Стеклянный человек

*** Было тяжело. Действительно тяжело. Когда он не мог отвлечься, лавина мыслей и ощущений накрывала его плотным одеялом. Структурировать её не было никакой возможности и способа. Разделить на части и ответить на них — никак, этот монолит суетился, перебивал сам себя, наползал одним на другое, смешивался, будто задался целью превратить его в идиота. И ещё большую проблему создавали «непрошенные» мысли. Нет, даже не так — чужие мысли, что стреляли во мраке его головы пугающими сигнальными ракетами. Неожиданными и сильными. Однажды после душа его член встал, как он теперь любил делать к месту и не к месту. А Хакс с обескураживающей ясностью и прагматичностью подумал — а не отрезать ли его вообще? Мешается только, отвлекает. Зачем он ему? Всё равно больше не пригодится. И мысль эта была настолько пугающе жива и рациональна хотя бы потому что он не смог найти ни одного аргумента «против». Он действительно мог это сделать — и осознание этого шокировало. Возможно, лишь то, что об этом станет известно медикам, не давало совершить ему последнего шага. А ещё его мозг навязчиво муссировал, словно подцепив жвачку, особенно перед сном, — а что, если лечение полностью провалится? Вообще не сработает? Так, что не только не запустит в нём нужные процессы, но и сделает невозможным принятие поддерживающих лекарств. Ведь их нельзя принимать без удачной специальной подготовки? Точнее, всё с ним останется так, как было до. Хакс не спрашивал, во сколько врач оценивает положительный вариант исхода лечения. Если всё рухнет, он просто будет медленно умирать. Угасать, как свеча. Растворится, как кусочек соли в воде. Будет ли Рен по нему плакать? Или хотя бы печалиться — ещё больше, чем он печалился в любой обычный свой день, накрываясь саваном храбрости? И будет ли сам Хакс терзаться упущенными возможностями или же счастливо вспоминать о том, что у него получилось? Однако в этом умирании он всё же останется самим собой. Неплохая цена. Выбор так жесток: смерть полная или смерть его как личности. Никто не скажет, что лучше. Одно он знал точно: ему нужно было избавиться от всех этих мыслей, чтобы работать. Заострить ускользающее внимание. И банальная, привычная… человечная и трансцендентная одновременно — физическая боль отлично подойдёт. *** После нескольких дней с начала эксплуатации один из датападов сдох. Это было печально, но вполне предсказуемо и обыденно. Сохранённую информацию надо было срочно перезаписать на исправный, если она не пострадала, или восстановить носитель. Отправлять кого-то вместо себя и играть с ремонтниками в сломанный коммлинк он не собирался. Хакс спустился на техническую палубу сам, нашёл закуток главного инженера по подобным вопросам и вручил планшет. При беглом осмотре техник сказал, что, возможно, поломка не слишком серьёзна, и он починит его быстро. Хакс согласился остаться на десятиминутную диагностику. Он вышел из-за прозрачной перегородки и медленными шагами мерил наружный ангар. Генерал оглядывался, давая отдых глазам, долго смотревшим на голоэкраны в темноте. Под высоким потолком висели запахи лазеров, металлопластика, краски и сварки, а также резкие, надсадные, рычащие, стучащие — звуки непрерывной работы. Повсюду стояли баки с обломками отработанных технических материалов, подлежащих сортировке. Сновали рабочие и стажёры, бригадиры орали, дроиды тащили малые грузы, ездили тележки со всяким хламом (или деталями?) и ездили подъёмники — всё это, не пересекая разграничителей техпроцессов. Где-то вдалеке мерцали чёрные и серебристые хребты малых кораблей на текущем ремонте. «Финализатор» жил. В огороженном условном помещении, где инженер копался в его оборудовании, на одном из столов, забросанных проводами, датчиками и микросхемами, стояла корзина с поломанными деталями и осколками битых