Стеклянный человек

*** За всё время изучения информации, предоставленной разведкой, Хакс понял, что ключ к местоположению Сопротивления был лишь в одном месте: в отчётах убитых на Гвендалин-Клуисса разведчиков. Людей обнаружили и устранили до того, как они успели передать послание. Или даже до того, как они поняли, что напали на след. Некоторые файлы, переправленные ими в Первый Орден, либо были пусты, либо удалены вражеским шпионом. И, судя по сообщению от аналитиков, из головы предателя Ксоре Левита местонахождение базы Сопротивления извлечь не удалось. Просто потому что он действительно не знал. По координатам связи, которые использовал предатель и которые являлись единственной зацепкой, никого уже было не найти. Связные исчезли, уничтожив оборудование. Всё, что осталось — мертвые тела на кишащей всеми расами планете-порту. Умеют ли мертвецы говорить? Хаксу придётся это выяснить. Ожидая новостей, он едва не умер от безделья и скуки, от собственных едких мыслей, с которыми и минуты нельзя было находиться наедине. Но, наконец, полковник Тотхен связался с ним и отрапортовал: — Генерал, через полчаса вам занесут документы по делу на Гвендалин-Клуисса. Добывать их теперь довольно непросто и небыстро. — Понимаю. Спасибо, полковник. Надеюсь, это не стоило чьей-то жизни. Тотхен загадочно улыбнулся, вытянув тонкие губы в струнку, и отключил звонок. Хакс подумал, какую часть планшетов можно было уже уносить. Какое направление и сектор космоса он проверил до такой степени, что полностью избавился от подозрений? Выбрав угол, отделённый от центра комнаты консолью, он сам собрал уже ненужные датапады и сложил стопкой у выхода. — Не стирайте их, они могут ещё пригодиться, — наказал Хакс аналитикам. — Просто для них уже нет места. Чувствуя лёгкую головную боль, Хакс положил подушку на пол перед включёнными голоэкранами, уселся на неё и принялся листать отчёты расследования, как в формате голозаписи, так и в текстовой. Картинки и буквы мелькали, превращаясь в бессмысленную череду взлётно-посадочных огней, в бесконечные поля индикаторов каких-то загадочных, огромных стенных консолей. Нет, Хакса вовсе не клонило в сон, и глаза его не слипались, заставляя зрение плыть. Он снова не мог понять, почему не получается сосредоточиться, хотя он и прилагает к этому все силы. В глубинах разума подняла голову затаившаяся тревога — сначала как лёгкая утренняя дрожь на кончиках пальцев. Попытки были тщетны, часы неумолимо отсчитывали впустую потраченное время. В сознание не проникло ни единой строчки. Тревога разрослась, выползла, окрепла, привычно охватила всё тело и душу плотными, неразрывными путами. Привела за собой отчаяние. Отчаяние открыло шлюзы. Хакс с полувскриком вскочил на ноги. Он игнорировал мысли, что поползли из трещин хрустнувшего самоконтроля, пробились через изрешечённую стену цензуры прямиком в сознание. И тут уже не поможет заткнуть ладонями уши. Мысли несли ощущения, картинки, запахи, прошлое, мечты о будущем, сожаления, упущенные возможности и варианты, которые, может быть, привели бы его к чему-то прекрасному, а не к капельнице, таблеткам и тошноте. Кожа горела, будто её нещадно отшлифовал холодный песчаный ветер. Горела душа, а подушечки пальцев были белее снега и такие же на ощупь — неживые и хрупкие. Ему никто не мог помочь. Хакс, пошатываясь, добрался до освежителя. Он будто летел в корабле без пилота — без управления и направления, лишь бешеная скорость и скачки. Его чувства летели и всё никак не могли насытиться скоростью. Они разрушали всё, по чему проходились в нём. Их нельзя было остановить и задержать, заставить заткнуться, кроме как… Хакс упал задницей на пол, сгорбленная спина проскользила по твёрдой переборке. Непослушные, как белые птицы, руки отыскали в шкафчике под раковиной серебристый обломок пластика. По форме он был близок к треугольнику, где напротив наиболее острого угла была скруглённая и утолщённая сторона. А ещё одна из сторон была отколота так удачно, что её не надо было ни затачивать, ни намеренно тупить. Он не хотел разрезать своё мясо до кости. Он не хотел