Глава 2. Сосед из дома 45
14 мая 2018 г., 15:24
На заднем сидении в черной машине, каких мимо проезжало много, сидел светловолосый подросток, упрямо опустивший темно-карие глаза на свои колени. Губа, нос и левая бровь были разбиты, и на лице сверкала от яркого летнего солнца свежая кровь. На костяшках — содрана кожа, одежда — порвана: правый рукав когда-то белоснежной отглаженной рубашки был почти оторван, левый — вспорот вдоль линии всей руки. Черные школьные брюки посерели от грязи, подсыхающей и превращающейся в хрупкую корку.
Но ничто из этого его не трогало — его угнетала необходимость находиться в этой машине с этим человеком…
Всего на мгновение подняв глаза, он задержал их на водителе, суровом мужчине лет сорока с хвостиком, одетом в безупречный коричневый костюм. Он вел спокойно, не стараясь никого обогнать, хоть и сжимал руль до белизны рук. Злость в нем кипела. Изредка он поглядывал в зеркало заднего вида на мальчишку, стараясь не встретиться с ним взглядом, и тут же снова смотрел на дорогу, хмурясь еще больше. Он хотел начать уже мысленно отрепетированную пять раз речь, но гнев сжимал ему челюсти, так что он не мог произнести ни слова.
Мальчик был молчанию явно рад. Он прекрасно понимал, что с ним будет, когда они приедут: какие речи ему придется выслушать, какой стыд ему придется перетерпеть по возвращению в то здание, которое он, несмотря на все свои усилия, никак не мог с предельной откровенностью назвать своим домом. Просто здание. Место, где он ночует и ест.
Машина въехала на нужную улицу, пропустила три дома и плавно вкатилась в гараж, укрывшись в тени. Мотор умолк, и мужчина обернулся на заднее сидение.
— Не смей сбегать — нас ждет серьезный разговор. И умываться тоже не вздумай — пусть она посмотрит тебя в том виде, в каком ты предстал передо мной в кабинете директора.
Не отвечая и не кивая, точно он не слышал ничего из сказанного мужчиной, мальчик вылез из машины, громко захлопнул дверь и вошел в дом. Короткий коридор, увешанный фотографиями незнакомой маленькой девочки в разнообразных платьях и в обнимку с плюшевыми игрушками самых удивительных размеров, привел его на кухню, светлую, ярко-бирюзовую, и идеально чистую. Над той дверью, в какую только что вошел мальчик, и над той, что вела в не менее чистую и светлую гостиную, висели распятия. На стене, возле вытяжки, было прибито искрящееся от золотой краски распятие. На шее протирающей кухонный стол женщины мерно покачивалось серебряный крестик.
Мальчик переступил через порог — в голове женщины зазвенел несуществующий колокольчик, и она оторвалась от стола. Ее серые, как и у мужа, глаза резко расширились.
— Ч… что… — растеряно начала она.
На кухню подоспел ее муж. Схватив мальчика за шиворот, он приволок его к столу и бросил на резной синий стул. На полу от порога до стола теперь тянулись грязные следы.
— Погляди, какой красавец меня ожидал в директорском кабинете! — Для пущей эффектности он дернул мальчишку за ухо, и тот тихо вскрикнул, отодвигаясь к другому концу стола. — Подрался! Опять! Знаешь, какую чудесную историю мне рассказал его преподаватель?! Он заверял всю церковную группу, что Бога не существует, что он такой же настоящий, как Пасхальный Кролик и Санта Клаус. А те, кто верят в него, дураки. Когда же его одногруппники стали спорить с ним, он кинулся в одного из них стулом!
— Стулом! — с хрипом, на вдохе повторила женщина, строго и удивленно глядя на мальчишку, сверлящего взглядом небесно-голубой пол. — Томас Фредерик Уокер! Как ты посмел сделать нечто подобное?! — похожим на гром голосом на весь дом вещала она. — Ты будешь наказан! И я очень надеюсь, что это наказание даст тебе необходимое для примерной жизни смирение и осознание истины!
Миссис Уокер хваткой коршуна вцепилась в предплечье сына и дернула мальчика к себе. Стул с грохотом опрокинулся. Не успела она что-либо сделать, как Том, зажмурившись, сжал обеими руками ножку стола. Миссис Уокер попыталась оттащить его, но Том не собирался так легко сдаваться, и ей на помощь пришел ее муж. Вдвоем они отцепили от стола сына, стонущего сквозь зубы: «Нет!» и безрезультатно зачерпывающего воздух только что ободранными ладонями в попытках ухватиться за что-нибудь еще.