корпусов. Убедившись, что к нему обращён лишь бритый затылок, склонившийся над ремонтным кубом, Хакс повиновался внезапному порыву и подцепил обломок корпуса то ли коммлинка, то ли консоли, и быстро сунул в карман. Датапад вернули ему только к вечеру. Памятка: не забыть дать взбучку тем, кто проверяет присланное с заводов оборудование и пропускает подобный брак. *** Пожалуй, единственным человеком на корабле, способным определить, что с генералом что-то не так и виной тому вовсе не терапия (как бы он не отпирался и не отбрехивался), была капитан Фазма. Поэтому Хакс осознанно избегал её, чтобы не усугублять своё пограничное, шаткое состояние, не наткнуться на неудобный вопрос, что автоматически бросил бы его в бездну отчаяния и надолго выбил из колеи. Проверив её смены, он старался принимать пищу в то время, когда в столовой её оказаться не могло. Но и на старуху бывает проруха. Несмотря на график, они столкнулись. То ли Фазма припозднилась, то ли Хакс поторопился, итог один: она уселась за стол напротив него. — Вы так усердно работаете, что я вас в последнее время совсем не видела, — заметила она после приветствия. — Слышала, вы прижучили нескольких весьма опасных шпионов во внутренней и внешней сети, а также чисто случайно обнаружили пару недостач. Аналитикам сто лет такой улов и не снился, — она коротко хохотнула. — Вот что значит для вас в полной мере заняться делом, для которого вы рождены, верно? — Трудно сказать, для чего я рождён, — усмешка Хакса вышла слишком натянутой, и он уверен, Фазма это заметила. — У меня просто хорошо получается анализировать информацию и замечать некоторые детали. Плюс — появилось куча ненормированного свободного времени. — А как же запрет доктора на излишние нагрузки? И совет больше отдыхать? — Когда занимаешься чем-то приятным, вроде хобби, усилий тратится гораздо меньше. В любом случае, я делаю перерывы. Взгляд Фазмы был не самым подозрительным, и Хакс умудрился расслабиться. Возможно, потому, что это уже вошло в привычку — рядом с ней не было нужды напрягаться и ожидать каких-то подколов. И когда он хватанул стакан и слегка запрокинул его, чтобы выпить остатки сока, манжета, видимо, поднялась по запястью слишком высоко. Мелькнула полоска кожи и исчезла. С соседних столов уже ничего было не рассмотреть. Кому другому — вообще нет смысла туда пялиться и что-то замечать. А вот Фазма — заметила. И Хакс понял это только по тому, как изменилось её лицо. Следом, автоматически, когда он осознал свою ошибку, изменилось и его. Фазма перестала есть, остановившись буквально на середине жевка. Она всё ещё смотрела на его руку, уже аккуратно опустившуюся на стол, будто та была бомбой. Через несколько тягостных мгновений она собралась что-то сказать, и только после этого с досадой проглотила кусок, о котором забыла. — Это… я заметила… — начала она подбирать слова, которые не покажутся Хаксу обидными или обвиняющими. — Мне показалось, что там небольшая рана. Свежая царапина…, а рядом почти такая же, но уже подзажившая. Они расположены параллельно друг другу. Да, как лидер штурмовиков она должна была разбираться в характерах ран. Она всяких понавидалась, и по виду, наверное, могла определить, чем и как она была нанесена, хотя это и была больше прерогатива медицинских экспертов. Она сидела напротив и молчала, и ждала хоть каких-либо его объяснений. Ей было тревожно. Хакс знал, что он был единственным, за кого она стала бы переживать. Он ощутил странное, очень сильное чувство, накрывшее его подобно вибрации землетрясения, идущей из самых глубин и неотвратимо усиливающейся. Нечто похожее на внезапное осознание, с одной стороны горькое, а с другой — приятное. Ведь по сути Фазма ему была гораздо ближе, чем любой родственник. Самый близкий ему человек. Ближе нету. Он в который раз поразился силе