Враг коленопреклоненный

Дедрик проснулся раньше, что неудивительно, и начал будить Уно легкими поцелуями. Тот спал все так же на спине, на самом краю кровати, свесив с нее руку, на чужие прикосновения отреагировал судорожной попыткой увернуться и наконец открыл глаза. – Я совершенно не слышал, как ты вернулся, – весело признался Дедрик, приподнявшись на локте и изучая его лицо. Уно моргнул несколько раз и растер лицо. – Я не уверен, что сам хорошо помню, как вернулся, – пробормотал он, глубоко вздохнул и прикрыл глаза. Он провел рукой по предплечью Дердрика, вслушиваясь с закрытыми глазами в его движения и дыхание. Дедрик — замер, не двигался, словно ждал продолжения, не желая прежде времени определяться с дальнейшими действиями. Уно зевнул, боднул его легонько и пошел в ванную комнату. Затем он выглянул из спальни и крикнул Нито, чтобы тот готовил завтрак. Дедрик молчал все это время, следя за ним. Только когда Уно налил себе воды и сделал несколько глотков, он спросил: – Напряженная была поездка? Уно покосился на него и в задумчивости покачал головой. – Не напряженнее обычного, наверное. Разве что бесцельная. А как обстоят дела в храме? – Ничего необычного, господин инквизитор. Храм готовится к обручению императора, и это занимает все мысли жрецов, – ответил Дедрик, щурясь. Озабоченность храма легко было понять. Обручение императора значило очень много как для Вальдоров, так и для жрецов, и косвенно — для всего Вальдорана. Отношения Константа с Храмом могли быть ослаблены не в последнюю очередь из-за Теодоры: реши он, что достаточно обычного обручения, укрепленного благословением жрецов, и это приведет к ее независимости, подобно той свободе, которой жила Авеника. Это же, с точки зрения многих в храме, ослабляло власть императора и, косвенно, храма. Свяжи они его еще и через супругу, воздействовать на него можно было куда ловчее. С другой стороны, требовать от него предельно связывающего обряда было недопустимо — император показывал храму уважение и подчеркивал его публично, но все требования в его адрес, которые высшие жрецы пытались выдвигать, могли быть восприняты — не без участия советников — как попытка вмешаться во власть, дарованную Семью Небесами. Или утвержденную по их благословению, но в любом случае подвластную только высшей силе и самому Вальдору. По некоторым признакам Уно мог сделать вывод, что Констант предпочитает что-то минимально обязывающее, относясь к этому брачному союзу скорее как к вынужденной необходимости, замешанной на дальней истории с предками, а не вызванной необходимостью, лежащей в настоящем и значимой для будущего. Авеника же, насколько он мог помнить, пережила даже прикосновение к коронационным артефактам Вальдоров, что тогда воспринималось всеми как благословение для Вальдорана. Насколько правы были слухи, бродившие в народе, Уно не рискнул бы судить. Все же сердце его забилось быстрее. Он возвращался, думая о том, куда стремится преступник, и не мог избавиться от нежелания признавать вполне очевидную цель. И — словно Небеса следили за его мыслями, не позволяли ему свернуть куда-то. Он предпочел бы не говорить ни о расследовании, ни о заботах Дедрика, все еще двурогого жреца, но не скрывающего своего желания добавить третий рог к знакам на своей мантии, и тот все же предпочитал допытываться о новых знаниях в расследовании по мотивам, открытым, наверное, только Небесам. И — вот так без повода заговорить о нуждах храма? Значило ли это, что жрецы в нем так озабочены обручением, что только о нем способны говорить, или это следует принять как указание Семи Небес на нечто, что Уно до сих пор не мог разглядеть? Он озадачился мыслями настолько, что Дедрик повернул его лицо к себе. – Ты снова отдалился от ответа, или он все же близок и очень не нравится тебе? – спросил он, внимательно всматриваясь в лицо Уно. Тот погладил его по предплечью и сконцентрировал взгляд на его лице. – Я не знаю ответа, Дедрик. Я, собственно, предпочитаю до определенного времени не думать о нем. Отклоняю любые предположения, чтобы они не мешали мне оставаться внимательным к деталям. Так говоришь, храм готовится к обручению императора? Оно отличается от предыдущих? – Они всегда отличны. Ни одно обручение не похоже на другое, – негромко ответил Дедрик, нависая над ним и неотрывно следя. Уно глядел ему в глаза и слабо улыбался; но взгляд у Дедрика нешуточно пытался раздавить его. – Совсем? – игриво спросил Уно. Настойчивость Дедрика не производила на него сильного впечатления: после пары-тройки дюжин разговоров с тем же Мондаларом, когда тот требует результатов, а в конце соглашается на расширение полномочий и увеличение снабжения, тактика Дедрика не пугала совершенно. Занимало другое. Интерес к расследованию, при этом неожиданная болтливость о событиях в храме. Дедрик мог окольными путями узнать также, что Уно побывал у Семирогого; не совсем невероятно, что до него не дошли и какие-то отрывки из их разговора. В нем Уно в любом случае признавал, что они делают все возможное, просил проявить и больше внимания к собственной безопасности в храме, причем подвластной только Семирогому и еще некоторым из близких к нему, опирающейся на такие сферы, до которых Дедрику еще лет сорок расти. Хочет ли он прояснить нечто, полученное окольными путями, сделал ли какие-то свои выводы или удовольствовался чужими? Или Семирогий решил, что сообщенное ему не соотносится с переживаемым им лично, а поэтому заподозрил нечистую игру? И все это ранним утром, когда Уно не проснулся толком и неожиданно ощутил сильный голод. – Брось. Если я спрошу тебя, похожи ли твои расследования, ты удивишься. Разумеется, непохожи. Разумеется, существуют некие схемы, по которым ты действуешь. Он соскочил с постели и заметался по комнате. Успокоился, только обнаружив штаны. Выскочил в коридор и рявкнул Нито, чтобы тот принес наконец завтрак. Вернулся обратно и подошел к окну, поежился и повернулся к Уно. Тот сидел на кровати и наблюдал за ним. – Если я скажу тебе, что магия снова ощущается странно, ты удивишься? Помолчав, Уно склонил голову и