Поколения комет: Рик Март

      Никто не позвал Тома, приказывая вставать, никто не открывал шторы, чтобы солнечный свет ударил по глазам, никто не стаскивал с мальчика одеяло. По пробуждению к нему вернулась память о произошедших ночью событиях, а вместе с ней — боль об утрате дома и родителей и отчаяние от незнания, что же теперь ему делать.       Том проснулся в гостиной Шота Прэвека, окруженный книгами. Вчера ему предлагали лечь в спальне, но он наотрез отказался, не желая прогонять хозяина этого дома с его кровати на диван. Видно, во сне Том ерзал: простыня в зеленый горошек смялась и съехала в сторону, так что Том лежал не на ней, а на голом диване. Часы, стоящие на журнальном столике, показывали полдень. На кухне шипело масло, и оттуда до гостиной доносился сладостный аромат блинов.       Размяв онемевшую руку, Том пригладил гнездо на голове и откинул на спинку дивана тонкое одеяло. Когда он вошел на кухню, маленькую, но уютную, Шот встретил его странной улыбкой, то и дело соскальзывающей с его лица. Прошлой ночью Том так и не смог найти в себе силы, чтобы рассказать всю свою печальную историю от начала и до конца, и сейчас, очевидно, Шот не знал, как себя вести после вчерашнего краткого откровения Тома: нужно ли поговорить обо всем произошедшем, или не стоит вообще поднимать эту тему?       — С добрым утром, — поприветствовал он Тома. — Любишь блины?       — С добрым. И да, очень.       Том сел за высокий тонконогий деревянный стол.       — Отлично. С сиропом или, может быть, с джемом? Еще в холодильнике есть, кажется, взбитые сливки и немного клубники.       — Сиропа будет достаточно, спасибо.       Прэвек поставил перед Томом пустую тарелку, смахнул на нее с широкого блюда пять толстеньких румяных блинов и пододвинул пластиковую бутылку с сиропом.       — Яблочный сок будешь?       — Да, спасибо.       Рядом с тарелкой появился граненый стакан, наполненный золотистым соком.       Шот выключил плиту, снял со сковороды шипящий блин и переложил его к себе на тарелку, добавив несколько менее горячих блинов с блюда. Налив сока и себе, он сел напротив Том и ожидающе посмотрел в его глаза.       — Хочешь поговорить? — В голосе священника звучала жалость, перемешанная с заботой.       — Да, — честно признался Том, поливая блины сиропом. — Но как-то даже и не знаю, с чего начать. Слишком много событий.       — Так, может, начнешь с самого начала? Когда все пошло не так?       — Ты хотел сказать «когда все особенно сильно пошло не так»? Потому что у меня все и всегда было не так.       Шот промолчал, но ему, однозначно, было, что добавить.       Том отделил вилкой кусок блина, пропитанный сиропом, и положил его в рот. Таких вкусных блинов он не ел никогда, но ему пришлось с трапезой повременить: чтобы рассказать Шоту всю историю от начала и до конца, требовалось держать себя в руках, а стоило ему подумать о еде, как желание о чем-либо говорить тут же пропадало.       Сцепив руки в замок над тарелкой, он заговорил:       — Сморкел прицепился. В который раз. Он запер класс, когда я собирался уходить, и стал надвигаться на меня со всей своей бандой… у него в руках был нож…       Прэвек тоже перестал есть, с сочувствием внимая рассказ.       — Он хотел отомстить мне за позавчерашнюю драку, приближался, а я не мог оторвать глаз от ножа… я испугался и зажмурился, а когда открыл глаза, то стоял на лужайке, под деревом, под которым мы с тобой встретились.       Шот нахмурился, но в этом выражении была только злость на обидчика Тома.       — Знаешь, если бы ты не скрывался от властей, я бы посоветовал тебе подать заявление в полицию на Сморкела за попытку вооруженного нападения.       — И это все равно было бы бессмыслицей, потому что у меня не было бы свидетелей.       — А весь класс?       — Они пресмыкаются перед Сморкелом и поддерживают его во всем и всегда, они и слова против него не пикнут.       — Мда, — только и ответил Шот.       Том нагнулся над столом, подвигаясь к священнику ближе, точно их кто-то мог подслушать.       — И тебя ничуть не смущает тот момент, когда я сказал, что телепортировался?       Прэвек напрягся, отправляя в рот целый блин, скрученный рулетом.       — Хы не холжен иж-жа этого переживать, — с полным ртом посоветовал он. Быстро прожевав, он проглотил блин и продолжил уже разборчивее: — Ты должен понимать, что сверхспособности есть у многих. Ты даже представить себе не можешь, сколько людей по всему свету умеют делать нечто подобное… Что?       Том смотрел на Прэвека с сердечной улыбкой. Именно такой речи он от него и ожидал — поддержки, от которой бы потеплело на душе и все волнения испарились…       — Ничего. Жаль, мои родители не думают так же, как ты. Потому что, когда я прибежал домой и рассказал все матери, она велела мне сидеть в своей комнате, пока не придет отец, а потом вместе с ним отвезла в больницу, где мне хотели поставить диагноз «шизофрения», приставили ко мне охрану — я даже с ней в туалет шел, но я всех обманул и сбежал, а пока пытался покинуть здание больницы, случайно услышал, как мать говорила в кабинете у врача что-то вроде «Наверное, его родители были наркоманами». Выходит, я им не родной, раз она так сказала?.. Это многое бы объяснило, я ведь совершенно на них не похож, ни одной схожей черточки.       — Умей видеть позитив: зато теперь за побег тебя не должна мучить совесть.       Том поднял голову и вгляделся в глаза Прэвека, будто читая там истину в последней инстанции.       — Ты об этом знал, — догадался Том.       — О чем? — неестественно, с натягом переспросил священник.       — О том, что родители мне не родные. Другой нормальный человек, если бы я ему все это рассказал, сказал бы, что я мог что-то не так услышать, недопонять, что именно имела моя мать в виду. Тебе и в голову это не пришло. Ты принял все, что я сказал, а я вывалил на стол жуткую небылицу. Принять такое можно только в том случае, если ты знаешь все это заранее — принял давным давно. Боже! — вспомнил Том. — Ты ведь когда меня в школу приглашал, сказал, что разрешение моих родителей не нужно. Всегда нужно разрешение родителей! Но ты знал, что они мне не родители, потому их разрешение и не имеет веса…       — Твоя теория прекрасна, и я очень рад, что ты умеешь так здорово работать головой, но настоящие они тебе родители или нет — они все равно твои опекуны. Хотя бы до тех пор, пока мы не доберемся до школы, где твоим опекуном, если ты того захочешь, стану я. Ешь блины, пока они окончательно не остыли. Сразу после завтрака мы уходим.       — Куда?       — На вокзал. Я тебя не просто так именно позавчера пригласил в школу. Меня оповестили, что набор закончился, и все учащиеся должны прибыть на место через три дня. То бишь завтра. Если мы сейчас сядем на поезд, то завтра утром будем на месте сбора. Дальше, кажется, автобус, заказанный школой, довезет до нее самой. А может, и не автобус: я не совсем понял, что мне там сказали, но школа ведь находится далеко от города, в лесу, там есть, где разгуляться, никто не будет вмешиваться в дела учеников, кроме учителей и директора, что просто замечательно, потому что только такие, как ты, дети в школе и будут учиться.       — Какие?       — Особенные. Я же сказал, в мире полным полно тех, кто, как кажется другим, творят чудеса.       — Я — волшебник? — с ухмылкой спросил Том, налегая на завтрак.       — Извини, дружок, мы не во вселенной Гарри Поттера — волшебства не бывает.