человеческих взаимоотношений и привязанностей, на самом деле всегда присутствовавших в нём, оставаясь при этом незамеченными. Возможно, потому что действовали они совершенно избирательно. И эта внезапная рефлексия не вызвала в нём страха уязвимости. А наоборот, что-то сродни ощущению необъяснимой, нерациональной защищённости. В этом мире хоть кому-то есть до него дело. И дело это не касается службы или его способностей. — Ничего серьёзного, — ответил он Фазме. — А почему на них нет бакты, что свела бы их за пару часов? Мда. А вот этот вопрос был куда наблюдательнее, и от него отбрехаться было куда сложнее. Не заметил или забил, пусть само заживает — не прокатит. Он ведь каждый день ходит на главную процедуру в медицинский блок. Там его всего должны обмазать этой жижей, если что-то увидят. Только если бы он не запретил специально. Но он всё равно попробовал, придав лицу максимально спокойное и отстранённое выражение: — Нет нужды. Зачем её переводить по таким мелочам. — Хакс… Это не в твоём стиле, — всё также сверля его взглядом и наклонившись вперёд, тихо промолвила Фазма. Он ничего не ответил, избегая смотреть на неё. — Хакс, — в её голосе послышались лёгкие просящие нотки. Это не подействует. — Генерал Хакс, — а вот теперь это была уверенная чеканка капитана, смотрящего за всеми штурмовиками корабля и знающего всё о субординации. — Нам нужно поговорить. Лично и наедине. Хакс прикрыл глаза, справляясь с собой и внезапным страхом, пронзившим его желудок. Далеко не обо всём в своей жизни он готов был говорить. Даже с самыми близкими людьми, которые хотели как лучше. — Я не хочу, чтобы вы задавали неудобные вопросы, — признался он. И, посмотрев в её глаза, с ужасом убедился, что она поняла причину «почему». Ему будет слишком больно от этих выяснений. К открытым ранам прикасаться нельзя. Лишь когда они подживут, да и то слегка. — Я смогу защитить вас от чего бы то ни было, — твёрдо сказала капитан Фазма. — Но судить вас не буду. Хакс не понимал, отчего эти слова вдруг заставили градус его напряжения упасть до почти нормальной отметки. Ведь разве они отменяли то, что она хотела выяснить причину? — Мне нужно лишь знать, кому мстить в случае чего, — тихо добавила она, опустив взгляд на вилку, которую всё это время сжимала в кулаке. — Мстить? — удивился Хакс. — Вы же в курсе термина «убийство по неосторожности»? — Какое это имеет отношение…? — вопрос, не связанный вообще с обсуждаемой темой, сбил его с толку. — Фактически, человек не виноват в том, что его якобы безобидные действия привели к трагическим последствиям. Но по закону он виновен и должен отбывать наказание. Вот оно что. Хакс посерьёзнел и нахмурился. Едва слышные искры злости затлели в глубине. — Вы ошибаетесь, Фазма. И зря привели такой неподходящий пример. Он даже звучит оскорбительно. — Время покажет, — она отстранённо смотрела на его запястье. — Так что, я получу аудиенцию? Сегодня? Завтра? Хакс устало прикрыл веки и медленно кивнул, припоминая её смены, которые он уже успел выучить от и до. — Можно и сегодня. Не хочу откладывать… экзекуцию. *** — Так вот как это выглядит… — протянула она, с интересом оглядываясь по сторонам. — Слышала только рассказы очевидцев. Хакс предупреждающе выставил руку (Фазма наткнулась на неё животом), чтобы она не прошла дальше и не наступила ни на что. — Внимательнее. Смотри под ноги и иди только по проходам. — Куда? Действительно. Если до кресел и можно было добраться, то сами они были заняты документацией. Свободных поверхностей практически не осталось, кроме пола в освежителе и его постели. — Боюсь, присесть на что-либо, кроме кровати, не получится, — уведомил Хакс со вздохом, надеясь, что ей не послышится в его словах какой-нибудь ненужный намёк. — Кровать — это большое плоское кресло, — изрекла Фазма. — Веди. И добавила