даже разрезать эпидермис полностью, чтоб он разошёлся, обнажив желтую от сукровицы, тонкую прослойку подкожного жира. Он резал, чтобы увидеть, как выступает бисеринками кровь из крохотных порезов. Он резал, чтобы почувствовать боль, которая продерёт каждый его нерв и очистит его. Он выбрал место между уже существующими ржаво-красными полосками на предплечье и провёл обломком. Волоски, попадающие под лезвие, немного мешались, но это не имело особого значения. Он тщательно регулировал силу нажатия, задыхаясь и чуть морщась от первых вспышек боли. Надо было немного потерпеть. Он проводил обломком по одному и тому же месту до тех пор, пока кожа не поддалась и не показалась кровь. Разрезав так, чтоб верхние капилляры наводнили алым выдавленную тонкую полоску, Хакс остановился и перевёл дух. Нужна вторая? Или сегодня хватит всего одной? Он прислушался к себе: фантомная, разрозненная боль внутри притупилась, но не исчезла совсем. Она по-прежнему была мучительна и невыносима. А если её не задавить до конца, она очень быстро вернёт себе утраченные позиции. Ему пришлось сделать ещё две длинные раны, причём место для последней он нашёл лишь на бедре. Боль разлилась по телу, как бальзам. Яд вылился из тела вслед за крупными каплями крови. И мир, наконец, затих. Остановился. Замерли светила в зените, прекратили своё вращение звёзды и планеты. Галактики замерли в пустоте, прекратив нестись в извечное никуда Вселенной. Двигатель «Финализатора» застыл в промежутке между двумя последовательными тактами аннигиляциями. Вот он — покой. Тишина. Хакс, наконец, с облегчением выдохнул полной грудью. Прежде стиснутые спазмом, страхом и паникой, собственные рёбра его душили, не желающие распрямляться. А теперь они разогнулись легко, как по волшебству. Это походило на ингалятор, брызнувший в горло задыхающегося астматика и заставивший приступ отступить. Подаривший ему жизнь. Снова. Он почувствовал себя очистившимся, но вовсе не опустошённым. Он ощутил себя пробуждённым от долгого сна, трезвым, бодрым, рассудительным и мыслящим. Иным. Настоящим. Хакс ополоснул лицо, пригладил перед зеркалом волосы. И, ни о чём ни думая и ни о чём не сожалея, подошёл к включённым экранам с информацией по расследованию и начал читать. Это был доходный дом в районе космопорта. Постоянных обитателей в нём обреталось мало, да и временных постояльцев в ту пору почти не было, в связи с отсутствием больших кораблей на длительном ремонте и постое. Весьма удачно для преступника. Жительница дома поднималась на крышу, чтобы снять высохшее бельё, и увидела, что дверь в квартиру на последнем этаже распахнута настежь. Она не стала заходить и сразу же позвонила в охранную фирму. Хакс подозревал, что так образно сформулировано обращение к местному мафиозному клану, покрывавшему этот район. А мафия в свою очередь передала дело официальным представителям закона. Вероятно, именно благодаря этой связи, через «охранную фирму», отделу изыскателей и удалось заполучить информацию о деле. Жительница помнила, что вешала бельё вчера вечером, но утром прошёл дождь, и она решила подняться за ним только после полудня, когда оно снова высохло. Больше по этой лестнице (исходя из опросов), за указанный промежуток времени никто не поднимался. Жертвы пропали тоже вечером (очевидцев похищения не обнаружено, данных с уличных камер пока нет). Судя по температуре тел и трупному окоченению, убийство было совершено незадолго до рассвета, когда жильцы глубоко спят и неосторожный шум вряд ли разбудит кого-то. Особенно через пять перекрытий. Злополучная квартира не была сдана в аренду, замок выпаяли из полотна выстрелом из бластера. Фотографии и некоторые голографии прилагались. Маленькая кухня (чиста, нетронута, необитаема), санузел с душевой (крохотные брызги на стекле над раковиной, на кране нет следов пыли, на душевом кране — пыль). И одна небольшая жилая комната, в которой и обнаружены тела. Семеро: четверо мужчин, три женщины. Они лежали посреди настоящего беспорядка: опрокинуты стулья, стол, что-то из мелочи упало на пол, ковры сдвинуты, настенные полки на месте. Это