ожидая приговора; возможно даже, он уже не один раз предположил, как именно приговор может выглядеть — сдать на руки охране или попросту вытолкнуть из дирижабля, или что-то между этими двумя вариантами. – Приятно ли вы провели вечер? – продолжил Эмиран. Он говорил вкрадчиво, чуть растягивая слова, и повторял обыденное «Тиами» на разные лады. Оно то звучало интимной лаской, то в нем звенело что-то похожее на вызов; иногда насмешка, и снова благоволение. Эмиран налил вина в два бокала, подошел с ними к Тиами, протянул один ему. – Прошу вас, благочиннейший мэтр Тиами, не побрезгуйте взять вина из моих рук. Поверьте, не отравлено. Никаких действий я над ним не совершил. Не успел и не желаю. А вино хорошо. Личный подарок какого-то министру какому-то из министерских помощников, который тот счел необходимым преподнести мне, потому что вино редкостно хорошо. – Эмиран замолчал, выжидающе глядя на него; Тиами поднял нервно дрожавшую руку, и Эмиран аккуратно вложил в нее бокал. Пальцы его подрагивали, кожа была холодной и влажной на ощупь. Эмиран задержал свою руку поверх его и попытался заглянуть в глаза, продолжая говорить. В вопросах не было смысла: Тиами хватало всего лишь на невнятные, вымученные восклицания, поэтому Эмиран увлеченно рассказывал о приключениях, все это время не сводя с него взгляда. Затем — где увещеваниями, где просьбами, скрывавшими за бархатом голоса беспрекословный приказ — он усадил Тиам в кресло. – … и представьте себе, я обнаружил ее много позже, – закончил Эмиран, подтягивая кресло и усаживаясь в него. – Милая записочка, неплохая бумага, приятные, пусть и дешевенькие духи. Забавная и в чем-то очаровательная прямолинейность. Прочитайте ее. Он бросил на колени Тиами одну из записок. Спроси кто Эмирана, зачем ему сохранять их, он не смог бы ответить: пользоваться предложением не собирался ни в коем случае, и записка куда больше пользы принесла бы в руках охраны — офицеры могли бы, по крайней мере, проворнее отслеживать охотников на принца. Но — сохранил. И — воспользовался совсем иначе, чем предполагали несчастные и сам Эмиран. Тиами закаменел. Иное слово не подходило: его плечи, руки с нелепо скрученными пальцами, ноги в попытке спрятать их под кресло — застыли, сам Тиами сидел на краешке сиденья, его можно было сдвинуть, и он так и сохранил это положение, даже если бы завалился набок. Даже грудь его не колебалась, словно он и дышать разучился. Эмиран наклонился к нему и вкрадчиво прошептал: – Ну что же вы, милейший Вальтгис? Желаете ослушаться моего распоряжения? Его дыхание касалось губ Тиами, и это, казалось, оживило его: его, казалось, прошила боль, Тиами содрогнулся, но не смог собрать в себе сил, чтобы отодвинуться, только прикрыл глаза. – Читайте, – повторил требование Эмиран. Тиами смог только поднять на него полный отчаяния взгляд. Эмиран ждал. Так что не оставалось ничего, кроме как развернуть записку и сдавленным голосом прочесть скупые слова. Эмиран принял непринужденную позу, словно сидел в чьем-нибудь салоне и развлекался беседой со многочисленными собеседниками. – Что вы думаете об этой записке, любезный Вальтгис? – учтиво осведомился он, не спуская взгляда – и это причиняло Тиами наибольшие страдания. Тот заставил себя опустить глаза на записку. – Милый почерк, – выдавил он после длительного, утомительного изучения. – Свидетельствует о… достаточном образовании и… целеустремленной натуре. Неплохая бумага. Изящная подпись. Ваше высочество. – А как бы это сделали вы? – спросил Эмиран. Тиами вздрогнул. Оплеуха, наверное, была бы для него менее мучительна. – На самом деле, – оживился Эмиран. – Представьте, что вы желаете оказаться в одной со мной постели, что вы уверены в такой возможности, что это разрешено Небеса знают какими правилами. От ужаса у Тиами округлились глаза и приоткрылся рот. Эмиран же продолжал: уговаривал, увещевал, взывал к его художественному чувству и просто желанию попробовать