Мистер Уокер прижимал мальчика к стене, приложив его щекой к ледяной бирюзовой краске, пока миссис Уокер рассыпала в углу сухой горох. Вернувшись к мужу, она помогла ему донести Тома до места наказания. Женская рука с длинными белыми ногтями задрала изорванные штанины чуть выше колен, и мистер Уокер поставил сына коленями на жесткий горох, вдавливая его в пол посильнее. Царапнув ногтями по стене, Том подавил в себе крик боли. Глаза заслезились, и перед ним вместо еще одного распятия было сплошное искрящееся пятно.
— Молись, чтобы Бог простил тебе то, что ты сегодня сделал, — прошипела ему на ухо мать и пошла дальше полировать стол.
Мистер Уокер не двигался с места. От его железной хватки руки Тома начали неметь. Мальчик закрыл глаза и шевелил губами, изображая во всем покаявшегося, молящегося человека. Нет, он не сожалел о том, как повел себя сегодня в летней церковной школе, и все было совсем не так, как учитель и директор рассказали его отцу…
Том сидел на подоконнике у открытого окна в пустом кабинете, спрятавшись ото всех в округе. Через старую прогнившую деревянную дверь с толстым слоем облупившейся краски он слышал голоса других учеников:
— Скучно… — послышался жеманный голос, громче прочих на пару тонов.
— Чем хочешь заняться?
— Ну… я знаю одних ребят, которые у кого угодно примут ставки… Ха, если бы монашеньки услышали, с ума бы сошли: «Господь тебе этот грех не простит!» — очень похоже передразнил он голос одной из преподавательниц.
Дверь открылась, и компания завалилась в класс. Только через минуту прекратив смешки, они заметили на окне Тома, со скукой глядящего на них.
Во главе хищно скалившихся шакалов в черных брюках и белых рубашках стоял высокий — выше всех на полторы головы — бледный мальчишка с жиденькими черными волосами, зачесанными назад. В руках он держал библию с изрисованными похабщиной вдоль и поперек страницами.
— О, кто тут у нас? — нараспев спросил он под гулкие смешки. — Уокер! Как же ты на подоконнике сидишь, если светит солнце — не боишься воспламениться, антихрист?
— Не тебе об этом мне говорить, — смело ответил Том, не боясь, что свора его врага заступится за него. — Втихаря насмехаешься над верой, притворяясь при монашках белой овечкой? Считаешь, что Бог так же реален, как Пасхальный Кролик или Санта Клаус? Так зачем ты здесь, Сморкел? Шел бы куда подальше. И закончил бы уже поскорее жизнь как твой отец — в одиночной камере мордой у параши.
На висках Сморкела явственно выступили жилки. Не найдя, что ответить, он размахнулся и кинул библию в Тома. Книга попала ему прямо в лицо, поранив губу и нос. Потеряв равновесие от удара, Том вывалился из окна первого этажа семинарии прямо на пыльную тропу. К окну подбежали мальчишки, смеясь, улюлюкая и тыча пальцами в лежащего на земле Тома.
Все чуть расступились, и к окну приблизился Сморкел со стулом над головой.
— Лови, щенок! — злобно прохохотал он, выбрасывая из кабинета стул.
Том свернулся калачиком, и, если бы не это, он бы не отделался простой царапиной над глазом и сильным ударом в живот. Смех готовящихся к совместной атаке гиен давил на барабанные перепонки. Медленно снимая с себя стул, Том думал о том, как хотел больше не встревать в подобные передряги, как стремился избегать новых наказаний от родителей. Но они же поймут его в этот раз: он защищается, он ничего не может поделать. Они его любят и обязательно выслушают, пожалеют и поймут…
Однако остановить лютую ненависть ко всем этим волкам, что ежедневно измываются над ним, Том не сумел. Так же как и Сморкел, он занес стул над головой, слегка покосившись от пронзительной боли в животе, и швырнул его обратно в класс. Стул задел стекла, и они звонко разлетелись по деревянному полу. Мальчишки вскрикнули, разбежались от окна кто куда. Ликующий Том Уокер взобрался на подоконник и вернулся в кабинет, тут же получая в висок кулаком от спрятавшегося у крайней парты Сморкела. Том снова упал, на этот раз на осколки. Стекло врезалось в кожу, прорывая тонкую ткань одежды, и боль вошедших в мясо осколков помогла Тому оклематься после довольно сильного удара. Он тут же вскочил на ноги, желая дать сдачи, хоть как-то отыграться, но дверь отворилась — на пороге стояли монашки.
