Враг коленопреклоненный

Уно вернулся домой неожиданно рано и с привычно тяжелым сердцем. Он вынужденно доверял словам Константа: тот прислал записку, в которой писал, что нижние круги совершенно определенно чисты от приметной пустоты, но где-то на пятом-седьмом нечто такое угадывается. Это значило что-то около трех с половиной верст в высоту, битком набитых людьми, куда более многослойных, чем самый изощренный пирог из крупной кондитерской, десятки жилых районов, промышленные и административные, огромнейшие торговые кварталы, а сколько увеселительных заведений самых разных классов, так и вовсе не счесть. Наверное, было бы куда сложнее охотиться за преступником на горизонте, где против инквизиции играли огромнейшие расстояния, быстро преодолеть которые не получалось бы никак, но эта мысль мало утешала Уно. Мондалар ожидаемо запретил приносить ему любые предложения по изменению сигнальных маяков: полиция уже сбивается с ног, прокурорам из обычных, не тайных отделов, достается в три, а то и пять раз больше работы, и не хватало лишать их дополнительной пары глаз в виде привычных устройств. Тем более настроенные ранее бывали бесполезны, потому что реагировали на самые ничтожные изменения, а это значило необходимость хотя бы поверхностного расследования, для чего патрульная группа отзывалась для сущего пустяка из места, где ее присутствие могло быть куда важнее. Уно понимал, что угроза, становившаяся для него куда существеннее, но которую пока невозможно было облечь в приличные для рабочего отчета слова, была для Мондалара чем-то второстепенным по равнению со все еще неявной угрозой обществу: то есть отрицать ее было невозможно, но именно как нечто потенциальное, что, возможно, случится много позже — если вообще, либо для этого будет предпринята попытка в местах, охраняемых людьми и магией куда мощнее, чем в городе, а там у Мондалара в любом случае были связаны руки. Во дворце, помимо безусловно хитрой и чуткой к опасностям, а еще исключительно изобретательной полковника Брангон, заправлявшей отрядами, в чьем распоряжении были новейшие достижения магтехники — и без ограничений, причем, сильны были и параллельные структуры, подчинявшиеся министерству обороны и его кураторам в императорском совете. Задачей этих отрядов была не столько непосредственная защита императора и его приближенных, но скорее установление опасностей для власти, идущих из-за границы или от расположенных внутри бунтарских объединений, но это не значило совершенно, что они не способны будут отреагировать на иные виды опасности. Кроме того, средства, на которые хотел бы рассчитывать Уно, совершенно не соответствовали уровню преступника: кто-то, чуждый этому миру и, скорее всего, только поверхностно с ним знакомый; не самые удачливые его помощники, скудные средства. Едва ли получилось бы ему обосноваться на седьмом круге, на верхних его уровнях, близко ко дворцу Вальдоров; совсем нелепо предполагать, что ему удастся как-то оказаться в храме. Поначалу Уно устроился в гостиной, обложившись тетрадями и заметками. Затем ему показалось, что теплая, наполненная приятными запахами еды и сушившихся трав кухня поднимет настроение куда лучше, так что Уно прихватил туда пару папок и карандаши и пошел туда. Нито сначала пытался говорить с ним, но беседы упрямо не получалось — Уно куда больше интересовали заметки, чем сплетни, которые тот собирал по всем лавкам без разбору и дополнял средними страницами дешевых газет. Так что Нито немного побурчал себе под нос: ничего, мол, удивительного, что старые почти выжившие из ума калеки никого не интересуют и на них можно просто не обращать внимания. Когда же Уно и на это не откликнулся, то и вернулся к сковородам, бормоча себе под нос вопросы и сам же на них отвечая. Внезапно — и это привлекло внимание Уно — Нито замер, втянул голову в плечи и покосился на улицу. – Хозяин, – сдавленно произнес он, – вы бы того… от лишних глаз убрали бы все. Он сжался еще больше и засуетился, вытирая посуду, подливая в чайник воду, смахивая пыль со стульев. Уно не нуждался в повторениях: он вскочил и почти побежал в гостиную, чтобы убрать документы в тайник. Затем же остановился в прихожей. Нито посмотрел на него, дождался кивка и забормотал громко недовольство в сторону нежданных гостей — вряд ли бы его услышали за стеной, но кто их знает, этих жрецов — и пошел открывать дверь. Уно стоял в проходе, примеряя на себя удивленный вид, и это давалось ему непросто, потому что совсем другие мысли занимали его. Получилось у него, уже когда Дедрик Таринн, двурогий жрец Храма Семи Небес входил в дверь. Он отмахнулся от Нито, угодливо кланявшегося и жаждавшего помочь с одеждой и обувью, и подозрительно посмотрел на Уно. Тот прислонился к косяку и скрестил на груди руки. – Разве храм не живет сейчас без сна и отдыха, готовясь к главному обручению поколения? – удивленно спросил он. – Именно поэтому моих старших мало волнует, где я буду спать положенные мне полсуток, главное чтобы в другое время я был полон сил, – огрызнулся Дедрик. Он скинул все же мантию и капюшон Нито на руки — тот тут же торжественно понес их к вешалке — и уселся на лавку, чтобы стянуть тяжелые ботинки. Уно присел на корточки перед ним и отвел руки от шнурков. – Давай-ка помогу, – ласково предложил он. Дедрик откинулся назад и безвольно положил руки на лавку. Он зачарованно смотрел на Талуина, неторопливо расшнуровывавшего шнурки, снимавшего теплые носки и массировавшего ему ноги, затем надевавшего домашние туфли, которые ему расторопно поднес Нито. От иных движений Талуина он содрогался, и, кажется, нехитрая забота Талуина неожиданно даже для самого Дедрика возбудила его. Талуин поднялся на коленях перед ним и положил руки на плечи. – Где ты будешь столоваться, их тоже не волнует? – спросил он. Дедрик прижался щекой к его щеке и прикрыл глаза. Затем он потянулся к губам Талуина бережно поцеловал их. – У них полно куда более существенных забот, благословенный возлюбленный мой, – прошептал он почти беззвучно. Странное чувство сжало горло Талуина. Слова вроде были знакомы, и даже интонации привычны, но жар, наполнивший грудь после них, застал его врасплох. Еще и Дедрик смотрел прямо в глаза, и сложно было