не было похоже на следы борьбы. Хакс сверился с отчётами судмедэкспертов. Четверо погибло от выстрела в грудную клетку или в верхнюю часть тела (два мужчины, две женщины). Официальная причина смерти — болевой шок, внутреннее кровотечение, повреждение внутренних органов. Длительность смерти: от пяти минут до получаса. Трое погибли от яда: в челюстях их обнаружены раскушенные зубные ампулы с остатками вещества. Очевидное массовое самоубийство. Длительность смерти: от минуты до десяти. Хакс давным-давно позаботился, чтобы ни по виду ампулы, ни по способу пломбировки, ни по химическому составу невозможно было бы догадаться, кто её сделал. Прямого указания на Первый Орден тут нет. Тем более, многие государства и расы шпионят друг за другом и используют аналогичные смертельные способы сохранения данных. Да, причины гибели и их распределение между убитыми были занятны. Но ещё более загадочны были позы, в которых трупы окостенели. И то, что они делали до того, как окончательно потеряли сознание. Людей словно раскидало в разные стороны, повернуло то так, то сяк, согнуло произвольно в суставах руки-ноги-шею-позвоночник. Кто-то явно полз от места, где получил выстрел, но не в сторону выхода. И не к окну. Не за помощью. Кто-то лежал, выпрямившись, на животе. Кто-то — согнувшись и улёгшись на свою руку. Кто-то дополз и сунулся в промежуток между шкафом и полом. Словно они все дружно сошли с ума. А ведь многие из них определённо было свидетелями смерти своих коллег. И ждали собственной? Или их криков попросту никто не услышал? Или они не могли кричать вообще, никто из них? Или не стали? Преступники наблюдали за ними, пока они гибли? Кстати, о преступниках. На запястьях и лодыжках всех жертв найдены следы от грубых верёвок и «ретушера». Судя по интенсивности отметин, люди были связаны от трёх часов до пяти. Убийцы сняли верёвки (получается, с агонизирующих тел) и забрали их с собой. Отпечатков пальцев и волос они не оставили нигде. И те места, которых касались, сбрызнули «ретушером», разлагающим ДНК. Вероятно, верёвки они обработать не смогли или же те сами по себе являлись доказательством. Связей между жертвами, связи с местными бандами или долгами — не обнаружено (естественно!) Поэтому в графе «предполагаемый тип подозреваемого» было записано: группа маньяков (предп. не люди), основание — расовая нетерпимость. Хакс ещё раз пролистал все заметки и бесцельные опросы свидетелей и родственников, которые, как один, не видели и не слышали ничего подозрительного. И принялся строчить запрос в отдел изысканий, не стараясь придерживаться официального стиля. Ему было не до этого. Он стремился успеть занести в датапад все догадки, которые его посетили, до того, как из ниоткуда возникнет белый шум и поглотит их. А появлялся он непредсказуемо. «Проверить химический состав микрочастиц верёвок (если ещё не догадались до этого). Проверить состав капель на стекле в ванной (возможно прямое обнаружение ДНК). Есть ли на телах и одежде следы «ретушера» ещё где-то, кроме запястий и лодыжек? Какие образцы ДНК вообще найдены на них? Сколько из образцов не принадлежит жителям порта или гостям порта, которые находились в тот момент на планете? Есть ли образцы вне каталога? Перечень вылетов кораблей (вообще всех, совершённых из этого порта, хоть в соседний город, хоть в космос) от тех пор до сего дня. Проверить по камерам, не отправились ли все жертвы прямо по окончанию работы в то место, где были впоследствии убиты. При отслеживании предположить, что они использовали прямой кратчайший маршрут, не сообразуясь с ценой и способом поездки. МРТ мозга всех погибших. Тончайшие срезы, на которые только способен прибор. Что ищем: повреждения. Есть ли, какого характера, чем могли быть вызваны по теории врачей, у всех ли жертв различные или есть повторяющиеся. Если повторяются, у кого с кем. Полная, подробнейшая голограмма места преступления с телами. Интерактивная. Вся квартира. В каких позах обнаружены предметы и трупы до перемещения в морг — это главное. Голограммы мест проживания убитых — тоже подробные. Чтоб корешки книг