ему в спину, аккуратно шагая след в след и, естественно, не прекращая оглядываться: — Кстати, люди называют это «Храм истины». Или «Фабрика прижучивания». Хакс усмехнулся: — «Храм» звучит предпочтительнее. Фазма села на краешек постели, а потом забралась поглубже, подтянув длинные ноги. Составленные датапады выглядели хрупко и при этом угрожающе. — Пол — это лава, — пробормотала она. Хакс снял китель и подобрался к шкафу, чтобы повесить. Впрочем, кофта под ним тоже была с длинным рукавом. Он не дал Фазме ничего сказать, ни даже настроить «особо проницательный» режим взгляда. Нервным, почти злым движением задрал рукав до локтя, сунул ей руку. Раздражённо повернул внутренней стороной, потом повернул обратно на внешнюю. — Видишь? Видишь? Неглубокие царапины шли ровными параллельными линиями от запястья до локтя, просвечивая сквозь мелкие, почти незаметные золотистые волоски. С той стороны, где к коже подходили вены, кожа была идеально чистой. — Это для концентрации, — с гневным нажимом процедил Хакс, ожидая возражений. — Физические ощущения отрезвляют, а мне нужно много думать, иначе мы никогда их не найдём. — Ааа, понятно… — протянула Фазма, задумавшись. — Но от чего такого цепкого тебе приходится очищать разум, что иначе оно не проходит? Причём настолько часто очищать, что ясно — иначе концентрации тебе достигнуть не получается. А ведь раньше выходило усилием воли. Хакс скинул сапоги и забрался на кровать ближе к изголовью. Выпрямить спину и усесться гордо не удалось. Ему физически требовалось ссутулиться и расслабиться, переплести кисти вместе и сложить на коленях. Фазма развернулась к нему целиком. Хакс отчётливо почувствовал, насколько меньше её, но не испытал при этом никакой тревоги, как бывало в случаях с другими людьми, что оказывались физически его сильнее. Она вызывала скорее ощущение непривычной надёжности, а лицо её было строгим и умным. — Это Рен? — тихо и сосредоточенно спросила она, чуть напряжённо сведя брови. — Это всё из-за него? Что он сделал? — Не… — Хакс сбился и махнул рукой, быстро облизнув губы. — Он ничего не сделал. Это всё терапия. Другие не стали бы так реагировать. И я не стал бы, в иное время. Это преувеличенная реакция, так что, по здравому разумению, он совершенно ни при чём. — Что. Он. Сделал, — отчеканила Фазма, нахмурившись до состояния грозовой тучи. Самые тяжкие подозрения были у неё разве что не на лбу написаны. — Мы переспали, — обронил Хакс без всякого выражения. — Вы… что? — её глаза округлились от изумления, и на какое-то время она потеряла дар речи, пытаясь уложить у себя в голове информацию. Взлохматила свои белые короткие волосы и простонала: — О, Император… Потом, взяв себя в руки, снова встретилась с Хаксом взглядом: — И всё? Что произошло дальше? Твоя реакция, знаешь ли… — Потом всё закончилось, — просто произнёс Хакс. Он не мог рассказать поподробнее, язык не поворачивался. Фазме оставалось самой догадываться, что скрывалось за его словами. — Он много значил для тебя? — осторожно спросила она после паузы. — Трудно сказать… Да и не стоит в прошедшем времени. Он ведь не умер, — Хакс даже примерно не представлял, что на это можно ответить и как. — Наверное, стоит сформулировать так: я ничего не имел, но всё равно испытываю чувство потери. — Чувство потери… — повторила Фазма, закусывая ноготь на большом пальце. — Хакс, хочешь знать, что происходило с теми людьми, которых бросал Рен? — Полагаю что ничего. — Верно. А с теми, что бросали его? — То же самое. И тут внезапная мысль прошила его, будто молния. — Фазма, ты не можешь утверждать, кто кого бросил, даже если непосредственно спросишь участника. Кайло Рен может читать мысли и уйти от партнёра сам, предварительно, до того, как начнётся разлад. Поэтому… — Ты опять про него говоришь. И про его проблемы, — печально заметила