Они схватили Тома за руки и отволокли прочь от Сморкела — прямо в директорский кабинет, где он молча просидел полчаса, отказываясь отвечать на любые вопросы, а потом явился его отец и учитель, наслушавшийся рассказа о случившемся от Сморкела и его лихой шайки подпевал.
Том должен был рассказать все директору сразу, все как было. Но нет, это значило бы не просто признать то, как к нему относятся одногруппники, как и пожаловаться кому-то, а такой роскоши Том позволить себе не мог и не хотел. Он сам со всем должен справиться — он так давно решил.
И вот как он справился: стоит раненый, истерзанный, голыми ногами на горохе за то, что дал сдачи, не стерпел нечеловеческое к себе отношение. Справедливость?..
— Все, я прочел все молитвы, — тихим голосом сказал Том, и отец убрал с его плеч руки.
Мальчик встал — по ногам из свежих ран потекла кровь.
— А теперь иди в свою комнату! — приказала мать.
Том не собирался противиться ее воле. Его комната — единственное место, где он мог отдохнуть от всего. От ненавидящих его одногруппников и одноклассников. От вечно наказывающих родителей. От косо глядящих на него соседей.
Поднявшись по скрипучей лестнице, он зашел в комнату и с облегчением лег на дверь, закрывая ее. Сейчас Том ощущал только одно — боль. Не духовную: он старался не придавать ей большого значения и свыкся с этим постоянным саднящим чувством, понимая, что все равно не сможет ничего с ним поделать. Но боль физическую он ощущал все ярче, против собственной воли концентрируя на ней все свое внимание. Колени, ребра, лицо болели, все остальное тело навязчиво ныло, словно Том испытывал какую-то особенно мучительную ломку.
Не справляясь с усиливающимися, мягко сказать, неприятными ощущениями, Том на негнущихся ногах подошел к окну и открыл его. Прохладный ветер ворвался в слишком уж пустую комнату и облегчил муку Тома.
— Что с лицом? — послышался снизу приятный мужской голос.
На траве перед домом Уокеров стоял широкоплечий мужчина с точно такими же светлыми волосами, что и у Тома, прижимающий к клетчатой жилетке, надетой поверх голубой рубашки, толстенькую темно-зеленую книгу с золотыми буквами на корешке. Он смотрел на Тома с приветливой серьезностью, так не идущей его в чем-то детскому лицу.
Мальчик опасливо обернулся на закрытую в его комнату дверь.
— Все хорошо, — шаблонно ответил Том, вывешиваясь в окно. От одного взгляда на знакомого, всего месяц назад въехавшего в дом по соседству, на душе у Уокера потеплело, а боль отступила на второй план.
— Да, я вижу, как оно — это «хорошо», — с грустной усмешкой кивнул сосед. — Идем, я обработаю твои раны. Ну же.
И далеко уже не в первый раз Том вылез на подоконник, ухватился за крепкую водосточную трубу и осторожно спустился на землю. Рука мужчины в жилетке легла на плечо Тома.
— А теперь расскажи, что произошло?
Этого вопроса Том ждал с трепетанием сердца — то была его единственная возможность выразить все, что накопилось у него на душе, убедить хоть кого-нибудь в своей невиновности. И он заговорил, описывая все, даже самые незначительные мелочи вроде обстановки класса, в котором он сидел, и о чем в тот момент думал, а единственный друг слушал его с крайней заинтересованностью, переживая каждый отрывок сбивчивого рассказа мальчика как свою собственную беду.