видны были и узор на занавесках. Досье на каждого из семьи, которые они завели на планете. Опросить местных детей, не играл ли кто в тот момент на крыше и не видел ли выбегающих из здания людей или представителей иных рас». Всё. Он снова свободен на несколько дней, пока не получит результаты. Хакс не знал точно, какое ружьё из всех заряженных выстрелит, но ему пока что не хватало данных, чтобы подтвердить или опровергнуть свою теорию. Он ещё раз посмотрел на изображение одной женщины, лежащей на животе. Одна рука вытянута вверх, над головой, другая прижата телом к полу. Длинные и спутанные, рыжие волосы закрывали лицо. Позы у всех жертв были неестественными, но глаз Хакса зацепился именно за неё. Он что-то почувствовал. Он пристально разглядывал голографию мёртвой женщины несколько минут, одновременно прислушиваясь к себе и пытаясь понять, что же шепчет ему интуиция. Это яркое платье, это смуглое круглое лицо, всё это кого-то упорно напоминало ему… И вдруг… он понял. И вспомнил то, что не хотел бы вспоминать в текущем состоянии. Кровь резко отхлынула от лица, уголки губ опустились, будто их дёрнули за ниточки. Хакс посмотрел на часы, горящие на консоли. Он пытался осознать цифры, но вспомнил, что теперь они практически ничего не значат. Поднялся и впервые за неизвестно уже какую тучу дней включил свет в каюте на норму и погасил экраны датападов. Из отсека спальни выбрел меддроид, заподозривший неладное. Или сейчас что-то по расписанию? — Пусть обед и ужин принесут сюда, — твёрдо приказал Хакс. — Не хочу сегодня никуда выходить. — Как пожелаете. Хакс вгляделся в чёрные окуляры, чуть склонив голову набок. Дроид пропустил приветствие и обращение. Возможно, они уже здоровались с утра, он не помнил. Впрочем, сейчас ему совершенно не хотелось копаться в электронных внутренностях. Он уже физически не в состоянии переключиться. Чёртовы препараты для разжижения мозгов не позволяют ему затормозить, когда его заносит, будто неисправный спидер на крутой трассе. Всё, что он мог сделать — отключить звук на консоли, уйти в освежитель и запереть за собой дверь. Ему тогда было восемь лет. Он не помнил многое из того периода, все эти детали, которые довольно трудно зафиксировать ребёнку. Например, как именно назывались эти праздники аборигенов Арканиса, в честь кого они проходили и что символизировали. Но он знал язык, на котором были песни, хоть и не всегда понимал их запутанный смысл. Мать всегда брала его с собой. Это ведь был её народ и её праздники. Отец это ненавидел. Раскрашенные лица и сложные маски, чучела, помосты и ленты, музыка и танцы. Это не было пустым весельем ради криков и выпивки, или же совокуплений. Аборигены славили древние силы — богов, природы, космоса, звёзд… может даже той Силы, что пронизывает всё живое. Это всё имело значение. Имело смысл, через внешнее к внутреннему. От созерцания к покою. Ему очень нравились праздники тогда. Он убегал с матерью из дома, они забирали от знакомых тайком сделанные украшения, костюмы и краски, и шли. Она дала в тот день ему маленький барабан, на деревянный цилиндр которого была натянута настоящая кожа, а по периметру его обрамляли бисерные нитки. Пожалуй, этот день остался в его памяти как последний, когда он был по-настоящему, целиком счастлив. Один день разделил жизнь на до и после. Отделил счастье от реальности. Даже гибель системы Хосниан не была… столь беззаботной и приятной. Если бы он не изменился тогда, вырос как есть… был ли он менее эффективным? Нет. Он был бы ещё более эффективным. Без этой неподъёмной тяжести на сердце и тысячи обетов молчания ему было бы проще принимать решения с чётко просчитанными последствиями. Энергия била бы из него ключом. Он был бы воплощённым огнём. «Старкиллер» бы не взорвали. Возможно, у него бы не развилась эта хроническая болезнь. А Рен, восхищённый его гением, сам пришёл бы к нему на порог. Хакс не помнил в точности тот карнавал, он наложился на тысячу других, предыдущих. В сознании остались кирпично-красные тотемы из коры и глины, цветные узорчатые ткани, запахи благовоний, угля и еды. Жёлтые пятна