Фазма. — А у него нет проблем, кроме разве что Верховного лидера Сноука. Дело не в том, как всё выглядит с его точки зрения или с «нормальной» точки зрения, как ты её называешь. Ко всем людям с единой меркой не подойдёшь. В истребителях система подстраивается под индивидуальный ритм сердца пилота, а не подстраивает пилота под среднеарифметический показатель. Неважно, как отреагировал на поступок Рена кто-то другой. Важно, как сильно отреагировал ты. Этим и определяется тяжесть его поступка. Урон, который он тебе нанёс, вытворив что-то якобы невинное или банальное. Он должен был знать и понимать последствия. Как раз потому, что, как ты выразился — он читает мысли и намерения. — Они его не касаются. Что ему ещё было делать? — Хакс повысил голос. — Оставаться тут против воли? Терпеть? Ради чего? Фазма опустила голову и помолчала. — Да, ты прав, не касаются. Но он всё равно виноват, раз есть такие последствия. Пусть даже ему за это ничего не будет. Скорее всего, он достаточно эгоистичен и беспечен, чтобы не подозревать, что ты испытываешь на самом деле. И недостаточно эмпатичен и умён, чтобы ещё тогда, на берегу, предсказать итоги своих поступков. Такие люди не способны вести за собой. Только нерассуждающе исполнять приказы. Жаль, что он так высоко забрался. Он всё разрушает, если им непосредственно не руководить. Он многое испытал, что вызывает уважение, и переживания могли бы сделать его лучше большинства, но не сделали. Это один из самых безнадёжных, несносных и нестабильных людей, которых я знаю. Плохой парень. От него стоит держаться на расстоянии, ибо чем ближе подходишь, тем больше гадости замечаешь. Жаль, я не сказала тебе раньше. Просто я и подумать не могла, что… — она поморщилась, и на лице её отобразилась гримаса сожаления и страдания. — Ох, просто это было невозможно предугадать. А я ведь так давно тебя знаю, но… не смогла. — Ты тут ни при чём. Ты не обязана приглядывать за взрослым и самостоятельным человеком, будто он стеклянная статуэтка, — покачал головой Хакс. — Но Рен не плохой человек, поверь мне. Он был предупредителен со мной и нежен. Может быть, он и форсировал события, но делал это весьма… деликатно. Просто жизнь сложилась так, мы не подходим друг другу. Ему слишком тяжело со мной, и в этом нет ничего удивительного. В его поступке нет ничего криминального, понимаешь? Ему что, себя заставлять? Глупости! Я переживу, это не бог весть что. — Я боюсь, Арми, что с тобой происходило бы то же самое, даже не будь у тебя терапии, — серьёзно замечает Фазма. — Со мной вечно что-то не в порядке. — С тобой всё в порядке, Арми. Это люди вокруг тупые и жестокие. — Глубокие комплексы, ответственная учёба и работа, низкое либидо, отсутствие достойных кандидатов. Я собрал просто криффов флеш-рояль! Если бы я мог быть другим, о, насколько легче бы мне жилось! — воскликнул он, скривившись. — Легче при этом жилось бы Республике и Сопротивлению, — проговорила она, и глаза её сверкнули серебром. — Намекаешь, что получить что-то можно лишь отказавшись от чего-либо? — бледно усмехнулся он. — Что я сделал свой окончательный выбор? Да я и сам в курсе, что не должен ничего больше хотеть от жизни. Лицо Фазмы почему-то исказилось настоящим отчаянием. Она машинально протянула к нему руки, преодолевая разделяющие их полметра, но тут же сбросила наваждение и вернула их обратно. — В жизни не существует ограничений на счастье, Арми, — тихо произнесла она. — Если ты талантлив в чём-то — это не запрет на твои желания чего-то большего, другого рода, дополнившего бы твою реальность. — Но всё равно… — пробормотал Хакс так же вполголоса, опасаясь, что тот его подведёт. — Это довольно печально. Я в любом случае не смогу это иметь. Рен никогда не возвращается. И он всё-таки опустил голову низко-низко и подался вперёд. Фазма протянула