***
Том прекрасно помнил, как впервые встретился с этим человеком. То был очень жаркий весенний день: солнце слепило глаза; шея и спина Тома под толстым пиджаком сильно вспотели, и, притомившись, мальчик сел под дерево, растущее между домами Уокеров и соседей. Второй дом уже пару месяцев пустовал: его последние хозяева в спешке уехали, не оставив своим друзьям на этой улице даже адрес нового жилья. И вот, кажется, прибыл новый домовладелец. По пыльной дороге ехал оставляющий за собой мазутный след грузовик для перевозки мебели. Машина плавно остановилась прямо перед фонарным столбом, чуть не сбив его, и дверцы открылись: из кабины вышел водитель, суровый и очень коренастый парень. Он сразу же побежавший открывать кузов, где незаконно, ради экономии, ехали, сидя на мебели, остальные грузчики; следом за водителем показался высокий блондин с чайными глазами. Его движения были плавны, изящны и просты, словно он был единственный, кто прикладывал к ним столько усилий, сколько и нужно было. Мужчина, на вид еще не перешедший черту двадцатипятилетия, остановился под палящим солнцем, чтобы дочитать последнее предложение на странице потертого томика, которым он наслаждался на протяжении всей дороги. Глаза его скользнули на начало следующей страницы, он улыбнулся, с большим нежеланием захлопнул книжку, прижав ее, точно ребенка, к груди, и осмотрелся. Казалось, все на этой улице, от ярко-зеленой травы и идеально подстриженных кустарников до чистых и ровных крыш соседских домов, вызывало в нем прилив смертной скуки и желание прозеваться. Но как только его взгляд встретился с изучающими глазами Тома Уокера, на губах нового соседа расцвела улыбка. Он оставил разгрузку мебели и ее расстановку в новом доме на совесть рабочим и подошел к дереву, ставшему укрытием от жары для Тома. Опустившись рядом, незнакомец протянул мальчику руку. — Шот Прэвек, — представился он. — Теперь я буду жить в сорок пятом доме. А ты… — Да, я тоже живу здесь, — и Том кивком указал на дом позади него. — И зовут тебя… — Том Уокер. Мужчина удивился, словно ожидал совсем другого ответа. — Не обманываешь? — уточнил он. — Нет, зачем мне врать про собственное имя?.. Тем более, Вы теперь будете жить здесь, значит, правда все равно раскрылась бы. Мужчина улыбнулся, двинулся вбок, и на его шее качнулся серебряный крест. Том сразу посуровел. — Вы верующий, мистер Прэвек… — задумчиво проговорил он. — Да. Я священник. — Стало быть, «отец Прэвек»… — Лучше зови меня просто Шот. Том помотал головой. — Тогда уж мистер Прэвек. Священник поморщился с легкой улыбкой. — Когда меня так кличут, создается впечатление, что мне под сорок лет. Том внимательно смотрел на нового знакомого, не понимая, что же с ним не так. Было нечто и в его неспешных движениях, и в мимике, и в голосе, и в словах — что-то такое, что резко отличало этого человека от всех остальных живущих на этой улице. Минуту, пока Том молчал, Шот Прэвек точно так же смотрел на него. — Ты боишься верующих, Том? — наконец нашел он то, что искал в юношеском лице. На миг Том растерялся — раньше его никто не спрашивал о подобном. Но его собеседник явно не ставил это мальчику в укор и смотрел на него все теми же добродушными, дружелюбными глазами, и Том решился ответить: — Вера делает любого человека опасным. — Смотря какая вера, — отвернулся от Тома священник, крепче прижимая к себе книгу. — Та, что заставляла называть еретиками и сжигать ни в чем не повинных людей, топить женщин, считая их ведьмами, слугами Дьявола… да, та делает! А та вера, что дает силы верить в лучшее, разжигает в человеческих сердцах пламя справедливости и смелости — такой веры бояться не стоит, к ней надо стремиться. То есть, по сути, веры нужно относительно чуть-чуть: столько, чтобы действительно верить, но не столько, чтобы эту свою веру навязывать окружающим. Том глядел на священника как громом пораженный. Впервые в жизни кто-то из его верующих знакомых сказал ему, что веры нужно точно в меру, еще и признал, что вера может быть опасна… Да за такие беседы родители Тома уже давно бы раскричались на весь дом, снова насыпая в углу горох. А этот человек преспокойно продолжал сидеть рядом с Томом, мечтательно следя то за облаками, то за рабочими, уносящими в дом нескончаемые книжные шкафы. — Вы очень странный священник, — поделился соображениями Том. Прэвек снова улыбнулся, поворачивая лицо к нему: — Да? Что ж, это означает только то, что я отличаюсь от большинства, и это очень лестный комплимент, спасибо. Немного погодя, Шот Прэвек поднялся и отряхнул брюки. — Мне пора в дом: надо бы посмотреть, как, что и куда там они поставили. Вот, — он протянул Тому книгу, — прочти. Очень вдохновляющая вещь. Занесешь, когда закончишь. И он ушел по направлению к купленному дому, спрашивая что-то у