настоящего огня в подвесных светильниках. И ночное небо, всё в звездах. Господи, как же ему было легко и хорошо! Он не был один. И не был «другим», а своим. Ведь там все были разными и непохожими друг на друга. Мать иногда придерживала его за руку, когда надо было проскользнуть через плотную толпу. Кажется, Хакс никогда не терялся, даже если где-то задерживался или уходил. Через некоторое время либо она, либо он, либо они вместе — обязательно находили друг друга сами, без усилий. Сейчас, оглядываясь назад, Хакс подозревал, что у его матери концентрация мидихлориан в крови было чуть выше нормы. Вместо стандарта в две с половиной тысячи там было, скажем, восемь или десять тысяч. Так она его находила и всегда ощущала. Сам он, конечно, не имел никаких подобных способностей. У него был только его разум. Они вернулись в дом за полночь, смеясь, пропахшие курениями, жареным мясом и пряностями. На пороге их уже ждал отец. Хакс называл то его лицо «демоническая маска». Оно становилось схематичное, застывшее, выражавшее стандартную эмоцию гнева. Такие не меняющиеся гневные лица носили актёры в театре, играющие злых духов. Только в глазах Брендола были ещё недовольство и презрение, ненависть. И это театральные реквизиты передать не могли. Когда Хакс видел эту маску, он боялся не за себя. Гнев, направленный против него самого, он переживал проще, сопротивляясь, злясь, переходя в глухую оборону, пытаясь дать отпор или выкрутиться. Отделаться, как обычно, сломанным носом, синяками, кровью. Ведь и сейчас он совершенно не боялся Сноука, его огромного сухого лица, когда тот кричал на него. Сложнее было, когда ярость обрушивалась на другого. Ни защитить, ни отвести. А ещё если эта ярость — косвенно из-за него… Наверное, мать не хотела бы, чтобы он видел происходящее в тот день. Но и не хотела бы, чтобы он был обманут. И Хакс сам предпочитал знание незнанию, даже если правда — сплошная боль. Он спрятался. Помнил, что наблюдал из какого-то «безопасного» укрытия. То ли сидел в углу, спрятавшись за столом и нагромождением коробок, то ли в шкафу. Он боялся спрашивать после у отца, знал ли тот, что он смотрит. И не спросил, а теперь уже и не узнает. В тот момент он весь был обращён вовне. Разговор нельзя было воспроизвести дословно, но каждый скандал сводился примерно к одному и тому же. Голоса, как звуки расстроенных музыкальных инструментов, отдавались в голове. Альт и рокочущий духовой бас, железная искривлённая труба. Всё всегда начиналось примерно одинаково, меняясь лишь в деталях. — Что я говорил по поводу ваших шабашей? Не смей таскать на них моего сына! — Это обычаи моего народа, в них ничего плохого нет. Что такого, если Арми увидит радостных людей в костюмах? — Неблагодарная тварь, не тебе это решать! Забыла, кто дал тебе крышу над головой? — Я здесь лишь потому, что ты не отдашь мне его ни за что, всё равно выследишь, если сбежим. И чёрт его знает, что именно в тот раз пошло не так. Почему всё закончилось не так, как обычно. Брендол не был пьян, а Лау возражала и чуть пригибалась для прыжка в сторону с линии его атаки, точно лесной зверь. — Лучше бы взял няньку с самого начала, — прошипел отец со знакомым злым сожалением. — Чем терпеть твои выходки. Ты ведь его и своему языку научила. Я запрещал, но в итоге смирился. На нём достаточно просто не болтать в приличных обществах. Но ты пошла дальше! Между ними был стол или ещё какая иная преграда. Что-то белое и деревянное, что сложно было отпихнуть с дороги или перепрыгнуть. Лау использовала его для защиты. Когда Брендол делал попытки его обойти, она двигалась соответствующе. Его это раздражало. А если бы он отвлёкся, чтобы добыть какое-нибудь оружие, она бы сбежала из особняка или бы заперлась на чердаке. Брендол положил руку в задний карман тёмно-синих брюк, проверил там что-то и вынул руку обратно. Почему Хакс помнил цвета, а не форму? Оранжевый и жёлтый туники и широкой накидки матери, фиолетовые перья в её распушенных от движения волосах. Возможно, всё расплывалось у него перед глазами от слёз. Но он этого уже не помнил. — Все эти блядские