неизведанное, каковое было сродни намерению разгадать сложную задачу или составить зубодробительно сложный шифр. Эмиран просил показать ему, как бы Тиами воплотил в словах свое желание — особенно если бы у него при этом было категорическое согласие Эмирана. – А оно есть у вас, милейший Вальтгис, – завершил Эмиран, и голос его звучал чувственно, что было неожиданно в первую очередь для него. – Я прошу вас. По виску Тиами покатилась струйка пота, он качнулся в кресле, словно вознамерился рухнуть в обморок. Эмиран поддержал его руку с бокалом; убедившись, что тот передумал падать без чувств на пол, он заставил его сделать глоток, затем еще один. – Давайте же, – кротко улыбнувшись, произнес Эмиран, чуть отодвинувшись. – Покажите, как это должно звучать. Лицо Тиами на мгновение исказила гримаса, и он снова посмотрел на записку. – Великий из Вальдоров, живущих под Семью Небесами, – дрогнувшим голосом начал он, и Эмиран подумал было, что Тиами попытается отговориться: сослаться, например, на необходимое ему долгое время подготовки, или что на письме он куда более красноречив, или что угодно еще. Но Тиами продолжил: – Блистательный принц, чье присутствие вдыхает жизнь в самые черствые сердца… И дальше, много дольше. Испарина высохла на его лбу, на серовато-бледных щеках проступил румянец, робкий поначалу, вдохновленный позже; глаза засверкали, смотрели ныне на Эмирана с откровенным, нескрываемым обожанием; голос зазвучал увереннее, обрел глубину, которой Эмиран никогда не заподозрил бы в этом блеклом человеке, и страсть, о которой давно знал, пусть отвергал ее. Эта страсть, обращенная на него, изливаемая в громоздких, старомодных, искусственных предложениях, в словах, способных погрузить под собой самую разумную идею, неожиданно расцвечивала, что Тиами говорил, грела и почти — но неопасно — обжигала. Эмиран чувствовал, как начинало биться быстрее его сердце, как иглы закололи кончики его пальцев и, отчего-то, как по бедрам побежали мурашки. Его губы пересохли, а он не решался облизать их — подозревал, что это может стать толчком к самой неожиданной реакции. Эмиран забыл о вине, перестал следить за словами, а просто слушал голос, очаровывавший его, развлекавший, обещавший незнакомые награды, побуждавший на свершения. Так что когда Тиами выдохнул и опустил голову, Эмиран долго молчал, пытаясь обуздать совершенно неожиданные чувства. Тиами поднял на него полный надежды взгляд. Эмиран медленно поднялся и подошел к окну, где и допил вино. Он долго любовался восходом, дыша при этом медленно и глубоко. Затем, обретя безмятежное состояние, повернулся к Тиами. Тот смотрел на него, понимая при этом, казалось, куда больше, чем хотел бы Эмиран — или это действительно всего лишь казалось. – Восхитительное, возбуждающее красноречие, добрейший Вальтгис, – опускаясь в кресло, произнес он. – Как вам вино? Тиами скосил глаза в бокал — тот был наполовину полон. – Пейте. И отправляйтесь отдыхать, – велел Эмиран. – И прошу вас, не вздумайте записывать это и отдавать в «Гобой». Лучше уж напрямую мне. – Властитель… – выдохнул Тиами, съеживаясь. Эмиран облизал губы. – Подите прочь, – мрачно приказал он. Поездка развлекала Эмирана куда больше, чем он предполагал поначалу; помимо этого, новости из дворца — от Константа непосредственно и от других, исправно доносивших до него известия — позволяли составить относительно внятную картину происходившего и не чувствовать желания немедленно все бросить и помчаться обратно. Впрочем, Эмиран был лишен многих возможностей как-то вмешаться или повлиять на события в Высоком городе и, кроме того, занят тем, что случалось вокруг. Вначале все города, в которых опускался дирижабль, принимали его с радостью и гордостью; люди собирались со всей провинции, чтобы поглазеть на него, поучаствовать в праздниках, организуемых в честь Эмирана; его постоянно окружали люди, жаждавшие любыми доступными, а иногда и не совсем законными способами выказать