отогнать мысль об особенном посвящении жрецов, которым вполне может быть дарована способность глядеть куда глубже, видеть больше. Талуин так и остался стоять на коленях, глядя перед собой. Дедрик встал и подхватил его под мышки, помогая подняться. Нито, к счастью, хлопотал на кухне, то ли стараясь держаться подальше от Дедрика, то ли улизнув, чтобы не смаковать растерянность хозяина. Талуин ухватился за плечи Дедрика, полусознательно желая причинить ему боль, но и ощутить сопротивление его плоти под своими пальцами; мышцы напряглись, но по губам Дедрика скользнула не болезненная гримаса, а блеклая, понимающая и удовлетворенная улыбка. Они еще немного стояли у двери — Дедрик, усталый, выдохшийся и одновременно умиротворенный, и Талуин, недоумевающий и болезненно переживающий собственную уязвимость, столь неожиданно открывшуюся ему — в молчании и успокаивающей, расслабляющей тишине, а затем Талуин потянул его за собой. В ней Дедрик опустился на стул, шумно выдохнул и вытянул ноги, и те тут же оказались рядом с икрами Талуина. Тот вытянул свои, и Дедрик скрестил щиколотки за ними. Сидеть им обоим было неудобно, и никто не шевелился, чтобы как-то изменить позу. Нито расставлял тарелки и блюда, лихорадочно вытирал руки о полотенце, спрашивая, что еще желает хозяин и его почтенный гость; Талуин прикрикнул на него, чтобы тот не мелькал перед глазами, Нито обиженно всхлипнул, но подчинился и спрятался в чулане, чтобы заняться там своими делами. – Я когда-нибудь непременно приду не с пустыми руками, – неожиданно пообещал Дедрик. – Поверь, я не желаю тратить время, чтобы останавливаться у всех этих лавок или еще что. Или — хочешь какой-нибудь амулет? Нито! – крикнул он. – Желаешь храмовую цацку? – Это была не очень удачная шутка зазнавшегося юнца, – успокаивающе обратился Талуин к высунувшему голову из чулана и смотрящего подозрительно на Дедрика и испуганно на него Нито. – Светлейшая Шестирогая известна своими мыслями о целительстве, добрый господин, – робко произнес Нито, одарив Талуина косым взглядом. – Мне бы немножечко поближе узнать, что она думает о всяких там лекарствах и напитках. Был бы вам очень и бесконечно благодарен, любезный господин Дедрик. Он, осмелев, даже подошел к столу и уставился на того, заломив руки. Дедрик посмотрел на него, на мешочки с травой и лекарственный шкафчик с торчавшим в двери ключом и хмыкнул. – Не только она. Хорошо. Он махнул на Нито рукой, прогоняя его. Затем перевел взгляд на Талуина. – А чего желаешь ты? Талуин неторопливо облизал губы и медленно растянулся в довольной улыбке. – Мы продолжим этот разговор немного позже, – пообещал он. – Теперь же не обижай Нито, пробуй его стряпню. Позже они действительно продолжили разговор. Дедрик спрашивал, Талуин объяснял — указывал — и Дедрик исполнял. Вскоре то ли усталость одержала верх, то ли распоряжения Талуина усугубили ее, но Дедрик спал крепко, дышал размеренно, по его телу пару раз пробежала судорога, словно стряхивая напряжение, затем же руки и ноги лежали, плотно прилипнув к кровати. Талуин закинул руки за спину, прислушиваясь к шуму за стенами дома, к тишине в доме, удовлетворенно усмехнулся, расслышав, как Нито на кухне громыхает посудой, и покосился на Дедрика. Затем встал, оделся и спустился вниз. Нито вздрогнул, обернулся и испуганно пригнул голову. – Не браните, хозяин, – заканючил он, – совершенно не понимаю, что нашло на меня, но этот говнюк вдруг спросил, а храм это всяко не мэтресса Линна в «Гобое» и даже не эта дурацкая листовка «Добрый лекарь», это наука высшей пробы! А та Шестирогая хотя и сука, но в лечении смыслит, вот истинно говорю, честно! – Да замолчи ты, вонючий твой рот, – велел Талуин. – На книгах в любом случае сложно установить что-то нехорошее. Был бы амулет, я бы и разозлился, а книга Шестирогой или что он тебе принесет — это хорошее дело. Он обошел еще раз прихожую, долго стоял у мантии Дедрика — Нито уже почистил ее капюшон и ботинки, тщательно развесил на вешалке. Мантия была защищена той непривычной, изысканной и самую малость чуждой храмовой магией, от которой у Талуина бежали мурашки по коже и иногда зудели кончики пальцев. Не неприятное ощущение, совсем слабое, мало когда заметное — нужно либо находиться в особом настроении, либо всматриваться, чтобы пережить его; с толкованием заклинаний у Талуина возникало все меньше сложностей, и он не мог определить ничего подозрительного. Он вернулся на кухню, и Нито отошел от него подальше, подозревая в самом страшном — или нелепом — или просто думая, что Талуин помаленьку двигается умом. – Сделай-ка мне чего-нибудь из твоих укрепляющих ядов, – сказал он, усаживаясь за стол. Не на тот стул, на котором сидел за ужином, подальше от места, с которого Дедрику оказалось удобно дотянуться на него. Он чуть отставил стул и устроился вполоборота, так, чтобы видеть улицу. Нито поглядывал на него через плечо, но молчал. Вскоре он поставил в центр стола чайничек, а перед Талуином кружку и застыл в торце. – Садись, – приказал Талуин. Нито подчинился. – Как ты определил, что он пришел? – спросил Талуин. – Так… – после короткого замешательства начал Нито и осекся. Он помолчал немного, с надеждой глядя на Талуина, как будто рассчитывал, что тот подскажет ему. А тому было не только интересно, но и важно — для расследования. Скажи Нито, что ему подсказали те новые плетения — крохотные, тончайшие, которыми Уно дополнял обычную, усложненную совсем незначительно защитную сеть, не отличавшуюся ничем от других что по улице, что в районе и вообще городе, – Талуин пригрозил бы, что вызовет в прокуратуру на формальный допрос. Едва ли бы он поступил так, но Нито мог поверить или, по крайней мере, сделать вид, что поверил. Беда была в том, что Нито эти плетения не мог различить совершенно. Сам Уно не замечал их. Скажем, приходил домой в рассеянности после работы и мог долго пялиться на стену, а тончайшие лучи эти не улавливались уставшими глазами. Он не рисковал проверять это на Дедрике — собственно, не в последнюю очередь против него и придумывал, и судя по его поведению, Талуин убеждался, что эти дополнительные плетения оставались незаметными. Тем более Нито: его талант был и оставался природным, в нем к