песни, пляски, бабские наряды на мужиках, перья и травяные юбки — ты целью задалась моего сына в пидора превратить? — напирал отец, повышая голос и снова исподволь пытаясь подобраться к ней, собираясь загнать в угол комнаты. — Чтобы он тоже эти тряпки носил и подпевал, тряся жопой перед глиняными статуями? Он рожден, чтобы править галактикой, а не в барабаны бить и ложиться под своих братьев-сектантов, почитая какого-нибудь бога дождя. — Сколько же дерьма у тебя на уме… — выплюнула она, сдвинув брови на переносице. — А выбор ты Армитажу не хочешь дать? Чего он сам хочет? Она кралась в сторону, метая короткие взгляды по сторонам. Пути отступления? Какое-либо оружие? Её руки были приподняты на уровень груди, пальцы напряжены и согнуты, как когти. Их было достаточно, чтобы вспороть человеческую кожу, но недостаточно, чтобы отпугнуть болью военного. — Ты из него робота делаешь, ты его совсем не знаешь, не говоришь с ним! — взмолилась Лау. — А если и говоришь, он слово лишнее вымолвить боится, вдруг скажет не то, и ты взбесишься. Он дрожит, когда ты подходишь, ты разве не видишь? Он как пленник под прицелом твоих глаз. Брендол пихнул на неё стол. Она успела отскочить, чтобы столешница не ударила по бёдрам, но шаг назад фактически заключил её в закуток между шифоньерами. Быстро пробежать мимо них в случае чего стало гораздо сложнее. Она попробовала толкнуть стол обратно, но отец был готов и удержал его. — Как раз потому, что я его люблю, я должен устранить тебя из его жизни, — произнёс он на удивление спокойно, хотя мгновения назад кипел он негодования. — Сама-то выбор дала? Обрядила его в цветастые шмотки и петь песни заставила? Ты хочешь бабу из него сделать? — Ты ему не отец, а тюремщик. Он тебя не любит, а боится! Брендол схватился за край и перевернул стол. Хакс зажмурился от резкого грохота, будто пробравшего до самых костей. — Не трогай! Убью! — закричала Лау так громко и грозно, как только могла. Хакс услышал шлепки и удары, опять падала и передвигалась сражающимися мебель. Он приоткрыл глаза и увидел сцену, что сохранилась подобно стоп-кадру в его памяти. Побагровевший Брендол за спиной у Лау, его рука плотно обвилась вокруг её шеи, а зубы матери с остервенением вонзились в мякоть этой руки чуть пониже локтя. Видимо, тогда она прокусила её до крови, повредив не только кожу, так как через миг Брендол уже держал её за запястье, а мать пыталась вырваться, царапаясь и рыча. Он повалил её на пол, ударив по ногам, но она извивалась и старалась выцарапать ему глаза, и он не мог нормально попасть кулаком по искривлённому напряжением лицу. Наконец, он перехватил оба её запястья ровно на то время, чтобы успеть достать из кармана заготовленную вещь и с размаху опустить ей в середину груди. Невзрачный бочоночек синего цвета. Тогда Хакс не знал, что это. Но от контакта с ним мышцы Лау расслабились, отпущенные Брендолом руки упали. Она перестала моргать, рот приоткрылся. Брендол приложил «бочоночек» её к виску и нажал на кнопку наверху ещё раз. Тело под ним дёрнулось и замерло навсегда. Хакс понял это «навсегда» в ту же секунду — он никогда не был дураком. И он остался сидеть на месте, зажимая руками рот, чтобы дышать как можно тише. Это оружие контактного боя называлось «импульсор». Первое соприкосновение парализовало все мышцы, включая сердечную, прекратив передачу нервных электрических импульсов к ним. Второе запустило «волну смерти», после которой восстановить работу нейронов мозга уже было нельзя. Брендол перевёл дыхание с настороженным облегчением. Он даже вспотел от борьбы — покрытый морщинами лоб блестел от испарины. Он слез с Лау, проверил пульс, дыхание. Затем выпрямился и заметил, как капает на пол кровь из прокушенной руки. Ушёл. Всё время до его возвращения Хакс всё так же сидел, молча застыв в своём укрытии. Когда отец вернулся, одежда на нём была другой, а кофта — с длинными рукавами. Он поднял тело Лау и унёс. Хакс решился выйти и прокрался за ним. Тот опустил Лау у основания лестницы в холле особняка, расположив так, чтобы казалось, будто она упала с неё. Раскинул ноги-руки в разные