почтение Вальдору. Но чем дальше от Высокого города и Вальдери, тем настороженнее относились к Эмирану. Принимали-то на привычном уровне, встречавшие кланялись все так же низко, оркестры играли так же громко и толпы зевак были велики; при этом что-то неуловимое изменилось — Эмиран замечал по себе, в том числе, что ему тяжелее было произносить тысячу раз повторенные речи, и звучал он не так искренне, и окружавшие держались напряженнее. И еще: в советниках у губернаторов могли оказаться иностранцы, что само по себе не противоречило гласным правилам, но негласно не одобрялось; с ним заговаривали о неких проектах, в которых люди из делегации могли без особых усилий разглядеть интересы купцов из Оранейда или гойтерских промышленников. Еще сложнее оказывалось в районах на самой внешней границе Вальдорана: они одновременно были самыми преданными и самыми недовольными подданными. В них Эмирану приходилось много времени проводить с военными и разведкой, в этих районах к делегации присоединилось и несколько высших военных офицеров из министерства обороны, и совещания приходилось обставлять с куда большей тщательностью и вниманием к секретности, чем привычно. Тогда же Линда посоветовала ему брать на них Тиами в качестве протоколиста. – Он проворен, у него своя система обозначений, и он вообще способен нанести на бумагу все, что слышит, – пояснила она. – Его точности завидую даже я, ваше высочество. И вы могли многократно убедиться, что все, записываемое им, очень надежно ограждено от посторонних глаз. Эмиран решил проверить Тиами в действии: распорядился назначить его секретарем на ближайшем совещании. Потом уже, по его окончании в голову пришло: а ну как кто-то из присутствующих узнает почерк того загадочного поклонника, который столько времени допекал в Высоком городе? Эта мысль, впрочем, была почти сразу же перекрыта другой: Хельма Брангон не заподозрила ничего, а уж она бы узнала почерк злоумышленника даже в полусознательном состоянии; Сильван Тиэм тоже не распознал в поклоннике своего родственника — что, впрочем, удивило Эмирана куда меньше. Едва ли Тиами существовал в непосредственной близости от Сильвана, чтобы тот знал о нем больше неких отрывочных сведений; скорее всего, это были поверхностные отношения, основанные на мнениях родственников, выступавших посредниками между успешным Тиэмом и незаметным, страшащимся внимания Тиами. И правда, черновик, представленный Эмирану после совещания, ничем не походил на письма, которые он обнаруживал в карманах своей одежды, написан был совершенно иначе; в быстром, убористом и очень хорошо читаемом почерке невозможно было узнать от души украшенные строки прежних посланий. Сам Тиами был ожидаемо незаметен, взгляд на нем просто не задерживался, возможно даже, что особенность строения его тонкого тела выступала причиной некой неопределяемости; к примеру, Эмиран удивился, после нескольких особенно горячих минут обсуждений обнаружив за столом у стены фигуру, удивился еще больше, признав в ней Тиами. Содержание черновика устроило Эмирана полностью. Слова Линды подтвердились полностью: Тиами обладал способностью без купюр переносить произносимое в его присутствии на бумагу. Очевидно, он также не поддавался горячке, старательно следил за собственной беспристрастностью и соображал быстро в мере, достаточной для слежения за структурой споров. Иными словами, Эмиран остался доволен; в скором времени Тиами сопровождал его на многих совещаниях. Констант, кажется, прекрасно обходился без него. Поначалу кое-где в его письмах Эмиран угадывал просьбу помочь советом или объяснением; со временем тон Константа изменился, просьб больше не было. Они едва ли были нужны ему, предполагал Эмиран, слушая рассказы приятелей: Констант неплохо справлялся, хотя за некоторые вещи его не мешало бы выпороть. Разумеется, дворец был полон слухами о новых сердечных увлечениях Константа — к прежним он охладел, новыми еще не обзавелся, Ида Элирис