ответил: – Не думаю. Позволь уточнить: это твое личное наблюдение или общее? И где именно переживаются эти изменения в том, как вы обращаетесь с магией? Дедрик долго стоял, словно размышляя: согласен ли он на небольшой допрос или предпочел бы сам его провести. После продолжительного молчания он угрюмо ответил: – Те матрицы, с которыми ты бьешься уже который год, Талуин, они ведь тоже изменялись со временем. Алтарь, рядом с которым я рос, проходил оба посвящения и готовлюсь к третьему, он тоже меняется. Уно поднял брови. Дедрик закатил глаза. – Хорошо, мое восприятие этого камня меняется. Уно пожал плечами и ответил: – Наше обращение с магией отлично от того, которое переживает храм. Для нас она инструмент, уже укрощенный и допускающий самое тонкое воздействие, но большей частью опосредованное. Едва ли нечто из моего опыта сравнится с впечатлениями посвященных в высшие тайны жрецов, да еще находящихся в алтарном зале. Дедрик тряхнул головой: – Я могу только говорить о себе и тех, кто окружает меня. Шестирогие не снисходят до того, чтобы делиться со мной своими наблюдениями. Магия кажется послушной, но ее сила непредсказуема. Находиться рядом с алтарем опасно. Он как будто… Он вслушался в звуки внизу, открыл дверь нараспашку и крикнул громко в коридор: – Пошевеливайся, старый хрен! – Дедрик, – процедил Уно, угрожающе глядя на него. – Будь добр не забывать о минимальном уважении, подобающем любому воспитанному человеку. – Нерасторопный, любопытный до одури, угодливый старый хрен, – вежливо улыбнувшись, повторил Дедрик, надменно глядя на него. Он отошел от двери, и в комнату вошел Нито, бормоча извинения, что задержался, проспал и вообще ведет себя как самый ленивый слуга в городе. – Благодарю тебя, добрый Нито, за твою заботу о нас, – медовым голосом сказал Дедрик. Нито сжался, словно в ожидании удара, и испуганно посмотрел на него. Затем — на Уно. – Если он еще раз посмеет сказать хотя бы одно недоброе слово, можешь смело не пускать его, – сдержанно улыбаясь, подтвердил тот. – И я тебе позже сообщу, куда писать жалобы, если что. И как их составлять. – Что вы, добрейший мэтр Дедрик, я же ничего, я же совершенно ничего такого не говорил и не думал, истинно не думал даже, в голову не приходило! – чуть не рыдая, бросился заверять Дедрика Нито. Дедрик скривился и отошел от него. – Мэтр Уно, вы же… вы же… я же ничего такого! – причитал Нито, схватив того за руку и встряхивая ее. По его щекам потекли слезы. – Нито, успокойся и отправляйся отдыхать. И я все же напишу текст жалобы. Чтобы тебе не нужно было ломать голову, – произнес Уно, глядя на Дедрика. – Конечно, мы все надеемся, что до этого дело не дойдет. – Не дойдет, светлейший мэтр Талуин, никогда не дойдет! – горячо воскликнул Нито и поклонился Дедрику. Затем он, повинуясь распоряжению Уно, посеменил прочь из комнаты. Уно не сомневался, что у лестницы Нито не удержался и сделал в сторону Дедрика какой-нибудь неприличный жест, и мысль эта подняла ему настроение. – Я больше не угоден тебе? – кротко улыбаясь, спросил Дедрик. Руки его оставались вытянутыми вдоль тела и даже не сжатыми в кулаки, но предплечья заметно напряглись, и на шее проступили жилы. Его спина застыла в неестественно ровной позе. Продолжил он, впрочем, неожиданно ровно: – Как обычно. Талуин Уно пользуется случаем, Талуин же отмахивается от него, когда случай перестает быть удобным? – Рядом с тобой я могу только удивляться, как долго я останусь угодным тебе, – спокойно ответил Уно и улыбнулся. – Ты и угождать? До чего велика способность людская заблуждаться. Прошу тебя, завтрак. Дедрик подошел к двери и дотронулся до нее зачем-то. Возможно, чтобы убедиться, что она закрыта. Может, потому что испытывал потребность двигаться, чтобы как-то переключиться с чувств, распиравших его изнутри, и не хотел слишком открыто показывать это человеку, ставшему ему противником. Все это время он не сводил взгляда с Талуина — и тот тоже следил за ним, не мигая. Талуин не был уверен, что сможет противопоставить нечто серьезное, реши Дедрик атаковать, и что тот вполне мог прикидывать, как лучше напасть, чтобы оставить от Талуина не больше кучки пепла, почти не сомневался. – Посмей твой старый хрен жаловаться, и его очень тщательно и очень пристрастно осмотрят мои братья и сестры, а также и причуды его — все эти собранные и заваренные травки, всю эту посуду и прочее, – мягко продолжил Дедрик. – Делать они будут это основательно и вдумчиво и наверняка найдут немало полуразрешенного. Что, при соответствующем настроении, может склонить расположение храмовых делопроизводителей в любую сторону. – Иными словами, храмовый жрец признает, что будет настаивать на пристрастном исполнении закона, обращенном против невинного и совершенно непричастного лица. Напомню тебе, что имперский закон, а с ним и храмовые положения добровольно и по воле издавших и подписавших их накладывают на исполняющих лиц, подчиненных соответствующим властям, намерение следить за запрещенным, а не наказывать все неразрешенное, – не меняясь в лице и не меняя голоса, ответил ему Талуин и встал, чтобы составить еду на стол и убрать поднос. Он подумал было держаться так, чтобы не поворачиваться спиной к Дедрику, но решил, что тот, не предприняв ничего до сих пор, сохранит выдержку дальше. – Ты действительно веришь в это? После скольких десятков лет службы? – полюбопытствовал Дедрик, все еще стоявший у двери, прислонившийся к ней спиной. – Не просто верю, светлейший. Исполняю и требую исполнения от других, – невозмутимо отозвался Талуин, отодвигая от стола стулья и становясь за стоявшим дальше от Дедрика. – Может, изволишь перестать злиться непонятно на что и сядешь? Я понимаю, что весь храм напряжен, что его лихорадит. Допускаю также, что причина не только в обручении императора, что вполне понятно изменяет нечто в тонком мире, но и кое в чем другом. Я понимаю, что ты зол в том числе и поэтому тоже. Но все же я предпочел бы, чтобы ты злился на полный желудок. Он постоял немного, дожидаясь отклика от Дедрика. Тот упрямо стоял у двери. Талуин пожал плечами и