магии относилась совсем малая часть, а больше вкус и привычки, да еще советы других простых людей – та травка помогает от того, та от этого. Способности к магии у него были крохи, выдумка к созданию плетений, а самое главное — желание их создавать отсутствовало; Нито устраивало, что простейшие заклинания — у кого-то перенятые, бездумно выученные устные формулы, то ли действующие, то ли нет, если верить ученым — усиливали лечебный или какой еще эффект. При этом сама неукрощенность этого таланта могла давать о себе знать самым неожиданным способом. Талуин вообще подозревал, что именно эта необработанная способность могла стать лучшим определителем магии. Не только ее, кстати, но и — вообще полного отсутствия магии. Для Нито самым сложным в ответе оказалось понять, что именно от него хотят добиться. Даже попытка ответить на вопрос не ввела его в такое замешательство. Поэтому добрую четверть часа Уно объяснял ему, заходил с разных боков, задавал самые разные наводящие вопросы, шутил и даже рисовал схемы. Получить ответ было куда менее затруднительно, потому что Уно не нуждался в четком и ясном ответе, ему нужно было понять. Нито действительно не видел плетений: он знал, что они есть, примерно представлял, где Уно их наносил, потому что видел, как тот что-то колдовал в разных местах — где у самого пола, где забирался под потолок; поэтому и предполагал, что причиной его чувствительности — как раз они. Правда, они должны были действовать на Дедрика или иного человека с храмовой или (не приведи Небеса) родовой магией Вальдоров — последним вообще нечего было делать у дома Уно, за одним, пожалуй, исключением, но на него Уно не стал бы рассчитывать. Заклинания эти составлялись особым образом: Уно давно заметил, что при желании жрецы храма могут почти бессознательно использовать некие умения, свои ли, приобретенные после посвящения, но совершенно однозначно доступные лишь им, чтобы оставаться незамеченными для сигнальных сетей. Он примерно представлял, как именно это работает, какие силы используются для этого, обсудил с Эль и Альде; в качестве эксперимента они развесили пару таких сетей в коридорах, ведущих к помещениям, где, кроме жрецов, почти никого не бывало. Там они худо-бедно работали; Уно поэтому и дома у себя ими воспользовался, чтобы приходы Дедрика не заставали его врасплох. Оказалось — он был слишком самонадеян. Даже признание, сделанное когда-то Дедриком, что у него есть особый талант противостоять подобным заклинаниям и разрушать их, не утешало его. С другой стороны, именно способность замечать людей, неузнаваемых такими сигнальными сетями, не могла не играть на руку Уно. Следовало только разобраться, что именно позволяло Нито все же опознавать человека, не желающего быть опознанным и обладающего средствами добиться этого. Допрос Нито оказался куда сложнее, но и проще, чем был готов принять Уно. Нито старался — он хотел помочь: потому, что этим делом занимался Талуин Уно, потому, что ему льстило невероятно, что хозяин нуждается в его помощи, и просто чтобы утереть нос Дедрику, пусть тот об этом никогда не узнает. При этом он не понимал, когда в вопросах, с которыми Уно обращался к нему, звучали какие-то сложные термины. Впрочем, одно становилось ясно, чем дольше длился допрос: именно попытки поместить способность Нито в клетку привычных для Уно схем могли лишить Нито этой способности. Она была какой-то стихийной, направленной на определенного человека: Нито очень не желал, чтобы Дедрик появлялся слишком часто, возможно даже, мог каким-то особым чувством беспрерывно следить за происходящим вовне, чтобы не упустить его появления, при этом не осознавать этого до конца; и — хотя Уно переживал нечто вроде стыда, применяя такие описания — в отличие, от привычной магии, которую он представлял себе в качестве линий или потоков (точнее, она позволяла ему воспринимать себя именно так) способность Нито была скорее похожа на бесформенное облако, нечто вроде ауры, тускневшей, подобно свету от лампы, темнеющему, если заслонить его прозрачным, но обладающим самой крохотной толикой цвета стеклом. Талуин вернулся в спальню. Перед ее дверью он замер, слушая, как растворялись в воздухе три удара часов на Хрустальной башне, и отчего-то улыбнулся. Он стоял на верхнем уровне невероятно высокого города, выше даже, чем самый высокий пик самой мощной горной цепи, полного самых невероятных механических и магических ухищрений, расположенного в центре огромной, неоднородной, но одинаково восхитительной страны, покрытого пологом, опущенным всемогущими, мудрыми и терпеливыми Небесами, и за дверью его ждал человек, сама близость которого расцвечивала все вокруг яркими и сочными красками. Улегшись на кровать рядом с Дедриком, Талуин долго гладил его ладонь и непроизвольно старался дышать с ним в такт. Это умиротворяло и погружало в сон. Только когда он заснул, тело его обмякло. Талуин ощущал, как если бы дом был помещен в некое ничто, даже не парил — был неподвижен, потому что невозможно было определить, перемещается ли он, никаких иных предметов или отметок не существовало. И в доме был только Талуин, ни Нито, ни Дедрика не было. Он лежал на кровати — и при этом мог видеть сквозь стены: они сохранили свой цвет, став при этом прозрачными, как и все остальное вроде мебели. Сердце его почти не билось, дышать Талуин мог с большим трудом, а совсем отказаться от дыхания боялся, хотя и знал откуда-то, что там, где находится сейчас, нужды ни в чем таком не было. Он повернул голову влево: там стоял Финниан Артрир, очень постаревший, напряженный, раздираемый гневом, и оглядывался. Он не видел дома Талуина, не воспринимал ничего, кроме этого ничто, и при этом не мог сдержать страха — это чувство пахло отвратительно, смердяще, гнило, хотя ни нос, ни дыхание не восприняли бы его совершенно. А прямо перед Талуином стоял Финниан Артрир — примерно того возраста, как когда его приговорили к вечному заключению, то есть очень здоровых лет сорока на вид. И он внимательно следил за первым. Затем же повернул голову к Талуину и через мгновение оказался прямо в изножии кровати. По губам его скользнула сообщническая улыбка, и в глазах мелькнуло что-то озорное. Затем Артрир снова начал