***

      Примерно в час дня из дома номер сорок пять вышли два человека: взрослый и подросток. Мужчина был одет в невзрачный потрепанный плащ и солнечные очки, а мальчик — в кенгуруху с таким глубоким капюшоном, что никто из мимоидущих никак не мог при всем желании рассмотреть его лицо.       Они быстро ушли с родной улицы, но и, идя по городу, практически бежали. Без рюкзаков и чемоданов, налегке, они добрались до городского вокзала за полчаса, купили билеты на поезд, отправляющийся в путь ровно в два часа дня, сели в свое купе, закрыли дверь, и только тут мужчина снял очки и плащ, а мальчик избавился от одежки, слишком теплой для жаркой летней погоды.       — Я спарился… — Мокрый насквозь, Том открыл окно и встал на пути прохладного ветерка. — Слушай, а это ничего, что у меня с собой ни документов, ни каких-либо вещей?       — Ну, документы — это дело поправимое, а вещи… возвращаться в дом Уокеров тебе нельзя, сам понимаешь. Все необходимое я тебе куплю.       — Так ты отвезешь меня в школу и потом вернешься домой?       — Нет, — к удивлению Тома покачал головой Прэвек. — Самой мелкой причиной можно считать то, что все соседи знают о нашей с тобой дружбе, и, раз ты сбежал, полиция будет искать тебя первым делом у меня, переворачивая весь дом вверх дном…       — Прости… — промямлил Том, виновато поглядывая на единственного друга.       — Глупости, не извиняйся. Более весомая причина заключается в том, что я тоже еду в эту школу и буду там преподавателем, — широко улыбнулся Шот. — Дом продам, все мои книги скоро перевезут в школу. Так что возвращаться туда — лишняя трата сил, денег и нервов, увольте.       Том сел на полку. Сквозь чистое широкое окно он смотрел на перрон, на проходящих там людей, и ему не верилось, что он покидает свой дом навсегда. Он впервые куда-то ехал. И вместе с этим абсолютно новым для Тома приключением приходило и понимание того, что он больше никогда не вернется в сорок третий дом, не зайдет в свою комнату, ненавидя вселенскую несправедливость, направленную на него одного, больше не увидит всех этих распятий, никакого больше гороха в углу, никаких розг и ремней. Он больше никогда не вернется ни в летнюю, ни в обычную школу — не увидит Сморкела и его подпевал. Ему больше не надо будет прятать под кроватью книги, отданные Шотом на время — если бы только миссис Уокер нашла хоть одну из них, сразу бы наказала сына за то, что предпочитает такие фривольности религиозной литературе.       Свобода…       Сейчас Том боялся только одного: что вся эта сказка может прерваться. Или прямо в вагон сейчас зайдут полицейские, схватят Тома и уволокут в больницу, или он уже там — лежит на скрипучей койке, напичканный всевозможными лекарствами, и видит самый прекрасный сон из всех. «Не дай Бог проснуться…» — думал Том, задвигая оконную шторку и прячась за ней от людей на перроне.       Поезд тронулся. Всех пассажиров качнуло, и люди на платформе стали проноситься мимо все быстрее, а вскоре и вовсе исчезли. Стуча колесами, поезд мчался мимо густых темных лесов, мигом проскочив окраину города.       Не зная, чем себя занять, Том следил за проводами, словно подпрыгивающими каждый раз, когда появлялся очередной столб. Наблюдать за пейзажем за окном ему быстро наскучило, так как лес все не менялся, а все ели на такой скорости выглядели абсолютно одинаково.       Незаметно для всех поезд повернулся от солнца, и в купе стало прохладно.       Дверь с зеркалом отъехала в сторону, и к Шоту и Тому, как и к пассажирам до них, заглянула улыбающаяся проводница. Положив два пакета с постельным бельем, она попросила обращаться к ней, как только кому-нибудь что-нибудь понадобится, добавив:       — В стоимость ваших билетов входит завтрак, — и положила коротенькое меню на стол. — Вечером я узнаю у вас, что вам принести утром.       — Да, спасибо, — любезно улыбнулся Шот.       