сел, затем после пары мгновений сосредоточенных размышлений отхлебнул кофе и отломил себе кусок пирога. Дедрик подошел к нему — подкрался, двигаясь медленно и на цыпочках. Талуин подчеркнуто не обращал внимания на него, но не мог не заметить, что походка его была легка настолько, что ни малейшего звука не сопроводило ее. Дедрик опустился перед ним на колени и потерся подбородком о его бедро. – Прости, – прошептал он. – Прости. Я совсем взбесился с этими изменениями. Что-то меняется, не только из-за императора, но и еще отчего-то. Магия непредсказуема, и я совершенно не представляю, как именно она будет действовать, она вроде послушна тебе, как привычно, но вместе с этим никогда не знаешь, какие последствия тебя настигнут от обращения к ней. Как будто Семь Небес решили немного развлечься, наблюдая за нами. Он поднял к Талуину лицо, не скрывавшее более беспокойства, которое еще несколькими минутами назад можно было предположить, но никак не угадать в Дедрике. Возможно, и неожиданная ласковость самым ранним утром была другой стороной все того же беспокойства. Тогда понятно было, и что он заметил — мог заметить, поправил себя Талуин — за Нито куда больше своеволия в обращении с самыми разными видами колдовства, не всегда одобряемыми храмом, чем принимал на веру до этого. Возможно также, что Дедрик неумышленно подталкивал Талуина к неким действиям или даже словам, в ответ на которые мог вспыхнуть. Обеспокоенный Талуин склонился к нему и успокаивающе погладил по спине. Дедрик схватил его за руку и прижал к щеке. Он продолжил объяснять, что уже начал думать, что Семь Небес неодобрительно отнеслись к чему-то в его поведении или, скорее, в мыслях и решили наказать таким образом. Непривычно, но не невероятно, само нахождение рядом с алтарем, открытыми для сверхъестественного воздействия меняет для жрецов то, как они воспринимают мир и себя, что принимают от него и как объясняют. Дедрик снова и снова возвращался к обручению Константа, к тому, что обряд для него послужил основанием для многих ожесточенных споров высших жрецов. Сам Констант находился в блаженном неведении: он, как заметил Талуин, исходя из того, что именно рассказывает ему Дедрик — намеренно или неумышленно, не интересовался решениями храма, пока еще не высказал и своего мнения. Поначалу он соглашался на полный обряд, по которому Теодора включалась в его род — это давало возможность ей прикоснуться к короне, а затем даже входить в алтарный зал, возможно даже, что она и клятву должна была приносить Константу, как любой Вальдор — как, между прочим, и Финниан Артрир. Затем его убедили, что в таком обряде нужды нет никакой, от него не зависит ни безопасность Константа, ни отношения с Левадией — и она скорее примет обычный обряд, не связанный так сильно с храмом и не отчуждающий Теодору от ревадийских князей. Тут, опять же, оставалось только недоуменно хмыкать, потому что ее родители уже отграничили ее от себя и отправили за границу ее, перворожденную и по традиции предназначенную для трона, как простую ненаследную принцессу. Возможно, что после еще одного разговора с Семирогим Констант изменит свое мнение еще раз — на том, чтобы он наконец определился и принял решение, настаивали все и давно; Констант шел на поводу у многих — и при этом все закономерно опасались, что, оказавшись у алтаря, он поведет себя так, как вздумается, и никто — даже все находящиеся там жрецы (а в церемонии будут наверняка участвовать все высшие, читай от пятирогих и, возможно некоторых четырехрогих и выше) не смогут противостоять ему. Дедрик даже обмолвился как бы невзначай, что насколько раньше храм со снисхождением относился к желанию коронованных Вальдоров присутствовать на молитвенных служениях, настолько сейчас содрогается, когда в нем появляется Констант. Дедрик обращался изредка к Талуину с косвенными вопросами: не замечаешь ли ты чего-то подобного, что магия иначе принимает тебя или ты магию, не считаешь ли ты, что это может быть связано не только с Константом, но и с иным событием, по странному, очень подозрительному и опасному стечению обстоятельств свершившемуся в такой близости к первому? Не считает ли и иной разум, прямым обращением к которому брезгал любой из храмовых слуг, но чьи великие способности он по необходимости признавал, что храм оказывается уязвимым по этой же причине? Талуин отговаривался тем, что его отношения с магией крайне ограничены, что он, бесспорно, понимает важность задачи, возложенной на него, но не считает, что она может ограничить или повредить величие и могущество храма, поскольку является слишком незначительной рядом с его величием. Про себя он озабочивался все сильнее. Намерение Семирогого разузнать как можно больше через Дедрика заводило его в тупик: слишком сложная и хлипкая схема получалась, тем более Дедрик не скрывал, что ценит и уважает прежде всего собственные намерения и мысли, – либо нужно было признаться, что эти предположения Талуина были изначально неверны. Не вернее ли было предположить, что он, за две ступени посвящения привыкший управлять куда более значительными силами, чем самый выдающийся ученик самого сильного класса магии представлял себе в самых дерзких мечтах, внезапно оказывается неспособен подчинить себе нити — потоки — направления, с которыми раньше управлялся бы без каких бы то ни было усилий? Или Дедрик — это всего лишь вспомогательный способ контроля? В любом случае, желание выговориться, пожаловаться, получить изрядную долю утешения и, возможно, объяснения, если уж не совета выглядело вполне искренним. После нескольких минут объяснений Дедрик успокоился настолько, чтобы поглотить все, находившееся перед ним на столе. Талуин только позавидовал и аппетиту, и вместительности желудка. Сам он был вполне сыт, а еще мог рассчитывать на сумку со стряпней Нито, которой должно было хватить до вечера. Впрочем, при прощании возникла занятная заминка. Дедрик не спешил уходить, хотя был полностью одет и готов выйти на улицу в любой момент. Нито где-то скрывался; он не ощущался в доме и едва ли на заднем дворике — для этого