следить за тем, первым. Талуин мог дышать, и сердце его билось в унисон с Дедриковым. Грудь его что-то придавливало — Талуин во сне провел по ней рукой и оставил ее лежать там, поверх Дедриковой. Едва ли Дедрик видел такой же сон — вообще какой угодно, и Талуин Уно предпочел бы, чтобы Небеса по милости своей не допустили, чтобы этот сон — если это был обычный, придуманный отдыхающим и избавляющимся от дневного напряжения мозгом сон — был разделен с Дедриком. Едва ли много людей в Высоком городе переживали похожие видения: Ида Элирис наверняка, она давно уже могла спать отрывками, потому что ночью к ней слишком часто приходили погибшие или существующие немертвыми, но все же не умершие девочки, а с ней некая тень, создававшая те матрицы, или сама Ида стояла посреди этой матрицы в совсем крохотном защищенном пространстве и видела, как за его границами уничтожается все существующее; высшие жрецы тоже — но их видения были слишком неопределенными, совмещали в себе образы зрительные и словесные, иными словами, были пригодны для толкований и едва ли становились кошмарами. Куда сложнее приходилось Константу. Он многократно убеждался на собственной шкуре в опасности видений; Артрир во время их занятий настойчиво повторял ему, как важно умение управлять ими, и Констант учился делать это — не всегда успешно. Он не слишком удивился, когда стали приходить эти странные видения, убедительные до такой степени, что иногда, просыпаясь, Констант ощупывал себя, чтобы убедиться, что все его конечности по-прежнему при нем, что не вывалились внутренности и не сгнили глаза и волосы. Ему стало понятно, что это значит; Констант побывал в тронном зале — ближе всего к средоточию его власти, в алтарном зале храма — вместилище открываемого Небесами простым смертным могущества, потом рискнул погрузиться в состояние, в котором мысли становились действительностью, а действительность множилась и искажалась, оставаясь реальной. После этого он и смог отправить Уно записку, указывавшую на приблизительное нахождение преступника. Этого было куда меньше, чем Констант желал бы; гордость его уязвляла необходимость косвенно признавать это, но не сообщить Уно, в чем росла уверенность, Констант тоже не мог. По этой причине утреннее настроение у него было не самым радостным. Констант хмурился, раздраженно отмахивался от Ольрика, скрежетал зубами и избегал смотреть на парикмахеров и был почти груб с Эмираном за завтраком. Тот благодушно списал это на волнение перед обручением и в течение завтрака отвечал кротко и почтительно, а когда Констант смотрел в свою тарелку, ухмылялся понимающе, замечая краем глаза, что и слуги с трудом сдерживали улыбку. Чтобы немного развеяться, Констант отправился в сад. Авеника предпочитала отстраненно покровительствовать ему: она назначала садовников, могла даже присутствовать при обсуждении общих планов в их обустройстве, и ее куда больше заботило, чтобы в нем было побольше удобных и хорошо оснащенных павильонов; к удовлетворению работников, она не мешала им заниматься садом, до тех пор пока он радовал ее взгляд. Она, впрочем, предпочитала любоваться им из окна, даже когда ее свобода не была никак ограничена — всегда находились куда более интересные занятия в других местах. Теодора же полюбила сад — чаще всего ее можно было найти именно там. Благо, найти место поукромнее, чтобы написать несколько писем домой, поговорить с распорядителями праздников или просто послушать сплетни фрейлин не было сложно совершенно. Констант постоял немного у двери, вслушиваясь, спросил у садовника, где ему искать Теодору, и направился туда. К его удивлению, она была одна — почти. Теодора сидела на корточках и зачарованно любовалась розой. – Я никогда не видела таких пышных цветов, – призналась она, не спеша подниматься. Констант опустился на корточки рядом и сосредоточенно посмотрел на цветок. – Симпатичный, – согласился он. Теодора покосилась на него и усмехнулась. – Можно сказать и так. Сегодня чудесное утро, ваше величество. Мирное и солнечное, подозреваю. Констант неожиданно заробел. Он пожал плечами и посмотрел на цветок еще раз, в замешательстве обдумывая, какие еще комплименты ему можно сделать. В голову пришло похвалить окраску, пышность или что там еще. Спасла его Теодора: она положила руку поверх его руки и произнесла: – Мы решили немного развлечься, пока чай настаивается. Зельда неожиданно начала увлекаться цветами. Где-то там по распоряжению императрицы Авеники разбит чудесный участок с ранункулюсами, и Зельда уже которое утро воюет с ними. Констант озадачился, поднялся над кустом и огляделся в поисках Зельды Леанон, чтобы узнать, как именно происходит сражение. Теодора встала вслед за ним и взяла его за руку. – Пойдемте посмотрим? – предложила она. Констант благодарно посмотрел на нее — и не сводил взгляда до самого места, на котором обосновалась Зельда. Она сидела рядом с невысокой каменной стеной и сурово глядела перед собой. Она подняла голову на шаги, мрачно посмотрела на Константа, поморщилась и встала. Затем бросила блокнот на землю и отряхнула штаны. – Доброе утро, ваше величество, – буркнула она и даже наклонилась — неглубоко и тут же выпрямилась. – Или какое оно у вас. Взгляд ее опустился на руку Теодоры, которой та держала Константа. Тут же Зельда отвернулась и уставилась с самым надменным видом на бордюр с цветами. – Я рассказывала императору о твоем новом увлечении, – мелодично, почти напевно произнесла Теодора, безмятежно улыбаясь. Ее голос взволновал Константа совершенно неприличным образом, и он крепко сжал ее руку, тут же вспомнился и ослабил хватку. Зельда же услышала в голосе Теодоры нечто иное, а когда посмотрела, еще заметила недовольные искры в глазах. Так что она зло фыркнула и нагнулась, чтобы собрать отдельные листы и сложить их в альбом. – Его величество заинтересовался и желает посмотреть, чего ты достигла на этом поприще. Зельда тяжело вздохнула и продолжила складывать наброски. – Думаю, чай уже настоялся. Позволите ли вы рассчитывать на ваше общество, ваше величество? – невозмутимо продолжала Теодора, отпуская руку Константа. Тот повернулся к ней, покрываясь смущенным румянцем. – С огромным удовольствием, – ответил он, расплываясь