Она одарила его ответной обольстительной улыбкой и вышла, а Прэвек встал со своего места:       — Давай, я постелю, а ты пока пройдись по вагону.       Том поблагодарил его за услугу и вышел, прикрыв за собой дверь.       Коридор не был пуст, как до отбытия поезда. Через три окна справа стояли два маленьких мальчика, что-то невнятно друг другу объясняя. У последнего окна с правой стороны стоял высокий темноволосый парень и, приоткрыв окно, курил. Из своего купе высунула нос та милая проводница. Увидев курящего, она быстро подбежала к нему и очень тихо попросила идти курить в тамбур. Ее приказной тон парню не понравился: потушив окурок прямо о стекло, он сунул его девушке в руку и удалился в свое купе, громко хлопнув дверью. Проводница шепотом выругалась и убежала обратно к себе.       Дверь тамбура открылась, и в коридор, напевая что-то себе под нос, вышла миловидная шатенка лет пятнадцати. Собранные в хвост длинные прямые волосы покачивались при ходьбе, создавая иллюзию танца. Ее широко открытые серо-зеленые глаза следили за проносящимися деревьями, словно девушка искала в них или на них что-то чрезвычайно важное. Остановившись недалеко от Тома, она будто бы смотрела в окно, но сама украдкой поглядывала на явно заинтересовавшего ее Уокера.       Том сделал вид, что ничего не заметил. Он бы с удовольствием поступил как-нибудь иначе, однако за прожитые пятнадцать лет ни разу не общался с девушкой наедине, что уж говорить о попытке познакомиться.       — Хороший вид, да? — произнесла она.       — Э? — Том посмотрел по сторонам, проверяя, точно ли с ним заговорили. Девушка этого не поняла, решив, что он ее и вовсе не заметил.       — Я говорю, хороший вид, — повторила она, подходя ближе.       — Эм… да… неплохой, — закивал Том, избегая смотреть на нее.       — Куда едешь?       — Не знаю, — честно ответил Том.       — Как так?       — Ну… как-то так…       Зависла неловкая тишина. Девушка все смотрела и смотрела на Тома, видимо, ожидая вопросов или хоть каких-нибудь реплик с его стороны, но, так и не дождавшись, ушла. Хлопнула дверь купе.       Том оглянулся: невозможно было понять, за какой дверью только что скрылась его сверстница, и он пожалел, что не посмотрел, куда она уходила. Она ему действительно понравилась: такая яркая, светлая — светящаяся изнутри, живая и дружелюбная. Но, может быть, даже лучше, что у него не вышло завязать с ней разговор: они едут в совершенно разные места и, вероятнее всего, больше никогда не встретятся, и ему остались бы только сожаления после скорого расставания с ней…       Успокоив себя и оправдав патологическую застенчивость, Том вернулся в купе. Шот уже лежал на застеленной правой полке, углубившись в чтение непонятно откуда взявшейся книги. Левая полка ждала Тома, и он с радостью опустил свою голову на взбитую подушку. Он просто лежал и смотрел, как на стене мелькают блики солнца, то появляющегося, то исчезающего за стеной из пихт.       — Все хорошо? — не отрываясь от книги, узнал Прэвек.       — Да. А почему ты спросил?       — Не знаю. Вернулся ты какой-то… помятый. Погрустневший.       — А чему мне веселиться, — буркнул Том, закрывая глаза.       Он с огромным удовольствием хотел бы сейчас заснуть, но, увы, отлично выспался дома у Шота, и от мыслей ничто его избавить не могло.       Что теперь с ним будет? Он приедет в эту неизвестную таинственную школу — и что дальше? Будет там жить до совершеннолетия, а потом? Его всегда будет разыскивать полиция?.. Так, может, его и в школу откажутся принимать… Зачем им нужен ученик-преступник? И если его не примут, ему придется вернуться в дом номер сорок три, а оттуда его сразу же отправят в бедлам.       Следом за тревогой о будущем Том впустил в свое сердце вопросы о прошлом. Если миссис и мистер Уокер ему не родные родители, то кто же тогда родные? Что с ними стало? Как Том оказался в совершенно чужой ему семье?       — Шот, кто мои родители?       Священник посмотрел на Тома поверх недочитанной страницы, но ничего не ответил.       — Что молчишь? Ты же знаешь, кто они, да?       — Молчу, потому что не хочу тебе врать.       — Так скажи правду.       — Я бы с удовольствием все тебе рассказал, но за одной моей фразой последует твой вопрос, за ним еще одна моя фраза, снова твой вопрос, и так далее… А правда очень сильно может тебе навредить. Ты узнаешь все в свое время.       — Уже настало это время! — Том сел. — У меня не осталось ни дома, ни семьи — я бродяга! Мне не за что цепляться! И ты отказываешь мне в возможности узнать что-то такое, что спасет меня до одиночества?       — Да. Потому что время еще не настало. А цепляться тебе можно за меня и за новую школу. Тебе сейчас очень тяжело, я тебя понимаю…       — Нет, не понимаешь!       — Понимаю, — твердо возразил Шот, откладывая книгу на стол. — Я сам точно такой же бродяга — без семьи, друзей и дома. Но у меня появился крохотный лучик надежды — возможность того, что ты станешь моей семьей: тебе ведь нужен опекун… Я цепляюсь за тебя, и, уверяю, ты по отношению ко мне можешь делать то же самое.       Том умолк и лег, глядя в потолок.       Зашелестели страницы — Шот как ни в чем не бывало вернулся к чтению.       Отблески на потолке все мелькали, иногда пропадая на долгое время — это поезд с солнечной стороны заслоняли косматые верхушки деревьев, и пока Том ждал, когда же они появятся снова, его потянуло в сон. Он перевернулся на бок, лицом к стене, и закрыл глаза. Стук колес укачивал его, как и вновь появившиеся солнечные блики, мелькающие даже сквозь закрытые веки. Незаметно для Тома все вокруг окутала тьма. Стук колес затихал и слышался теперь как из глубокого колодца. Приглушенные голоса в соседнем купе сменили голоса совсем другие и уже знакомые. Женский что-то твердил о времени, которое они собирались потратить. Мужской — о том, как неудобно будет им появляться на людях и, наверное, еще долгое-долгое время.       Том потянулся и открыл глаза. Он был дома. На своей холодной кровати в комнате, которую возненавидел за пятнадцать прожитых в ней лет. Окна не были зашторены, но вокруг был полумрак, хотя, судя по часам, сейчас был день.       Том стянул с себя одеяло — на нем была школьная форма: белая рубашка и черные брюки. Мальчик поднялся с кровати и подошел к двери, отворив ее. Лестница со второго этажа на первый выглядела неестественно длинной, и чем старательнее приглядывался к ней Том, тем длиннее и темнее она становилась, извиваясь точно змея. Как только Том сделал по ней первый шаг, ступени замерли, вернув себе нормальный, привычный вид, но вокруг все еще было серо и мрачно. Ни одного яркого блика. Обои выцвели, как и красочная посуда в кухонных ящиках. Все было блеклым и совершенно неинтересным, а кухня, в которую вошел Том, из бирюзовой превратилась в серо-голубую, настолько бесцветную, что оттенки синего тут были едва различимы.       За выщербленным кухонным столом сидели мистер и миссис Уокер. Оба смотрели в пол, как завороженные, но, заслышав шаги сына, обернулись на него с пугающей пустотой в глазах.       — Ты готов? — неживым ровным голосом спросил мистер Уокер.       — Готов к чему? — нахмурился Том.       — Не прикидывайся, — таким же безэмоциональным тоном произнесла миссис Уокер.       — Я действительно не понимаю…       — Иди в гараж.       «Мы куда-то поедем?.. — напряженно думал Том, направляясь к гаражной двери. — В школу, раз на мне форма?.. Выходит, я все-таки слишком сильно ударился головой — я снова ничего не помню…»       Он уже преодолел коридор и решительно открыл дверь. Никакого гаража. За дверью была церковь: по бокам тянулись широкие ряды деревянных скамеек; проход между ними, выстеленный темно-алым ковром, вел к стоящему на небольшом постаменте гробу, окруженному искусственными цветами в больших фарфоровых вазах и венками с развивающимися на сквозняке черными лентами.       