было слишком тихо. Возможно даже, сбежал подальше либо к соседям либо в ближайшую булочную, чтобы от души позлословить в чей угодно адрес с тамошними работниками. Талуин не собирался пока отправляться на службу, у него еще оставалось немного времени. Дедрик же словно ждал чего-то. Слова какого-то, движения, чтобы определиться: следует ли и ему что-то говорить и вообще определиться, приходить ли еще раз и следующие за ним разы; Талуин не желал облегчать ему это решение. Так что Дедрик стоял, теребя застежку на плаще и смотрел куда угодно, но не на Талуина. Тот же стоял, прислонившись к стене, и молчал. Дедрик шагнул к нему и сгреб в пригоршню волосы, оттянул голову назад и заглянул в лицо. – Ты опять думаешь об этом своем преступнике? – мрачно спросил он. Талуин положил руку поверх его руки и аккуратно разжал пальцы. – Думаю, – подтвердил он. – Удивляет ли тебя это? Не думаешь ли ты о следующей ступени своего посвящения все то время, в которое не клянешь предстоящие торжества? Дедрик недовольно мотнул головой и отступил. Он натянул капюшон на голову, и из под него сверкнули злые глаза, подхватил со скамьи рукавицы и вышел. Талуин смотрел, как медленно закрывается за ним дверь, и усмехался: не будь она такой тяжелой, хлопнула бы так, что уши заложило. Он прислушивался: Дедрик стоял у ворот и не спешил уходить, то ли вдыхал воздух, то ли вслушивался в что-то непонятное. Но все же ушел; вскоре его невозможно было различить среди прохожих на улице, которых было немало в это раннее время. Талуин постоял еще немного, заглянул в кухню, поставил на стол горшок с сушеными фруктами, уселся за стол и бросил в рот кусок. Шум с улицы не доносился, в доме царила блаженная тишина, и не слышно было Нито и точно так же не ощущался более Дедрик. Нито, впрочем, вернулся вскорости, словно следил, когда уберется его злейший враг. Он вошел, старательно шаркая и покряхтывая, долго возился у входной двери, а затем кружил по гостиной, поправляя мебель и бормоча что-то себе под нос. Талуин не вслушивался, подозревая, что Нито клянет одного-единственного человека — к счастью, не его, но обижается как раз на Талуина. Так что он дожидался, когда потоки обид направятся в кухню и выплеснутся на его голову. Случилось, правда, нечто иное. Нито обиженно косился на него — без этого просто никуда, и даже спросил, подозрительно щурясь и предусмотрительно понизив голос до едва различимого шепота: «Убрался?». Затем он сказал: – А будущая императрица очень хороша, хозяин. Скромна и благочестива, скажу я вам. И очень к слугам относится с почтением. Проста в обхождении и радостна в обращении с его величеством. – Ты видел ее лично в отведенных ей покоях? – полюбопытствовал Талуин. Нито негодующе посмотрел на него: как, мол, он посмел подумать, что Нито не настолько предан ему и готов оставить это место ради дворцовой службы, пусть даже ему предложат жалованье в пять раз к нынешнему? Он тут же начал объяснять, чьи и какие родственные связи стали путем, по которому эти ценные сведения дошли до ушей Нито. Закончил он очень неожиданно: – Только, говорят, хозяин, что магический дар у нее очень слабый. Совсем. Тут думать бы: раз князья с князьями обручаются и рожают детей, так их родовая магия только усиливается. А она нет. Немудрено, что ее из наследниц так легко скинули, была бы сильной, так и не отдали бы ее, потому что сильные маги нужны престолу. Вот и думай теперь: а имеет ли значение, какую корону ей на голову возложат, какой обряд над ней читать будут. Важнее другое: а какого наследника она родит, я так думаю. Талуин перестал жевать. Он внимательно смотрел на Нито, тот же, хлопотавший по кухне до этого, тоже молчал и смотрел на него. – Могу предположить, что родовая магия Константа может избрать ее своим сосудом, – медленно произнес Уно. – Воля Семи Небес открывается не каждому высшему жрецу, что говорить о мне и тем более о младшей горничной во дворце. – Младшим жрецам она особенно старательно молчит в ответ, – злорадно пробормотал Нито, но тут же испуганно огляделся и втянул голову в плечи. Уно усмехнулся, бросил еще фруктов в рот. – Что-то, боюсь, она последнее время и Семирогому не откликается, – произнес он и пошел к тайнику, в котором прятал папки с документами. Теодора Ревадион, слухи о которой так интересовали любопытного Нито, провела утро, подчиняясь распоряжениям портных и парикмахеров. Авеника выразила желание помочь ей с нарядом, в котором Теодора будет проходить обряд обручения, и основой для гардероба императрицы и жены Константа, на что Теодора незамедлительно ответила согласием. После примерок и подгонок одежды она должна была пойти к Авенике — та приглашала ее на завтрак и желала представить несколько служивших ранее ей фрейлин, которым предстояло поддерживать ее поначалу, пока Теодора осваивается во дворе и в новой жизни и изучает утвержденный в Вальдоране этикет. Она подчинялась просьбам повернуться, поднять или опустить руки, сесть и снова встать, и многое, многое другое, что несказанно утомляло, но было необходимо — это она понимала и без многословных заверений слуг в том, что они рады бы обойтись без того, чтобы утомлять ее, но вынуждены обременить еще немного. Ей еще в Ревадии были высланы огромные альбомы с эскизами и образцами тканей, модные в это время и в предыдущие годы, с предположениями о том, что будет модно в следующем году, с просьбами посмотреть, выбрать или предложить собственные; Теодора провела немало времени в неспешном перелете, пытаясь заставить себя обдумать, что именно хотела бы видеть на себе в первые недели во дворце и потом, после того как обруч императрицы будет возложен на ее голову, и каждый раз отодвигала их от себя, недовольно морщась, что эти занятия заставляют ее скучать. Сейчас она только радовалась, что портные наперебой осыпали ее советами, пусть даже некоторые звучали, как приказы. Это избавляло от необходимости самой принимать решения. Куда удобней было бы, наверное, сохранить привычные костюмы для пеших прогулок, в которых было очень удобно в горах Ревадии; но во дворе в них не было никакого