в улыбке — потому что Теодора ободряюще улыбалась ему. Они пошли к беседке; Констант неожиданно вспомнил слишком многое из того, что ему рассказывали о саде не столько Авеника, сколько ее фрейлины, и с юношеской пылкостью начал вываливать на Теодору, что только всплывало в его голове. Он взмахивал руками, чтобы обратить ее внимание еще на тот островок и на тот; Теодора же неспешно кивала головой, иногда вставляла в его слова какое-то несущественное замечание. Рука ее успокаивающе поглаживала Зельду по спине. Зельда остановилась у беседки, Теодора вошла внутрь, следом за ней Констант. Она подошла к буфету, чтобы достать еще чашку и блюдце, и он тут же предложил помощь. Теодора заметила, что в чайнике мало воды для троих, и Констант тут же возжелал позаботиться об этом. За время этих хлопот настроение Зельды заметно улучшилось, она сделала несколько замечаний, которые вполне могли сойти за болезненные; Теодора лишь посмотрела на нее с неодобрением, а Констант едва ли обратил внимание. Он же оказался позже самым благодарным слушателем. Заключалась ли причина в том, что наброски Зельды были все же куда лучше, чем она сама их оценивала, или в том, что их показывала Константу Теодора, оставалось лишь догадываться. Констант возвращался в дворец заметно успокоенным. Он улыбнулся Эмирану вместо ответа на осторожный вопрос о ближайших планах, его хватило на добрых полчаса с мэтрессой Балори — а времени с ней, особенно связанного с грядущими празднествами, он избегал с впечатляющей изворотливостью. Сам же день был и оставался одним из многих, разве что обручение становилось все более неумолимым. После еще одного круга вопросов об ощущениях перед обручением в груди Константа снова заворочалось глухое раздражение. Совершенное странное ощущение: он находил Теодору исключительно приятным человеком, радовался встречам с ней, обожал получать письма — раньше им нужно было преодолевать многие сотни верст, теперь же не больше полутора коридоров, а они по-прежнему заражали его безднами тихой, простой и очень доброй радости, особенно потому, что оставались пухлыми и развлекали, как раньше, – любовался: ее внешность была в чем-то непривычна, женщины Вальдорана, те, которых Констант знал, по крайней мере, были высокого или среднего роста, стройны и сильны, с темными, часто жгуче-черными волосами и темными глазами, со смуглой кожей, иногда заметно темневшей, когда человек выбирался за пределы внутренних районов города — Теодора же была невысока, плотно сложена (простолюдина звали бы коренастым), с крупной грудью и задом, светлокожа и носила длинные русые волосы в косе, уложенной венцом вокруг головы, и ему трудно было сдержаться, чтобы не поправить локон за ухом, пялиться в декольте ее блузы слишком откровенно или коснуться нежной, бархатистой кожи на щеке. При этом сама мысль о союзе с ней — не телесном, ином, официальном, скрепленном в Храме, а затем внесенном в родовую книгу Эмираном — приводила Константа отчего-то в уныние, раздражение, иногда гнев. Он не особенно сердился на Авенику, которую вполне справедливо подозревал в невероятных усилиях по обустройству этого союза: в конце концов, ему следовало озаботиться этим, чем раньше, тем лучше — одного-единственного прямого наследника слишком мало, а некто из малого и незначительного, но расположенного в очень важном месте между двумя (или тремя, как посмотреть) беспокойными соседями, княжества куда лучше, чем наследница или дочь наследника из могущественного правящего дома. Констант вообще понимал куда яснее сейчас, чем вначале, когда был просто зол за ее самоуправство, что союз с Теодорой Ревадион может оказаться крайне выгодным, когда горячие головы в Левалии решат нарушить границы Вальдорана, или сможет оказаться дополнительным и очень существенным рычагом давления, когда послы Вальдорана будут вынуждены всерьез отговаривать тамошних правителей от этого необдуманного шага. При этом сама необходимость подчиниться чужой воле злила его неимоверно, и это чувство слишком сильно сказывалось на том, как Констант принимал Теодору. К трусливому удовлетворению Константа, окружающие расценивали его эмоции как знакомое и легко объяснимое волнение перед значительным, важным для него лично и для всей империи событием, а потому относились к неожиданно и неприлично резким ответам его на простые вопросы как к реакции смертельно больного человека, а потому спускали с рук. Кроме того, к этим, вполне объяснимым, в чем-то даже понятным ощущениям, человеческим, имеющим источником собственную природу Константа, примешивались иные. Все же жрецы Храма готовились к обручению не менее усердно. Изменились сценарии песнопений в алтарном зале, были подобраны другие молитвы для ведущих молитву – Семирогого или его заместителей, горели другие светильники, жрецы пока еще носили красные мантии поверх темных одежд, но уже готовы были их красные одежды и золотые мантии. Ощущение нового свершения было сильно, и даже в малых храмах и часовнях по всему Вальдорану, не только в Высоком городе, случалось разное: вспыхивали и горели ярче ожидаемого факелы, по алтарным камням пробегали искры или на считанные мгновения проступали письмена, а люди, приходившие в храмы, получали ответы на давние и считавшиеся неразрешимыми вопросы или, напротив, озадачивались всемеро против привычного. Разумеется, все это откликалось в тонком теле Константа самыми разными способами; даже Эмиран ощущал эти изменения, даже младшие Вальдоры — та же Нина Вальдери, к примеру. Констант не мог дать вразумительного ответа и на прямой, многократно повторенный вопрос Семирогого: какой обряд он желает — полный или нет. Иногда ему казалось, что этот союз должен остаться необременительной связью, возможно даже ограниченной во времени, пока в нем не будут рождены наследники; иногда же, особенно после встреч с Теодорой, Констант был готов на самый полный союз с кровной клятвой. Он пытался сослаться на волю Небес, но — в его случае жрецы были беспомощны, Небеса отказывались открывать им свою волю любым, даже самым призрачным способом. Констант тем более не мог сказать, знает ли он что-то в этом отношении. Не то чтобы Храм нуждался в этой подсказке: сценарии любых обрядов были жрецам