не без гордости сообщала Эмирану, что Констант зачастил к ней в театр, а уж сколько посыльных от него прибегает с подарками для некоторых лиц, так и не счесть. Эмиран только головой качал: Теодора Ревадион уже прибыла в один из приграничных городов Вальдорана и со дня на день должна была отправиться прямиком во дворец, и Константу бы всерьез задуматься о ее встрече, а не развлекаться самыми разными увеселениями. Указывать на это в ответных записках Эмиран не отваживался; по некоторым сведениям, неожиданным его союзником в этом вопросе выступала Авеника — она не только со рвением принялась за подготовку, но и постоянно приглашала Константа к себе, чтобы под маской смиренного прошения потребовать от него чего-нибудь. Эти частые встречи беспокоили Эмирана: Авеника могла и наверняка пыталась во время этих встреч склонить мнение Константа к собственному. И, насколько Эмиран мог судить о ней, очень не любила признавать свои поражения или отказываться от намерений. Еще одно проскользнуло в письмах Константа: невнятное беспокойство о будущем. Это могло быть блажью юнца, со всей мощью столкнувшегося со взрослым миром. Это могли быть те странные ощущения, которые для Константа давно стали неотъемлемой частью жизни — переживания в храме или на троне, либо от контакта с коронационным венцом Вальдоров. Поэтому еще одним письмом Эмирана стало при случае обращение к Семирогому. Ответа на него он ждал с чувством, очень напоминающим страх. Высокий город в это время продолжал жить привычной жизнью. Часы на Хрустальной башне отбивали время мерно и торжественно, как делали многие десятилетия до этого; в храме начинались и заканчивались циклы молитв; во дворце не прекращалась суета, просто для нее случались самые разные поводы. В той же прокуратуре народ жаловался на привычные вещи: начальству, как всегда, не хватало царя в голове, преступники тупицы, в полиции служат дураки как на подбор. Нужно было нечто особенное, чтобы много видавшие и о куда большем слышавшие инквизиторы взволновались. Этим нечто оказалась записка от Финниана Артрира. Точнее, записка, написанная с его слов и по его просьбе, обращенная к Уно напрямую; к ней прилагался отчет его надзирателей, и в нем указывалось, что Артрир совершенно неожиданно и посреди ночи потребовал кого-то грамотного, причем был очень раздражен и даже позволил себе брань в адрес нерасторопных тюремщиков. Это стоило ему побоев, как предполагал Уно; это, с другой стороны, возымело должный результат — то ли он сообщил охранникам нечто такое, то ли умудрился воздействовать на бесхитростные души, как мог только он. Записка не содержала ничего особенного, а только просьбу о немедленной встрече. Уно отправился было в тюремные здания, но его на пути встретил помощник самого Мондалара с требованием немедленно явиться к нему. Уно предпочел бы встретиться с Мондаларом после того, как Артрир успокоил либо, по крайней мере, немного прояснил причину для беспокойства. Но посланный по его душу помощник был из той неприятной породы малодумающих и очень исполнительных людей. Иными словами, Мондалар указал на свое желание уже выбором посыльного, и оно было простым: явиться немедленно. Уно не удивился бы, если на пути к Мондалару ему встретился какой-нибудь трехрогий жрец с суровой рожей и без лишних разговоров протянул письмо от кого-то из Шестирогих или, чего хуже, от высшего жреца. Он принял бы за данное, если Нито сейчас принимал записку от Иды Элирис, в которой та жаждала поведать нечто совершенно невероятное и решающее для обнаружения преступника. Что-то было в этом утре, в смутных, невнятных чувствах, беспокоивших Уно, которые походили на многое — и ни на что; некое беспокойство раздражало его, как невидимый и очень громкий комар, зудевший где-то над ухом. Иными словами, даже он, не склонный к чрезмерной эмоциональности, все же волновался. Мэтр Мондалар встретил его, стоя рядом со столом. Вид у него был торжественный и