стороны. Ещё разок проверил пульс, носком ботинка пододвинул ногу понатуральнее. И только тогда позвонил куда следует. Он до сих пор был абсолютно спокоен, а движения его — ёмкие, без лишней суеты. Хакс прятался у проёма, ведущего в холл, никем не обнаруженный. Тонко выли сирены, слышалось приглушённое бормотание. Отец объяснял сотрудникам правопорядка, что его жена напилась на празднике и неудачно упала с лестницы. Хакс даже не рассматривал вариант кинуться туда и закричать, кто на самом деле её убил. Ведь он отлично знал, что его никто не станет слушать. Когда кто-нибудь где-нибудь вдруг поверит ребёнку, мир, наверное, перевернётся и рухнет. Тело увезли. Не было никаких похорон. Больше Хакс про мать ничего не слышал и смертельно, до холодного пота, боялся спрашивать. Да и был бы ли в этом какой-то толк, кроме получения косого подозрительного взгляда? Позже Хакс задумывался, почему Брендолу поверили на слово, ведь человек, скатившийся по ступенькам, получает совсем другие травмы, и это довольно просто определить. Он дал им деньги? А им в свою очередь было глубоко наплевать, отчего померла очередная аборигенка? За что он её убил? Она долгие годы безуспешно пыталась его изменить. Думала, что это возможно, нужно лишь подобрать правильные слова, и погибла, хотя и защищалась. Она была гордой, но видела слишком много хорошего в тех, кто хорошим не был. Лучше бы Лау видела в нём воплощение зла и береглась, не надеялась на понимание и примирение, бежала без Хакса к своим родичам. Иллюзии. Они принесли ей смерть. Логически Хакс понимал, что его вины в её смерти не было. Но лишь из-за него она не ушла. Будучи подростком, он мечтал о тех вариантах прошлого, где мать уходила бы в горы к племени и заводила там новую семью и детей. А когда он вырос бы, и отец больше не смог бы его контролировать, они с ней смогли бы видеться. Хакс вообще не должен был хранить в себе память о столь плохих вещах. Отчего его разум не вытеснил эти воспоминания в никуда, как это происходит со всеми нормальными детьми? Но благодаря отцу он рано понял, что нормальным ребёнком ему быть не суждено. Вернее — что он им не являлся по факту, никогда. Всё, что он слышал от него — «ты обязан вырасти нормальным»; «как хорошо, что мой сын уравновешенный и исполнительный, а не выродок». Было так просто молчать всю жизнь о том, кто ты есть на самом деле. Именно самый что ни на есть выродок. В детстве он думал, что будет убит тут же, на месте. А потом, когда Хакс повзрослел и стал самостоятельнее, он понял, что скрыть его убийство как имперского служащего будет куда сложнее. Он смог дышать спокойнее. Не «нормальность» сделала его генералом, как всю жизнь думал его отец. Видел бы он его сейчас в этой каюте, заваленной рядами сортированных датападов, с куском острого пластика в кулаке. Режущего свою кожу, чтобы добраться очищенной мыслью до врага и перестать задыхаться от внутренней боли. Без него Первый Орден бы пал. Но его коллеги ценят его, они понимают. Ведь «нормальный» человек не способен на то, на что способен Хакс. Он оказался в безраздельной власти Брендола и предал самого себя, чтобы выжить и не сойти с ума. Но он пронёс кое-что через всю свою жизнь, как в шкатулке с потайным дном. Способность, что дала ему мать. Это её улыбка, её благословение. Это возможность чувствовать. Ну и пусть — он впервые попробовал объять необъятное, поцеловать своевольную радугу, присвоить себе неприсваемое и остался в дураках. Ну и пусть — он принимает это. Он рискнул и проиграл, но это его собственные чувства, и никто их у него не отнимет. Лишь чувствуя — ощущает себя полностью живым. Самим собой. Он разрешает себе быть. О боги, как давно это было в последний раз… Поверхностных ран по итогу оказалась так много, что они здорово отвлекали от реальности, покрыв, казалось, последние свободные, спрятанные под формой участки его тела. Болели, саднили и щипались, оставляли капли на внутренней стороне одежды. Хакс с трудом поднялся с холодного твёрдого пола и смыл соль с опухшего лица. Надо было работать. Все мертвецы должны быть обязательно отомщены.