замечательно известны и досконально изучены, так что любое движение воли Небес — или Константа — во время обручения будет подхвачено и развито наилучшим образом. Но все же следовало сообщить другим храмам, точно так же желавшим участвовать в этом обряде, чтобы они были готовы, к примеру; Шестирогая считала, что не мешало бы известить и центральные газеты, дать им самую слабую подсказку — это вдохновит подданных и поддержит успех празднеств. Более того, ее терзали другие газеты, из самых разных министерств к ней обращались, и в качестве приятельской услуги и в расчете на будущие любезности в отношении Храма она желала бы сделать это, а не могла. Этим утром, например, Констант, стоявший у окна и глядевший на цветший пышным цветом сад, пытался высмотреть в нем Теодору и Зельду и был почти готов отослать записку Семирогому с просьбой подготовить все к полному обряду и к неожиданной возможности ввести в алтарный зал и Теодору. Его удерживало одно: за обедом, на котором жаждала присутствовать мэтресса Балори с очередным бесконечным списком замечаний, он мог изменить свое мнение на противоположное. Констант сердился и на Авенику. Она активно участвовала в организации торжеств — Эмиран был недоволен, но когда Констант спросил, не желает ли он в таком случае сам заняться ими, отказался наотрез. Это было ожидаемо, Констант в качестве мелкой мести рассказал об этом Авенике, и она понимающе — торжествующе — улыбнулась. Но ее занимало многое иное, для нее значительно более важное: как уложить волосы под малый императорский венец, какую сорочку выбрать, как уговорить Константа одолжить ей тот набор драгоценностей, который Авеника желала ощутить на себе (ей ведь предстояло присутствовать на всех празднествах, и она хотела впечатлять, давать всем без исключения понять, что ее влияние не стало меньше, но и Теодору ей не было позволено затмить), кого приглашать на какие завтраки и обеды, как рассаживать гостей за праздничными ужинами, и так далее. Констант с его мелкими недоумениями вызывал у Авеники одно желание: отвесить ему оплеуху поувесистее, велеть взять себя в руки и отправить восвояси. Рядом с матерью он ощущал себя горьким сопляком, тем более Авеника охотно подпитывала в нем эти чувства, и при этом ее отношение к нему было отстраненным, почтительным, почти уважительным. Иногда, когда ее самообладание давало трещину, за ним можно было разглядеть и страх, особенно когда по дворцу усиленно бродили шепотки об очередном свидетельстве невиданного магического могущества Константа, или становились известны его решительные шаги, или когда сама Авеника сталкивалась с его магией. Констант привык к тому, что у Авеники очень редко находилось для него время; заглядывал больше, потому что желал показать двору, что уважает и чтит свою мать, а еще в надежде случайно стать свидетелем ситуации, которая бы подтвердила его подозрения: что у нее появился сердечный друг. Учитывая, что ее свобода была ограничена немногими комнатами, и мало кто встречался с ней без посторонних глаз, Констант без лишних сомнений подозревал кого-то из гвардейцев. Это соотносилось с его собственным опытом; это бы объяснило некую особенную удовлетворенность, томность и изредка несвойственное ей легкомысленное настроение. Еще же Констант неожиданно для себя успокаивался, просто стоя незамеченным у стены и наблюдая, как Авеника примеряет один наряд за другим, бранит фрейлин, парикмахеров, портных и обувщиков, с сосредоточенным видом прикладывает к себе драгоценности, просматривает записки и что угодно еще — и совершенно не обращает внимания, но и не гонит его прочь. Празднества начинались с утомительной, очень официальной процедуры подписания брачного договора. Это была важная, но все же не решающая часть обручения; без нее невозможно было перейти к обручению в храме, но и только лишь подписанный договор не считался вступившим в силу до тех пор, пока в Храме Семи Небес на голову Теодоры не будет возложен малый венец, а на ее и Константа запястьях не защелкнутся обручи. Подписание само по себе не должно было занять больше получаса, но ему предшествовали приемы для самых разных гостей — их одновременно организовывали, помимо прочего, Авеника и Эмиран; разумеется, совсем небольшую вечеринку собирали фрейлины для Теодоры, и Констант устраивал свою — или мэтресса Балори занималась ею по его поручению. Все это начиналось уже около полудня; дворец наполнился огромными толпами людей, на улицах перед ним собрались бесчисленные множества народа, которые радовались любой, самой мало-мальской новости о Константе и Теодоре. Когда появились первые рассказы о том, что Констант отправился к своей матери, и она благословляет его, толпы разразились ликующими возгласами, а через полчаса люди передавали листки с записанными на них словами Авеники и благодарностью Константа. Снова толпы ликовали, когда им начали сообщать о наряде Авеники и ее фрейлин — и ее слуги постарались на славу, художники, жаждавшие сделать несколько набросков для портретов, громогласно высказали ей свое восхищение. Авеника удовлетворенно улыбалась и совершенно не спешила напоминать им, что все восторги следует придержать для Теодоры. На площадях начались торжества, и некоторое время дворец и улицы жили собственными жизнями, немного уподобляясь друг другу, но никак не пересекаясь. Эмиран составлял список приглашенных таким образом, чтобы на празднества в его залах были приглашены все члены делегации. В первую очередь — чтобы не остался за пределами дворца Вальтгис Тиами. Он-то уже получил письмо с благодарностью и личной подписью Константа, и на этом можно было завершить выражение признательности; к сожалению, Эмиран ощущал потребность в его присутствии, и чем ближе оказывался Тиами, тем легче дышалось Эмирану. Уже давно не шло речи о том, чтобы продолжать поездку без него; Эмиран опустился даже так низко, чтобы приказать Линде внести Тиами в список хотя бы в третьем десятке. Более того, он прикидывал уже, что делать по завершении этого длительного, почти бесконечного тура. Заставить Хельму Брангон включить его в какую-нибудь из служб при дворцовой гвардии было бессмысленно: она не потерпела бы попыток навязать ей ненужного, с ее точки