грузчика, тянущего на своей спине этажерку. Том опустил глаза на книгу. «Рэй Брэдбери «О скитаньях вечных и о Земле». Эту книгу он прочел за два дня. Интерес и удивление, что священник мог читать все собранные в этом томе произведения, захватили его настолько, что он не думал ни о наказаниях, ни о ежедневных проблемах в школе. Он читал взахлеб, а когда прочел последнюю страницу, сразу же отнес книгу ее хозяину и получил взамен другую, такую же глубокую и увлекательную. Каждые пару дней он относил прочитанные книги и получал новые, набираясь и знаний, и вдохновения. На душе у мальчика заметно полегчало — книги оказались лекарством от всех невзгод. Даже на стычки в школе он стал смотреть куда спокойнее. Он не терпел насмешек Сморкела и остальных — он их просто не замечал, утопая в каждой странице. Так прошел целый месяц. Книги настолько сблизили Тома с его соседом, что мальчик, сам того не заметив, стал обращаться к нему по имени. Видя Шота на улице — всегда с книгой у груди, — он сперва загорался желанием поздороваться и поговорить, а потом приглядывался к книге, проверяя, читал ли он уже такую. Но каждый раз то было новая книга, которую Прэвек по первой же просьбе Тома с удовольствием ему отдавал, и подростка уже не удивляло количество этих книг — он не раз был у Шота дома и видел множество шкафов, уставленных драгоценными для них двоих фолиантами…***
Том закончил свой рассказ о сегодняшнем происшествии при участии Сморкела и его банды. Шот и Том как раз дошли до дома Прэвека и переступили порог, спасаясь от жара, пышущего и сверху, и снизу — от разогревшегося асфальта. В доме было прохладно и не очень убрано, и это особенно нравилось Тому: книги, разброшенные на диванах, креслах и столах, смотрелись тут не как часть беспорядка, а как почетные гости, занявшие свои места. Желто-коричневая, с деревянной отделкой, гостиная была затемнена длинными толстыми шторами, отчего без электрического освещения в ней создавалась атмосфера арабского шатра. В других комнатах книг и штор было не меньше. Как-то раз Том уже спрашивал хозяина этого дома, почему здесь никогда не светит в окно солнце, на что тот ответил, что яркий солнечный свет очень вреден для книг. Но Том подозревал, что дело скорее даже не в книгах, а в самом Шоте Прэвеке, выглядящем всегда на солнцепеке каким-то болезненным и изможденным. Пока Том ждал его на диване, Прэвек ушел в ванную комнату за аптечкой. Уокер огляделся и глубоко вздохнул — хотелось унести с собой хотя бы малую часть этой умиротворяющей атмосферы… Вернулся Шот с аптечкой в руках — и после всего услышанного очень сердитый. — Знаешь, — проговорил он, открывая белый металлический ящик и доставая из него емкость с перекисью, — я с огромным удовольствием поговорил бы с твоими родителями, вычитав их за такое обращение с тобой, и пригрозил бы им судом, да, боюсь, это не особо поможет делу… — Я понимаю, — ответил Том, морщась от боли; перекись бурно вспенивалась, едва касаясь ран. — Но… знаешь… я могу тебе помочь, — осторожно начал Прэвек, промокая ватным диском разбитые губы Тома. Мальчик дернулся, и вата чуть не попала ему в рот. — Помочь как? — мигом спросил он. Прэвек откинул окровавленный ватный диск в сторону, ловко расстегнул школьную рубашку Тома и, как врач, ощупал его ребра, проверяя, нет ли перелома. Уокер залился румянцем, как только нежные руки мужчины коснулись его оголенного торса, но в такой умеренной полутьме его смущение осталось незамеченным. Щелкнул замок, и Шот отставил закрытый ящик на журнальный столик. — Один мой знакомый открывает школу… Она находится далеко отсюда, все ученики будут жить в специальном здании по типу общежития при этой школе — тебе не надо будет постоянно возвращаться домой. И платить за эту школу тоже не надо! — добавил Прэвек, заметив недоверчивый взгляд Тома. — Тебе эта школа подойдет, я уверен. — Звучит классно, только вряд ли мои родители согласятся на подобное. — А их согласие и не нужно. Только мое. — Почему это твое? — удивился Том, отодвигаясь от Шота назад. — Ну… это очень сложно объяснить… директор — мой… скажем, друг, и он обязательно прислушается к тому, что я ему скажу… Я уже говорил ему о тебе, и он абсолютно «за»… и… — Стой, ты уже говорил ему обо мне? — Да, я подумал, что… что будет ужасно, если я завлеку тебя этой школой, ты нарисуешь в своем воображении воздушные замки, а тебя туда не примут… поэтому я поговорил с директором школы заранее. Том молчал. В его голове пролетали относительно связанные фразы. «Они не позволят…» «Никогда сюда не вернусь…» «Они расстроятся…» «Никогда больше не увижу Сморкела…» «Все снова повторится…» Отстранив ожидающего его ответа Шота, Том встал и поблагодарил его за обработку ран. — А что насчет школы? — тихо и грустно спросил Прэвек. — Я не поеду. Прости.