одновременно обреченный. Уно поклонился и вопросительно уставился на него. Мондалар пододвинул к краю стола письмо. – Доставили сегодня утром. С просьбой немедленно вручить вам, – не разжимая губ, произнес он. Уно только и смог, что скрипнуть зубами. Браниться вслух он не осмелился: не сомневался, что Мондалар поддержит его и даже составит компанию, как и в том, что после этого накажет за хульные слова в адрес короны. Даже со своего конца комнаты Уно мог разглядеть, что на письме красовался личный герб Константа Вальдора. Так что оставалось только смиренно склонить голову. – Если это связано с твоим делом, я хочу знать немедленно, – негромко заговорил Мондалар. – Если это связано с преступником, я хочу знать тем более. Уроки по-прежнему имеют место? Вопрос был бессмысленным: Мондалар не мог не знать. Он ничего не мог поделать против желания императора, но все же предпочитал оставить за собой возможность хоть как-то воздействовать на то, как они проходят. Уно, со своей стороны, не мог не понимать Константа: он сам готов был отдать храму девять десятых своего состояния за возможность получить от Артрира хотя бы семь уроков; точно так же он был уверен, что Артрир сам не снизойдет до того, чтобы просить у императора помилования. Подтвердить это он не мог: что Констант, что Артрир были слишком ловки и сильны, чтобы у кого-то из окружающих была мизерная возможность подслушать, что они там делают. – Они по-прежнему не выходят за границы уроков, мессир Мондалар, – только и мог сказать он и посмотрел ему прямо в глаза. Мондалар вопросительно поднял брови. – Он, – продолжил Уно, скосив глаза на письмо, – не испытывает к преступнику жалости и согласен с приговором, вынесенным ему. Он, – и Уно скосил глаза на пол, указывая на Артрира, находившегося внизу, – не нуждается в жалости императора и чьей бы то ни было. Подозреваю, он отлично проводит время и в своих оковах. Мондалар покачал головой, не скрывая сомнений, и отступил за стол. Уно собрался с духом и взял письмо, сломал печать и прочитал. Его руки бессильно опустились. Он посмотрел на Мондалара с обреченной усмешкой. – Иные молодые люди считают, что им во сне приходят некие сведения, которые могут оказаться ценными в важных делах, – сказал он. – И они жаждут сообщить их далее тем, кому они помогут. – Опять? – мрачно процедил Мондалар, отворачиваясь к окну. Уно застыл в нерешительности. Все же произнес: – Мессир, меня всю ночь мучили непонятные мысли. Сейчас я укрепился в них. Более того, преступник желает что-то сказать мне. Поэтому я прошу вас еще об одном. Мондалар подозрительно посмотрел на него через плечо. – Обратиться в храм с просьбой подтвердить или опровергнуть, изменилось ли что-то в отношения дела, которое я имею честь и проклятье расследовать, – безжалостно закончил Уно. Мондалар снова отвернулся. Уно терпеливо ждал. – Я обращусь к Семирогому с просьбой принять тебя, – наконец выдавил Мондалар. Уно едва не выругался вслух. Подумав, он все же решил предложить один из аргументов: – Два очень чувствительных к этим событиям человека беспокойны, мессир. Возможно, пресветлый жрец тоже переживал некие… Он осекся, подбирая слова. Мондалар посмотрел на него. – Видения. Ощущения. Возможно, – Уно хмуро посмотрел на него, – Небеса уже указали светлейшему жрецу нечто, видимое и понятное только им, что может быть открыто и ничтожным слугам его, чтобы предотвратить очередные ужасные события. Мондалар кивнул. Уно не сказал ничего нового, но его слова заставили забеспокоиться еще сильней. Впрочем, после записки Константа ничто не удивило бы Мондалара, даже если Семирогий сам явился в прокуратуру. Уно еще раз перечитал записку. – Следует ли снова проводить допрос здесь, мессир Мондалар? Тот воздел руки. – Давай. Открой все двери, объяви во всех газетах, расскажи всем родственникам. Или, может, ты желаешь прогуляться по дворцу, похвастаться перед всеми сослуживцами и мной пропуском с большой печатью и