смысла, вне его и вообще вне кварталов с прославленными у придворных развлечениями этих костюмов категорически недостаточно было, чтобы выдержать хотя бы несколько минут под ледяными ветрами, властвовавшими на этой высоте — замерзнешь в три счета. Теодора полюбопытствовала, как был сделан тот плащ, в котором она выходила из дирижабля, и ей тут же рассказали не только историю создания именно этого покроя, но и где были созданы ткани и какие мастера работали над плетениями, защищающими от чрезмерных погодных явлений. На вопрос о плетениях ей тут же рассказали о многочисленных уловках, позволяющих не только создать материал, непроницаемый для влаги в любом состоянии и ветра, но и облегчающий одежду, препятствующих изнашиванию и не особенно изменяющих характеристики — то есть ткань оставалась такой же подвижной и драпирующейся, как и без плетений. Теодоре только и оставалось, что кивать головой и издавать невнятные восклицания, когда объяснения слишком усложнялись. Затем ее проводили к Авенике. Теодора немного удивилась, застав там Константа; Авеника же довольно улыбалась, пусть не очень заметно, Констант выглядел скованным и избегал смотреть на Теодору прямо — на мать, впрочем, тоже. Он склонил голову в ответ на приветствие Теодоры, поинтересовался, как прошли первые часы во дворце и чувствует ли она себя хорошо. Теодора заверила его, что забота о ней превзошла все самые щедрые представления, и она чувствует себя замечательно, несмотря на необычное место в сравнении с местом, где она родилась и выросла. Авеника слушала ее с особым вниманием, но уже после первых предложений ее напряжение ослабло и даже улыбка скользнула по лицу. Констант же, стоявший за креслом Авеники, со все более заметными усилиями придумывал новые вопросы, и лицо его не скрывало мук, испытываемых при этом. Наконец он попрощался и пожелал Авенике и Теодоре приятно провести время и насладиться обществом друг друга, сослался на некие дела и ушел. Сбежал, говорил торжествующий взгляд Авеники, обращенный к Теодоре. Та, впрочем, не спешила разделять его, подозревая, что фрейлины, присутствующие при их беседе, охотно поддержат ее и даже не откажутся поострословить в адрес нервного жениха, но потом вполне могут отправиться с подробным, детальным отчетом либо к самому Константу, либо к кому-то, следящему за ними обеими, причем это могло быть не одно лицо и собирало сведения не только для того, чтобы донести Константу или Эмирану, но и в собственных целях. Пришла очередь Авеники расспрашивать Теодору о поездке. Она похлопывала рукой по колену и рассеянно смотрела по сторонам, когда та едва ли не слово в слово повторяла ответы, данные прежде вечером Константу. Впрочем, Теодора решила немного развлечь себя и поведала ей о суете, созданной несколькими минутами ранее портными и прочим людом. Авеника кивала; Теодора же заметила, что пальцы ее едва заметно движутся не в такт похлопываниям. – Я была рада получать от вас письма, любезная Теодора, – сказала Авеника, когда та обреченно вздохнула и решила рассказать еще и о погоде по пути. – Рада, что вы не относились к их написанию как к обременительной обязанности, хочу верить, что вы были искренни при этом. Она говорила на левалийском наречии. Теодора насторожилась и покосилась на фрейлин, занимавшихся своими делами неподалеку. – Они не слышат, – успокаивающе произнесла Авеника и удовлетворенно потерла руки. Теодора внимательно следила за ее движениями, затем подняла взгляд на ее лицо: Авеника удовлетворенно усмехалась. – Совершенно верно. Они хороши в вальдорском колдовстве, но не замечают кое-каких танигийских плетений. Расскажите мне, любезная Теодора, с чего вдруг пресветлая Ревадион решила оборвать узы рода. Я надеялась, что вы сохраните связь с вашим домом. – Я не собираюсь терять ее, светлейшая мэтресса Авеника, – с усилием сохраняя на лице сдержанную улыбку, ответила Теодора. Ей очень хотелось посмотреть в сторону фрейлин, но она очень хорошо понимала, что это движение вызовет подозрение с их стороны. И еще она не понимала, как именно Авеника достигает желаемого результата. На ее вопрос та удовлетворенно улыбнулась и наклонилась вперед, якобы чтобы повнимательнее изучить ткань рукава ее куртки. – Они слышат, что мы разговариваем, и думают, что мы разговариваем на их наречии и говорим о чем-то незначительном. Например, о тканях. Я, конечно, не достигла и никогда не достигну уровня магистра, но кое-какие вещи удаются мне очень неплохо, – с удовлетворенной усмешкой пояснила Авеника. – И все же. Я предлагала неоднократно, что пару Константу составит ваша сестра, коль скоро кто-то из Ревадионов был настолько ловок, чтобы обеспечить ваше нищее место выигрышной картой. Зачем им понадобилось избавляться от наследницы трона? Она пристально смотрела на Теодору, и взгляд ее был холоден и изучающ. Глаза ее, казалось, даже посветлели, почти выцвели, и губы были плотно сжаты, пусть застыли в усмешке. Авеника не просто ждала, а требовала объяснений, и худо придется Теодоре, если она их не предоставит. Они сидели друг напротив друга, отделенные от остальных совсем тонкой пеленой, в существовании которой не сомневалась только Авеника. Позы их были непринужденными оттренированными долгими годами жизни под сотнями оценивающих пар глаз, лица выражали только то, что дозволялось негласными законами, и в головах роились, а затем упорядочивались сотни самых разных мыслей. Теодора делала вид, что ее очень занимает шитье на юбке Авеники, и, когда говорила, делала движения , призванные показать посторонним, что ее занимают слова: кивала, указывала пальцем или что-то подобное. Сама же она исподтишка изучала женщину, сидевшую перед ней — холодную, уверенную в себе, лишенную тепла в привычном для Теодоры понимании, того располагающего отношения, которое открывалось ей в обществе близких друзей. Позы их не походили одна на одну, где Авеника позволяла себе устроиться по-домашнему, положить ноги на небольшую скамеечку, Теодора сидела с плотно сдвинутыми ногами, и левая рука лежала на колене, а правой она указывала на узоры. Изредка