зрения человека, запросто могла бы устроить ему веселую жизнь. По большому же счету, нужды в нем для нее не было, внутри дворцовых уровней нужды в шифровальщике уровня Тиами просто не было. Всунуть его в какое-нибудь министерство — Эмиран не был уверен, что на Тиами не будут смотреть как на его шпиона. Будут, в общем-то, не так уж неправы. Разумеется, в числе приглашенных не могло не быть его близких друзей. И, разумеется, Сильван Тиэм не удержался от того, чтобы оглядеться, прищуриться, принюхаться и с многозначительным видом спросить: – Ты уже получил свою порцию писем сегодня? Лансельм словно ждал этих слов. Он тут же начал с озабоченным видом изучать содержимое своих карманов, а затем поднял на Эмирана нешуточно опечаленный взгляд: – Никаких посланий для тебя! Значит ли это, что праздник не состоится? – М-м-м, – протянул Тиэм, огляделся и окликнул пробегавшего мимо пажа: – Нет ли каких-то записок для принца Эмирана? – Желательно пахнущих мятой и перевязанных нежно-зелеными лентами, – уточнил Растан. Паж оскалился в улыбке, пытаясь скрыть растерянность, и опасливо посмотрел на Эмирана. Тот закатил глаза и счел нужным объяснить сбитому с толку юноше: – Осмелится кто всунуть приглашение куда-то там для меня… – Он томно воздел глаза к потолку. – Без разговоров несешь полковнику Брангон. Пусть она охотится за злоумышленником. Сильван неодобрительно поцокал языком, сунул пажу пару монет и отправил восвояси. – И в «Гобое» ничего не было. Неужели ты все же смог перетянуть роскошную Иду на твою сторону? Боюсь спрашивать, во что это тебе обошлось, – заметил он и самодовольно посмотрел на Эмирана. – В пару историй о твоих лосинах, – охотно сообщил ему Эмиран. Тиэм недовольно скривился. – Помилуй, скучнейшие истории! – воскликнул Лионель Адельхард. – Крой не менялся уже пять лет, кожа примерно столько же времени выделывается на четвертом круге. Тоска. – Отчего же. Люди, помогающие Сильвану избавляться от них или втискиваться, вполне могут заинтересовать Иду, – со страдальческим терпением объяснил Эмиран. К его облегчению, это замечание вызвало к жизни бурное обсуждение всего подряд: кожи, мастерских, кроя, моды и много чего еще. Эмиран мог ограничиваться редкими куцыми репликами, сам же оглядывал зал. Он обнаружил Вальтгиса Тиами у боковой двери рядом с огромным розовым кустом — кажется, Тиами проторчал там последние полчаса, почти не меняя положения и с тем же бокалом в руке. Эмиран, к собственному удивлению, пожелал, чтобы ему все же поднесли какую-нибудь записку в том же духе. Это ставило его в дурацкое положение. Это — было забавно. Тиами посмотрел на него, словно почувствовав, мысли о ком заполнили голову Эмирана. Между ними стояли, перемещались, говорили и смеялись десятки людей. Наверное, можно было безвозбранно обмениваться взглядами или улыбками: наверняка много кто решит, что внимание Эмирана обращено именно к нему, а Тиами в простоте своей не осмелится подумать, что взгляд Эмирана предназначен именно ему. К сожалению, трое друзей все же следили за ним и требовали участия в беседе. Все же тихое, радостное чувство — благодарность от возможности присутствовать почти на равных началах с остальными, явно чуждое, переживаемое Тиами, вернулось к Эмирану, чтобы вдохновлять до конца вечеринки. Вскоре пришло время идти в тронный зал. В нем уже стояли столы, а на них разложены для подписи листы с брачным договором. До этого уже были подписаны немало других соглашений, некоторые даже начали выполняться; все они, впрочем, предусматривали некие меры, если вдруг этот договор по каким бы то ни было причинам не будет подписан, иные даже сохраняли действительность и без него, и все же многие ждали, затаив дыхание: свершится ли? Струсит ли Констант, решит ли Теодора, что не желает приносить себя в жертву? Когда мэтресса Балори назвала имя Теодоры, Эмиран и многие в зале затаили дыхание. Теодора же направилась к подготовленному для нее стулу, и на лице ее не отражалось никаких волнений, только привычная безмятежность, и легкая, почти неуловимая улыбка. Она была одета в красное платье и пурпурную сорочку под ним, и на плечах ее лежала красная, расшитая золотом и драгоценными камнями мантия, подбитая бордовым шелком. Почти сразу же Балори стукнула посохом и провозгласила имя Константа со всеми титулами. Для малоподготовленных людей это звучало, как если бы их неторопливо заваливали тяжелые камни в огромном количестве; Эмиран не обращал на них никакого внимания — он пытался справиться с восхищением. Он не удержался, оглянулся: Тиами с восхищением следил за Константом и Теодорой. Если Констант и волновался, это никому не было заметно. Он подошел к Теодоре, дождался, пока она закончит поклон, и улыбнулся ей, что-то тихо сказал, в ответ на что Теодора согласно закивала, и указал на стул. Если бы они оба многократно репетировали свои действия, не получилось бы лучше, наверное. Теодора чуть повернула голову к Константу; тот осмотрел присутствовавших, и они низко поклонились ему. Когда выпрямились — он уже усаживался, и Теодора, дождавшись, когда он замрет, опустилась на стул. Затем им поднесли перья, поставили чернильницы — все многократно проверенное придворными и храмовыми магами, заколдованное от подделки и исчезновения, и Констант поставил свою подпись. Теодора — следом. Затем Балори переложила экземпляр Константа перед Теодорой и наоборот. Тут он замешкался, словно ждал чего-то. Он побледнел самую малость, плотнее сжал губы и медленно моргнул; Теодора словно почувствовала его колебания и посмотрела на него — она не должна была делать никаких действий прежде него. Констант повернулся к ней и слабо улыбнулся, словно обрел силы. Так что через полминуты мэтресса Балори громко сообщала присутствующим, что договор вступил в силу, и показывала оба экземпляра. Констант же протянул Теодоре руку, которую та с благодарностью пожала. Авеника облегченно переводила дух. Она не желала смотреть ни на кого из Левалии или Таниго, ей неожиданно стала тянуть плечи мантия и сдавливать голову корона и захотелось оказаться подальше от этого зала и от Константа, явно начинающего получать удовольствие от собственных игр. Куда же больше — пройти еще немного рядом с ним и