подойти к трону? Что угодно, Талуин. Что тебе угодно. – Я предпочел бы заниматься расследованием попроще, мессир, либо проще вести это расследование, держась как можно дальше от дворцов и внутренних помещений храма, – мягко улыбнувшись, ответил Уно. – С другой стороны, я не желал бы снова обезвреживать матрицу. И тем более не на третьем круге. Мондалар в сердцах грохнул кулаком по столу. – Мне нужны результаты, Уно! Мне нужны проклятые результаты! – Проклят тот, кто совершает это преступление, не оставляя следов, – отпарировал Уно. – Я позволю себе сослаться на слова очень важного свидетеля, живущего как раз во дворце. Или еще одного, чью тиару украшают семь рогов, пусть он не говорил об этом прямо. Преступника, за которым мы охотимся, нет под Семью Небесами. Мондалар поощрительно улыбнулся. Уно поморщился. – Или не было какое-то время, – закончил он. – Пусть приходит сюда, – пробормотал Мондалар, на чьем лице были написаны очень неприятные размышления о беспечности и самонадеянности молодого поколения; Уно разделял их, бесспорно, но никакие их мысли не могли помешать воле Константа. Отдав распоряжения об усилении безопасности и подготовке комнаты для допроса Константа, Уно направился на тюремный этаж. Эль шла с ним, потому что Уно не был уверен в миролюбии Артрира и в том, что в течение разговора тот не решит предпринять нечто неприятное и даже опасное против Уно. Они обменивались короткими фразами: что могло стать известно Константу и что могло раскрыться Семирогому; оба они не сомневались, что Артрир желал поделиться чем-то, напрямую относившимся именно к тем преступлениям, которые они расследовали. И чем больше они обдумывали происходившее, тем больше уверялись, что преступник вернулся под Семь Небес. Вообще само это признание было абсурдным настолько же, насколько невероятным. Это значило, что тот человек мог исчезать из этого мира. Но — куда? И — зачем? И — как? Уно страшился одного: чтобы преуспеть в расследовании, ему следовало, по крайней мере, представлять, какими могут быть ответы. Но их давать могли избранные: в первую очередь, Храм; возможно, Констант или кого-то из близких ему Вальдоров — Храм наверняка остался бы недоволен, но предпочел бы промолчать в ответ на эту дерзость. За попытку Уно влезть в сферы, ему закрытые, его могли ждать самые неприятные последствия. При этом именно эти силы упрямо отмалчивались, особенно осторожничал Храм. Вообще значили ли эти возможности, что преступника потом невозможно будет удержать? Но куда больше беспокоила Уно непосредственная цель — намерение поймать его, достаточно ли они готовы для него? Вечер спускался на Вальдери, половина седьмого круга уже спряталась в густой тени, а другую еще освещал розоватый цвет закатного солнца, когда Уно дожидался охранников, открывавших двери и указывавших Артриру на его обязанности. Один из них сказал, выйдя: – Он просит снять маску. – Я приму решение об этом после начала допроса, – невозмутимо ответил Уно. Эль напряглась. – Магистр, я могу пойти с вами, – предложила она. Уно покачал головой. – Не забывай, нам предстоит еще один очень серьезный допрос. Эль была недовольна его словами, но не могла не согласиться, что Уно прав. Через пять минут он сидел на невысокой скамейке в камере Артрира. Тот вслушивался в происходившее вокруг, насколько ему позволял шлем. Он был непривычно раздражен, и Уно слышал его препирания с охранниками — не был бы тому непосредственным свидетелем, не поверил бы ни в коем случае: куда привычнее ему был умиротворенный, насмешливый, безразличный Артрир. – Вы хотели видеть меня, архус, – кротко произнес Уно. – Желаете наконец открыть нечто существенное о матрицах, которые мы можем исследовать, но не оценивать? Или о том, как зовут преступника? – Должен ли я раскрыть что-то из этого, чтобы вы распорядились снять с меня маску? – спросил Артрир, поднимая к нему лицо. – А вы можете? – Нет. М-м, магистр. Существенное о матрицах уже