они перекрещивали взгляды, и если одна из них не спохватывалась, то это испытание на выносливость могло длиться неприлично долго. – Меня воспитывали соответствующим образом, мэтресса, но для меня это была обременительная необходимость, омрачавшая будущее. Я не желала занимать трон и не осмеливалась говорить об этом прямо. Среди моих братьев и сестер куда больше достойных этой чести людей, – отвечала Теодора. – Помимо вас, пару Константу могли составить и другие ваши братья и сестры. Отчего же выбор пал на вас, любезная Теодора? – Попытки были, светлейшая мэтресса Авеника, – ответила та, улыбнувшись чуть шире. – Разве до вас не дошли слухи о том, как отреагировало министерство иностранных дел? – Керниан, – озорно оскалилась Авеника. – Нет, он воздерживался от участия в переговорах до последнего. Для этого были снаряжены иные люди. По просьбе Авеники она называла имена, и та охотно отзывалась: тот награджен, того повысили, тому позволили сменить министерство на куда более прибыльный пост. Для женщины, чье влияние во дворце было принудительно ограничено собственной — не самой большой — свитой, Авеника была невероятно осведомлена. И она интересовалась всем: кто именно повлиял на решение Алатеи Ревадион и ее мужа — выходца из левалийского княжеского рода — о том, что следует предложить Теодору в качестве невесты. Это, по большому счету, мог быть и ее брат: брачные союзы заключались не только, а часто и не столько для того, чтобы произвести детей, и на уровне Константа и других престолообладателей, условно равных ему по положению, речь шла скорее о уравновешении неких политических интересов, дети же могли быть произведены и из иных союзов. Заявление Теодоры о том, что она сама и предложила, Авеника встретила скептическим хмыканьем. Она заявила попозже, что до нее доходили иные предположения. С другой стороны, предложение Теодоры могло оказаться удобным для Алатеи Ревадион, потому что следующий по очередности наследник показывал куда больше желания сидеть на престоле, хотя не обязательно оно сопровождалось достаточными способностями. – Для этого есть советники, – пожав плечами, ответила Теодора. – Монна Алатея уже отбирает их с тщанием, утроенным против обычного. – А как вовлечен в них Дариан? – тут же заинтересовалась Авеника. Теодора долго молчала, с деланным интересом рассматривая картины на стенах. Она узнавала почерк на нескольких из них, и странным образом ее согревало знание о том, что Зельда Леанон смогла завоевать расположение Авеники настолько, что та сочла возможным показать его так открыто. – Мама решила, что это является ее первостепенной задачей. Отец не вовлечен в это, – наконец ответила она. – И как отреагировали его венценосные родственники? – Случилось немало долгих разговоров с мамой, – усмехнулась Теодора. – И каковы их результаты? – не унималась Авеника. Она не могла не знать этого. Теодора понимала это: коль скоро она осведомлена о малейших деталях переговоров, то и о случавшемся в доме Теодоры, в личных комнатах, она обладала вполне точными сведениями. Все же понятно было, отчего Авеника хотела слышать об этом от Теодоры: чтобы видеть, насколько хорошо они понимают друг друга, насколько доверяют, вообще как хорошо Теодора понимает, что происходит вокруг нее. – Левалийское посольство долго оставалось наполовину пустым, светлейшая мэтресса Авеника, – насмешливо улыбнувшись, ответила Теодора. Та ухмыльнулась, словно это была ее заслуга. – Оно уже восстановило свою численность, и даже левалийские представительства на крайнем севере Ревадии снова помогают корабельным командам в тамошних портах. Мама все еще остается героиней неких злобных пьесок, но тамошние борзописцы любят хаять все подряд. Читали ли вы, кстати, несчастную историю о заключенной в клетку на самом высоком дереве чайке? Авеника усмехнулась, частью удовлетворенно, частью уязвленно. Пьеса была низкого качества, но появилась, когда границы Левалии и Вальдорана, точнее двух его провинций, граничивших с ней, были особенно уязвимы. Пограничные гарнизоны, снабжаемые напрямую из Высокого города, но подчинявшиеся местным военным, несли одно время заметный урон, так что военные были поставлены перед выбором: пытаться противостоять разбойным налетам с той стороны самостоятельно или все же взывать к Высокому городу не только о припасах, но и людях. По ту сторону границы, в Левалии, на требования посольства Вальдорана об усилении пограничного патруля только разводили руками в деланном недоумении. Чудным образом после кое-каких назначений, особенно в советах провинций, пограничные службы были выведены из-под контроля провинции и отданы в ведомство военного совета Вальдорана. Устав провинций с подачи новых членов в их советах не был изменен, а вот кое-какие соглашения с центром пополнились несколькими пунктами, что позволило такую перестановку. Авеника в свое время приятельствовала кое с кем из них, принимала подарки и дарила их сама; точно так же она благосклонно относилась к обществу некоторых из военных, теперь надзиравших за гарнизонами. Теодора не знала многого из действий, предварявших успехи Вальдорана по укреплению своих северных границ, но если пьеса не врала, то чайке было выгодно, чтобы все кругом считали, что двери ее клетки крепко заперты. При этом Алатея Ревадион все же приняла послов Вальдорана и нескольких военных советников, как только начались набеги и почти сразу же, как из посольства ей доложили, что некоторые из нападавших пытаются скрыться на землях ее княжества. Она даже сообщила, что полиция вышла на след бандитов и ведет усиленную охоту за ними. Это не совсем соответствовало истине, но посольство сделало вид, что его устраивает и такой ответ. Для Авеники и это не было секретом; она знала также — в том числе и по рассказам лиц, следивших за теми событиями из непосредственной близости, – что почти сразу были укреплены и границы между Ревадией и Левалией и до сих пор охраняются куда тщательнее, чем желала бы Левалия. Впрочем, о Теодоре тоже сочинили немало пьес. В некоторых она была представлена невинной и