Церковь была пуста, и шаги Тома здесь были бы первыми звуками, если бы не скрип в стенах деревянной церквушки. За высокими мозаичными окнами была гроза и, наверное, именно из-за ветра церковь ходила ходуном, решил для себя Том. Но, даже объяснив для себя причины скрипа, он все равно не мог храбро идти вперед: от каждого резкого звука сердце Тома ускоряло темп и болезненно сжималось.       Он дошел до окна, по которому частыми каплями стекала дождевая вода. Останавливаться Том не стал — ему нужно было увидеть, кто же там лежит в гробу, на чьи похороны его привезут или уже привезли родители и как он сам с этой смертью связан. Они так смотрели на него, когда он вошел в кухню… Они винят его в случившемся, и Том должен защищаться, да только как это делать, не зная, в чем именно кроется его вина…       С этими мыслями он пришел к постаменту.       Только тут Том внезапно осознал, что приглушенный серо-голубой, могильный свет, озаряющий церковь, появился здесь неоткуда. Свечи не горели, за окнами была ночная тьма. Но по сравнение с тем, что до гроба ему было рукой подать, свет не имел в эту минуту никакого значения.       Он поднялся на постамент и заглянул в открытый гроб. На белой рифленой ткани, сложив руки на груди, лежал черноволосый юноша, бледный и холодный, словно мрамор.       — Сморкел… — в полголоса проговорил Том, избавляясь от кома в горле. Он ничего уже не понимал. Что случилось со Сморкелом? Как он умер? Неужели по его, Тома, вине?..       Из-под вороных волос покойника потекла кровавая капля. Оставив багровый, практически черный след на лбу и носу, она попала на синие губы Сморкела и исчезла, провалившись меж ними. Следом за этой каплей появились еще и еще, будто лежащему в гробу юноше только что пробили голову, и вся кровь заливалась ему в рот…       Том вздрогнул и машинально дернулся назад — у Сморкела дернулся кадык.       — Ты жив, — с облегчением рассмеялся Том, наклоняясь над одноклассником.       Белесые, как у слепца, глаза воззрели на Тома, а ледяная рука ухватила за горло, сжимая его.       — Что ты… — прохрипел Том, с ужасом понимая: Сморкел мертв — он смотрит на мертвеца. — Пусти… — Уокер тщетно пытался вырваться — рука покойника застыла, сковывая горло Тома все сильнее.       Тогда он отважился на последний возможный для него шаг. Том перестал сопротивляться и перевесился назад. Рука Сморкела громко хрустнула, и ледяные пальцы выпустили горло падающего с постамента Тома. От сильного удара головой о пол Том начал терять сознание, но прежде чем отключиться от происходящего совсем, он успел услышать хрипящий голос Сморкела, так не похожий на его настоящий:       — Это ты убил меня…       — Том!       Мальчик вскрикнул и открыл глаза. Над ним навис Шот, перепуганный до смерти.       — Том! — повторил он. — Ты… как вообще?!       — Что?.. Я…       Они по-прежнему ехали в поезде с одним лишь изменением — уже был вечер. За окном над низкими елочками насыщенным медовым заревом сияло чистейшее небо, а солнце медленно падало за горизонт.       — Том, — опять позвал его Прэвек.       — Да, я… прости, после сна не могу прийти в себя. — Откинувшись к стене, Том усиленно потер руками глаза и голову, чтобы скорее забыть привидевшееся, но это было не так-то просто: его горло до сих пор ощущало холод пальцев покойника, словно все происходящее во сне было наяву.       — Это я понял, — хмуро отозвался священник. — Что тебе снилось? Ты так ерзал, прямо катался по полке, будто в тебя бес вселился.       Промычав что-то, Том помотал головой, давая понять, что обсуждать увиденное он не желает.       — Ну хорошо, — мягко уступил Шот. — Раз ты проснулся, идем в вагон-ресторан.