определено вами. Оценивать их вы точно так же в состоянии. Были бы, если бы не трепетали так перед храмом. Перед этим сборищем лицемерных трусов. И я никак не могу знать преступника. Поверьте. Никто из тех, кого я знал или, по крайней мере, о ком удосуживался помнить, не способен не то что создать, задумать нечто подобное. Их устраивают ковыряния в собственном носу, на Небеса никто из них смотреть не осмеливается. Я могу сказать еще кое-что. Но снимите с меня эту проклятую маску! Уно помолчал немного и все же распорядился сделать это. Через несколько минут он решил отодвинуть скамейку как можно дальше от Артрира, опасаясь за здравие собственного рассудка — тот пронизывал его взглядом, пытался что-то разглядеть, возможно, чтобы потом воздействовать на него. Волосы его слиплись надо лбом и на висках от пота, отросшие слегка вились у шеи. И он был невероятно, противоестественно юн. – Вы обещали, что я смогу увидеть солнце, магистр, – прошептал он. – Как только мы поймаем преступника, архус, – прошептал в ответ Уно, подавшись вперед. Артрир усмехнулся. – Я хочу верить вам, магистр, – ответил он. – Я подозреваю, что вы действительно предпримете все возможное, чтобы исполнить обещание. – У меня есть такие полномочия, архус, – спокойно возразил Уно. – Я не предлагал ничего, что выходило бы за рамки моих возможностей. Я все еще не считаю, что ваша полезность для нас исчерпана. Кажется, я прав. Или… или? Артрир опустил глаза. – Вы уже говорили с моим венценосным племянником? – Нет. – Уно помолчал и решил добавить: – Еще. – А. Значит, он уже обратился к вам с желанием нечто рассказать? – Я получил уведомление об этом желании вскоре после вашего. – В таком случае и в моей просьбе нет ничего нового для вас. – Сейчас — уже нет. Хотя, признаться, я был немало удивлен и встревожен, когда мне передали ее, – усмехнувшись, подтвердил Уно. – Возможно, вас удивит еще больше, что я никак не смогу открыть вам, как именно это случилось. Я хотел бы знать это. – Артрир усмехнулся и продолжил куда тише: – Более того, магистр, я хотел пройти это. Мне были интересны миры, открывающиеся избранным Вальдорам, когда те находились в определенном месте и в необходимом состоянии. Со времен моей юности я считал себя единственным, кто был способен на нечто подобное. Заглянуть за грань Семи Небес. Если она вообще есть, эта грань. Я ошибался. Я признаю мою ошибку. Я неспособен на это, возможно, никогда не был способен, хотя почти убедил себя в обратном. Но беда в другом. Там, где будет один, будут другие. – То есть он изначально не принадлежал этому миру? Артрир прищурился: – Ответьте мне, Уно. – Мы не можем определить ничего о нем обычными способами, хотя по всем объектам, на которых были обнаружены трупы, полно других отпечатков. Значит ли это, что он ничем подобным не обладает, или что мы просто пытаемся установить нечто, привычное нам, а должны искать иные следы? Артрир посмотрел на дверь. – Поверьте, к приказу полностью изолировать вас относятся очень серьезно, – произнес Уно, проследив за его взглядом. – Не сомневаюсь. Не уверен, правда, что вам докладывают обо всем. Я также надеюсь на ваше благоразумие. – Разумеется, архус. Первое искусство, которому учат практикантов в нашей службе, – это составлять протоколы. Мне же приходится писать в несколько раз больше, чем я готов был представить себе в самых кошмарных снах. Артрир благодарно склонил голову. – Вернемся к вашему вопросу, Уно. Я скорее склонюсь к мнению, что он не оставляет следов. Точнее, не обладает возможностью их оставлять, что само по себе может указать вам на него. Уно кивнул и подтвердил: – Указывает. Как определить его? Артрир вздохнул и покачал головой. – Не могу ничего сказать вам. Я знаю, что он преодолел барьер. Но мои возможности предельно ограничены. Возможно, Констант поможет вам. – Где искать его? Артрир отвел глаза. – В Высоком городе? Он должен был вернуться сюда? Артрир кивнул. – Он вернулся сюда.