бессловесной жертвой, предназначенной для алтаря, а заколоть ее должен был некто в сложной, украшенной многочисленными шипами короне — Констант, очевидно, тем более слухи о коронационном венце ходили самые разные, некоторые утверждали даже, что этот венец и убить может. В других пьесах Теодору изображали толстой неповоротливой самкой, желающей только одного: большой кровати, обильного стола и простых развлечений, поэтому она с радостью согласилась убраться подальше от скромного ревадийского двора и обосноваться в пышном и сказочно богатом вальдоранском. Глаза Авеники сверкнули, и она изготовилась напомнить о некоторых, но Теодора продолжила, уже на вальдоранском наречии, на котором говорили в близких к ее родным землях провинциях: – Наверняка слышали и о коровах, любящих лежать на зеленых лугах под теплым солнцем, а не карабкаться по скалам в поисках последних листьев на хилых кустах. В них часто упоминается и о несчастных ланях, которым приходится делать это в двойном размере, чтобы коровам удалось добраться до жирных пастбищ, не отощав. Она лукаво прищурилась. Авеника захохотала и хлопнула несколько раз в ладоши. Почти сразу же она встала и довольно повела плечами. Фрейлины тут же подскочили, недоуменно глядя на нее. – Мы обсуждали литературу северных стран, драгоценные мои. А теперь поговорим немного о живописи, – невозмутимо пояснила Авеника. – Дорогая Теодора, я бесконечно благодарна вам, что вы выбрали отправить к нам именно Зельду Леанон. Она немало развлекла нас, делясь воспоминаниями о времени при дворце вашей матери, а как она развлекла нас, создавая свои замечательные картины! Позвольте показать, что мне удалось придержать для моих комнат. Теодора удовлетворенно улыбнулась. – Она одна из достойных, светлейшая императрица, – согласилась она, неторопливо поднимаясь и застегивая куртку. – Она, правда, не считает себя самой достойной и тем более категорически не согласится, назови ее кто-то единственной. Ревадия славна своей уникальной школой живописи. – Да-да, я слышала. Свое отношение к обработке полотна, краски на основе местных материалов, все такое. – Не только. – Сюже-еты, – протянула Авеника. – Да, но все же не только. – Не поверите, но я все же предпочитаю музыкальное искусство, – немного поскучнев, заявила Авеника, останавливаясь у картины — собственного портрета, нарисованного как раз Зельдой. Теодора оживилась. – Я мечтаю посетить некоторые театры, о которых только слышала и читала рассказы людей, их посещавших, – произнесла она, подходя ближе и сравнивая изображение и модель, стоявшую рядом. Портрет не задумывался как официальный, едва ли он должен был покинуть комнаты Авеники. Она была хороша на нем, ее кожа светилась (что, по правде сказать, всего лишь отражало истину), руки лежали на коленях, ноги сложены таким образом, чтобы была видна их изящная линия. Авеника была хороша — и картина не скрывала ее хищного характера, острого взгляда и самонадеянности. Голова венчала прямую шею, которую не сломить, не передавить; руки заканчивались ногтями, которые походили на когти хищных птиц, и глаза — холодны и безразличны. Ее драгоценности были выписаны с невероятным тщанием, чуть полегкомысленней — одежда, все же, не примыкавшее к Авенике, было словно скрыто пеленой. Авеника, возможно, и сама видела настроение, которым была полна картина, тем более в цветовой гамме, в общем ощущении от картины мысль художника угадывалась очень хорошо. Теодора восхитилась качеством картины и совершенством модели, и польщенная Авеника подвела ее к другой картине — небольшой сцене из прошедшего смотра. Тут Теодора немного поморщилась: – Прошу прощения, ваше величество, светлейшие дамы, я полностью разделяю восторги от смотра, я восхищена дерзостью задумки вашего сына и моего будущего супруга, императора Константа, я абсолютно уверена, что смотр прошел куда лучше, чем полагали самые ярые его сторонники, но, если позволите… Я провела слишком много времени на борту дирижабля и совершенно не хочу ничего слышать о них. – Я все еще считаю, что это забавное средство для путешествий. Тем более если совершать на нем небольшие прогулки в приемлемой близости от города, – беспечно пожав плечами, ответила Авеника. – Потребуйте от Константа прогулки. Когда-нибудь, когда ваша скука немного рассеется. Теодора только пожала плечами и слабо улыбнулась сочувственно смотревшим на нее фрейлинам. Авеника долго не отпускала ее: она показала другие картины Зельды; услышав, что Теодора привезла несколько ее рисунков, загорелась желанием посмотреть их. Заодно с альбомами, Теодора распорядилась принести и эскизы одежды. Она не ошиблась в своих предположениях: это увлекло Авенику куда больше, она даже согласилась, чтобы дальше примерки проходили в ее комнатах. «Тем более портные знакомы с ними куда лучше, и обустроены они богаче, чем ваши», – отметила она. Фрейлины обменялись многозначительными взглядами, Теодора же была уверена: эти слова вовсе не были злыми; более того, Авеника была права. Немного позже слуга принес Теодоре записку от мэтрессы Балори, желавшей обсудить с Теодорой детали некоторых встреч и приемов, и она прочитала ее вслух. Авеника, расположившаяся в кресле и слушавшая записку с подчеркнутым вниманием и так удачно выходившим у нее почтением, которое было куда болезненнее самой жестокой издевки, выжидающе уставилась на Теодору. – Я не очень хорошо усвоила особенности местного протокола, ваше величество, – помявшись, сказала та. – Боюсь, я очень нуждаюсь в наставнице. Не исполните ли ее роль? Авеника удовлетворенно улыбнулась. Испытывали ли она и Тамала Балори неприязнь друг к другу, можно было только гадать. В любом случае, они были бесконечно вежливы и учтивы друг к другу, вспоминали какие-то совсем давние события, где одна никак не обошлась бы без другой, даже рассказали Теодоре забавные анекдоты, связанные с покойным мужем Авеники и даже с принцами Альдаром и Сефианом Левалийскими, умудрившимися неправильно растолковать какой-то знак, хотя это было в принципе невозможно. – Более того, этих щенков, пытающихся изображать матерых