руки вновь и на этот раз коснулась его плеч. Возражений не последовало, да и лишних просьб не было нужно: они неловко подобрались друг к другу, сбив одеяло, и Фазма заключила его в объятия, положив подбородок на рыжую макушку. — Я его уже ненавижу, — сказала она. — Спорим — всё, что он для тебя делал, в итоге оборачивалось настоящим страданием, а он про это и не знал ничего и знать не хотел. Хакс соединил руки у неё на спине и пристроился щекой к ямке около ключицы. Он не мог самому себе объяснить, почему впервые за очень долгое время он ощутил, будто находится в безопасности — там, где всегда должен бы быть. Как будто… дома. В том настоящем «дома», которого он почти не помнил. Не в холодном, бездушном, немом доме, где жил его отец. Он был немым даже тогда, когда там обитала его мать. То позабытое «дома» — было в её женских объятиях. — Я хочу, чтобы ты уважал себя, — проникновенно, слегка дрожащим от обуревающих эмоций голосом, шептала ему Фазма. — Ты самый главный человек в своей жизни, а вовсе не он, какой-то лохматый бесстыжий рыцарь с бугра. Ты самый лучший генерал из всех, а он посмел поиграться с тобой, как с собачкой. Пусть разорвут его все демоны бездны! — последнюю фразу она прошипела, как разъярённая фурия. Хакс приказал себе не расклеиваться до последней степени и изо всех сил проглатывал комок в горле, по ощущению больше похожий на комок острых лезвий. Фазма так добра к нему, когда он оказался тут, на дне, никому не нужный со своими игрушечными проблемами. А она восприняла их всерьёз. Она помогала ему, потому что он был её другом. Но, боги, точно другом?! Он же не перепутал? Что, если с ней всё так же, как с ним и Реном, а он… — Ты же не… — чуть дёрнулся Хакс, но договорить ему не дали и придержали сильнее. — Всё в порядке. Ты для меня как младший брат. Он погиб давным-давно. Был таким же умным, но ужасно много болел. А у нас не было денег, и я не успела заработать их, — она глубоко вздохнула. — Сейчас деньги есть, но нет брата. — Сожалею. — Так устроен мир. И после долгой паузы промолвила: — У тебя есть толстая броня и опыт, без сомнений. Обычными способами хрен пробьешь. Но Рен проник под броню, как ядовитый стилет, и ранил. От такого нет у тебя защиты и иммунитета. В этом месте твоей души стояла лишь заглушка. И если её убрать, то едва тронь иглой — польётся кровь. Что Рен и сделал. Сейчас на этом месте вырастет новая кожа, прочная и хорошая. Она затвердеет и тоже станет частью твоей брони. И тогда не останется ни единого зазора, в который мог бы ударить враг. Знаешь, что говорила мне мама, когда я была подростком? Естественно, откуда бы ему быть в курсе такого? Но Хакс улыбнулся ей в шею и промолвил: — Нет, не знаю. — Она предупреждала меня. «Фазма, ни один мужчина никогда не станет делать что-то ради любви в ущерб собственного комфорта. Любовь для него — это хорошее настроение, сон до обеда, вкусная еда, секс и чтобы весело проходили дни, без напряга. Твоя любовь — это всё это организовать и не сдохнуть от усталости и болячек, вызванных длительной жизнью в условиях загнанной лошади. Это всё, что нужно знать романтическим особям про любовь и мужчин». И, вероятно, некоторым романтичным мальчикам, которым нравятся мужчины. Они уходят, когда ты перестаёшь быть «удобным». И это лучший вариант, потому что означает — не стали тратить силы на то, чтобы прогнуть и довести до этого «удобства». — Думаешь, Рен сделал всё по этой причине? — прошептал Хакс. Ему вовсе не было тревожно от её слов. — Он просто дурак. Хакс прикрыл глаза, с лёгким удивлением подмечая, как к нему впервые за эту бесконечную, тягостную смену суток подкрадывается настоящая, здоровая дрёма. И поддаться ей сейчас показалось ему не такой уж плохой идеей. Во тьме объятого бурей моря, терзающего одинокий парусник, прерывисто замерцал маяк.