чуть-чуть впереди. Поэтому Авеника сделала два шага вперед, привлекая к себе всеобщее внимание. Сработало: Констант посмотрел на нее, затем обернулся к Теодоре, и они вдвоем подошли к ней. Эмирана тоже поздравляли: с замечательным договором, к чьему составлению он приложил немало усилий, с пока-еще-будущей родственницей, проявляющей столько достоинства и такта, заслужившей расположение всех, а в первую очередь Авеники, и любовь многих и в первую очередь Константа. Он же вынужденно ограничивался сдержанными кивками. Говорить не получалось, потому что в горле застрял огромный комок слез, в носу першило и щипало глаза. Он бы рад взять себя в руки — он держал себя в руках, но сентиментальный Вальтгис Тиами умиленно глядел на Константа, то и дело обращавшегося к Теодоре, на нее, говорившей ему что-то умиротворяющее, и взволнованно шмыгал носом. Им предстояло еще одно, куда более важное испытание. Констант дождался, когда к нему подойдет Эмиран, и они отправились в храм. Теодора должна была последовать сразу же за ними, и сопровождать ее вызвалась, как ни странно, Авеника. Путь был долог и скучен; пробирайся поезд по улицам вокруг дворца, это едва ли было значительно сложнее. На Константа и прочих желали смотреть все; кто знает, какие выводы желали сделать зеваки, жаждали ли посмотреть, кто и как выглядит и во что одет, порадоваться за первую супружескую пару империи или просто не упустить возможность посмотреть на них на пути к алтарному залу, чтобы потом до последних дней своих хвастаться, что в числе последних видели их еще необрученными — в любом случае, Константа и Теодору окликали, кричали им благословения, хлопали в ладоши и даже рыдали. Около полуночи оба поезда — с Константом и Теодорой — прибыли в храм. У Константа наверняка была не одна возможность отправить Семирогому записку с чуть более точными распоряжениями, к сожалению, он сам не мог определиться. Усевшись в карету, он почти решился потребовать бумагу, чтобы нацарапать указание о подготовке к обычной, самой простой церемонии вроде той, которой обручали Ариана и Авенику, но почти сразу же вспоминал тепло ладоней Теодоры и ее улыбку и хотел написать нечто совершенно иное. В любом случае, у него все еще сохранялась возможность решиться на что-то, коль скоро неизбежность брака ощущалась все сильнее. Семирогий и все высшие жрецы ждали их. Эмиран направился было к Семирогому, но застыл: Констант стоял неподвижно и смотрел в пол. Жрецы молчали, обменивались недоуменными взглядами, но не говорили ничего. В этом огромном зале стояла невероятная, угнетающая тишина, которую стены храма едва ли знали. Не у одного Эмирана начали холодеть внутренности и покрываться ледяным потом ладони: как бы не решился Констант, не развернулся и вышел из храма, не объявил о том, что не желает подчиняться воле давно мертвых предков. Он мог, Эмиран был почти уверен в этом. К счастью, двери открылись и в них вошли Теодора и Авеника. Констант посмотрел на них. Затем пошел к Семирогому. Тот немигающе смотрел на него, пытаясь разобрать, что именно хочет Констант, чего ждет от него. Констант остановился на полпути и спросил: – Где венцы? Семирогий, а за ним остальные жрецы поклонились ему. Два Шестирогих пошли в сокровищницу, Эмиран взял шкатулку с браслетами. Вторую такую же несла Авеника, и руки ее сжимали углы шкатулку все сильнее; она смотрела то на жрецов, то на Эмирана, но подходила к Константу все ближе. Шестирогие вынесли два венца и застыли в изголовии алтаря. Констант снова опустил голову, затем, мрачно посмотрев на Семирогого, пошел внутрь. Авеника встала по левую руку от Теодоры, хотела было сказать что-то подбадривающее, но не осмелилась. Она напряженно следила за движениями в алтарном зале, пытаясь угадать, что происходит. Констант же подошел к Шестирогой и склонил голову. Она положила ему на голову венец, хотела было произнести обычную формулу благословения, но голос отказал ей. Факелы на стенах вспыхнули, загорелись ровным светом, на полу легли голубоватые блики, и алтарь начал из безжизненного черного камня превращаться в нечто иное. Два шестирогих, стоявших снаружи, начали песнопения — начальные их стихи были одинаковы, это потом уже, к третьему циклу начинались отличия: будет ли обряд полным, будет ли Теодора принята в род Вальдоров, останется ли в своем, потребуется ли от нее клятва и какая. Констант пошел к выходу, где остановился, пропуская жрецов со вторым обручем, и некая сила повлекла Эмирана к Теодоре. Он открыл шкатулку с обручами; Авеника беспокойно смотрела на него, на Константа, на Теодору, но понимала очень хорошо, что на подсказку рассчитывать не может. А обруч на голове Константа менялся, увеличивался, рос, выпускал шипы, и они впивались ему в кожу — Эмиран узнавал коронационный венец, хотя это был совершенно другой артефакт; факелы за его спиной горели все ярче, алтарь светился черным, и глаза Константа тоже наполнялись сверхъестественной синевой, из-за которой от испуга задрожали все, не только Авеника. Он взял другой венец и поднял его над головой Теодоры. – Вступишь в мой род? – спросил он. – Вступаю, – ответила Теодора. Констант опустил венец на ее голову. Она вздрогнула, словно боясь обжечься, тех же шипов, что у Константа, ослепляющего синего льда, как его глаза. Он же протянул ей руки. Теодора нерешительно повернулась к Авенике. Та замешкалась, но все же открыла шкатулку, и вскоре Теодора защелкнула на его запястьях браслеты. Эмиран уже стоял рядом с открытой шкатулкой, и Констант взял другую пару. Затем он сильно сжал плечи Теодоры и выдохнул. Она подняла руку и коснулась шипа на его венце, затем растерла кровь, выступившую на пальце. Констант осторожно взял ее руку и слизал кровь, затем отступил. Спроси жрецов, что именно они пели, никто бы не ответил. Спроси кто Эмирана — в растерянности развел бы руками. Авеника смотрела на Константа, не узнавая совершенно. Теодора задумчиво изучала кончик пальца, на котором не осталось ни крови, ни следов от укола. Констант же осторожно снял венец с ее головы, со своей и пошел в сокровищницу. Алтарь снова чернел. Эмиран не сдержался, перевел взгляд на Авенику. Она — почувствовала его взгляд, не иначе. Покосилась на него и подмигнула.