хищников, сопровождали их послы. И они не одернули их, не прервали их совершенно бесконечные речи! – веселилась Авеника. – Небеса! Знали бы вы, Теодора, во сколько дверей им пришлось потом стучать, чтобы с левалийскими торговцами продолжали разговаривать хотя бы с остатками уважения! Балори улыбалась не столь откровенно, но не скрывала удовольствия от этого воспоминания. Эта история позабавила Теодору и позволила ей расслабиться достаточно, чтобы последующие пару часов провести в сосредоточенном обсуждении бесконечных мероприятий, в которых ей предстояло участвовать. Мэтресса Балори все же вызвалась сопровождать Теодору к своим покоям. Она заговорила об этом так и тогда, что всем стало ясно: давно пора. Авеника заявила, что благодарна Теодоре за прекрасно проведенное время, но желает немного отдохнуть. Фрейлины тут же захлопотали вокруг нее, и Теодора ограничилась самым кратким прощанием из возможных. Путь от комнат Авеники в собственные занимал совсем немного времени, в сопровождении, тем более самой Балори, не было никакой необходимости, и все же та настаивала. Как оказалось, она желала обсудить еще одну тонкую вещь: само обручение. Она подробно объясняла Теодоре, как именно обряд, который совместно с Константом выбрала (или с которым согласилась) Теодора, повлияет на возможные протокольные действия. Балори сообщила также, что вскоре с ней встретятся жрецы, потому что обряд будет непростым в любом случае, и они желают подготовить ее как следует; она объясняла, как следует обращаться к ним и как предпочтительно себя вести, немного развлекла, описывая одежды, в которых те будут встречаться с Теодорой, и церемониальные, в которых она увидит их во время обряда. Мэтресса Балори не скрывала, что не испытывает почтения к жрецам, как, например, император или окружающие его люди. Что для них необходимость, для нее — обременительная и не всегда удобная деталь, часто мешающая добросовестно исполнять обязанности. Тем более, продолжала Балори с лукавой улыбкой, ей исполнилось столько лет, за которые она видела не только и не столько успехи жрецов. Впрочем, добавила она с куда более торжественным лицом, осечки отдельных людей никак не умаляют величия храма. На столе Теодоры уже лежало письмо от одной из жриц Храма Семи Небес. Еще одно от нее же она получила почти сразу же, как стало известно, что ей предстоит обручиться с Константом, еще тогда ее позабавило, что печати у этого храма и расположенного в Ревадии, очень, но не полностью похожи. Теперь же, когда окончательно приблизилась необходимость отправляться в великий, огромный и недоступный храм, о котором в ее родной стране знали очень мало, Теодора ощутила, как ее сердце сжимает страх. Храм действительно ждал Теодору и готовился принять ее. Были завершены все необходимые приготовления, установлено, где и как будет проводиться беседа, предваряющая обручение, и определено, кто будет присутствовать при ней. Семирогий заявил почти сразу, что устал от обилия в своей жизни людей, не относящихся к храму, и желает посвятить немного времени спокойствию в собственном разуме, тем более ему предстоит очередное очень серьезное служение. Он отказался и от участия в обсуждении наиболее подходящих для беседы с Теодорой людей, сказал только, что обручение — с ней ли, без нее, с ним ли, без него — пройдет так, как угодно Небесам, а они уже желают совершения этого обряда. Теодора еще спрашивала совета у мэтрессы Балори, есть ли какие-то обычаи, традиции в отношении одежды, приемлемой в храме, и та охотно делилась собственными наблюдениями, а Семирогий, опираясь на руку Дедрика, шел к алтарному залу. Он казался особенно хрупким в последнее время — он ощущал себя таковым, ему самому казалось: споткнись он, упади на каменный пол, и все его кости раскрошатся так, что никакие заклинания не помогут. Голову его сдавливал обруч привычной уже боли, и это давление чудесным образом ослабевало, только когда Семирогому водружали на голову тиару с семью рогами. Но сейчас для этого было не место и не время, молитвы вокруг алтаря пели другие жрецы, а Семирогий шел туда, чтобы ощутить немного легкости, надежности в теле и дать мыслям возможность спокойно развиваться. Дедрик помог ему сесть на скамью у стены и опустился на колено, ожидая распоряжения, но прежде всего вглядываясь в лицо Семирогого, чтобы определить, возможно ли оставить его или следует неусыпно следить, чтобы при малейших признаках нездоровья не звать помощь. Семирогий взмахом руки отослал его, обхватил посох покрепче и прикрыл глаза. Внимание его сразу же потекло вслед за словами песнопения, тысячи раз слышанными, многие сотни раз повторенными; как-то само собой успокаивалось сердце и выравнивалось дыхание. Семирогий посмотрел на другую сторону зала и скрипнул зубами, увидев его — Финниана Артрира, ослепительно юного, одетого в темные полотняные штаны и просторную светлую рубаху, с волосами, остриженными немного длиннее принятого при дворе — в свое время, но и сейчас. Артрир стоял у самой стены, внимательно вслушиваясь в мелодию, которой следовали жрецы по обе стороны от него, и смотрел на алтарь. Пол вокруг алтарного камня становился прозрачным; Семирогий повис на посохе, забыв обо всем, вглядываясь в заклинания, проступившие на нем. И Семирогий, но куда более молодой, коротко стриженный, одетый в просторную желтую робу, а под ней — в широкую темно-красную рубаху до самого пола, с нагрудником из кованого золота и венцом с семью рогами на голове, поднялся с этой же скамьи и встал рядом с ним. Артрир поднял голову и внимательно посмотрел на него. Затем они почти одновременно подошли к алтарю. Артрир положил на него руки. Семирогий склонился в поклоне. За его спиной стоял Семирогий, одетый в похожую желтую робу, украшенную красной вышивкой. Под ней, правда, угадывались темные штаны и рубаха чуть посветлей, но нагрудник был очень похож. Голову его венчала высокая тиара с семью рогами, а посох в точности походил на тот, на который опирался Семирогий, сидевший на скамье. Артрир угрожающе смотрел на него. Руки его погружались в камень.