The Portrait of Markov (Портрет Маркова)

Ещё три месяца спустя. Просторное помещение в глубине затерянного в чаще подземного бункера. Два стула и стол между ними. Чужой, холодный воздух, что насквозь пропитан запахами пота и крови. Вероятно, заодно и некоторых других выделений. Много, много разного интересного оборудования, о предназначении большинства из которого непосвящённый человек может разве что только гадать. А если он посвящён, то возвращению сюда предпочтёт пустить себе пулю в голову. Это хотя бы быстро и наверняка. Такая вот комната допросов. Или, скорее, пыточная. Кому как больше нравится. Барри был посвящён. Сид тоже. Они могли не подозревать, что находится дальше — по разговорам местных обитателей уловить получалось разве только, что ничего приятного. Совсем ничего. Там проводились некие эксперименты с не совсем понятной целью. Иногда с нижних ярусов доносились полные агонии, сводящие с ума вопли. Привыкнуть к такому крайне сложно, но у наших пленников хватало, что называется, и своих забот. Ещё из обрывков бесед местных охранников можно было установить, что так называемая паства делится на три «категории». Первая — «мирные», то есть обыкновенные горожане. По сути своей безвредны. Восхищаются Моникой, ходят в церковь, помогают облагораживать город. Не подозревающие о другой стороне монеты, они нужны для отвода глаз. Что происходит с такими, узнай те чуть больше положенного — догадаться не сложно. Спросите Барри. Вторая, и здесь всё становится немного сложнее — «штабные». Охрана, персонал, некоторые люди из города, вероятно, не только этого. Помогают вести тёмные дела. Кто они? Сколько их? Как далеко раскинулась эта паутина? Вероятнее всего, знает одна Моника, находящая всё новых доброхотов, отбирающая их по одной ей понятным критериям и каким-то образом обращающая в свою веру. В свою НАСТОЯЩУЮ веру. Не думайте, что там сплошь легковерные олухи. Нет и нет, просто у этой дамочки очень хорошо подвешен язык. И, наконец, третьи — «истинные». Здесь становилось совсем непонятно. Их было крайне мало, по каким-то причинам они никогда не покидали бункер и отличались от других гетерохромией. За всё время пребывания в плену из них наши заключенные смогли лицезреть только Монику. Они отлично запомнили путь от камер сюда и обратно. Каждый чёртов сантиметр. О да, ещё здесь был выход. Совсем рядом. Огромная металлическая дверь, что с их приближением несомненно запиралась. Для выхода нужна ключ-карта. Правда, Мама Моника с самого начала дала хорошо понять — не стоит утруждать себе жизнь мыслями о побеге — отдачей замучает. У неё было время вдоволь поиграть со своими «новыми друзьями» и научить их уму-разуму. Пускать их дальше она пока не собиралась — выпускать, впрочем, тоже. Её неизменно интересовали сведения, которыми владел — или не владел? — некогда верный Барри. Никому не хотелось стать жертвой припрятанного где-то компромата, правда? Сид тоже попадал под раздачу, но не в таких количествах. Он и впрямь ничего не знал (или почти ничего), но убивать его сразу Моника посчитала не лучшим решением. Ведь для того, чтобы не умереть и не сойти с ума от боли, другому из них нужно за что-то держаться, верно? Им даже давали общаться. Немного, но давали. И Сид мог лишь поражаться стальной воле своего друга. Пока он тешил Барри идеями о побеге, рассчитывал количество конвойных, время смены караула, когда в бункере меньше всего охраны и где проще всего добыть ключ-карту, пока что-то подмечал (или очень старался) изо дня в день… товарищ держался. Видимо, Монике так и не удавалось выбить из него правду. Или ту её часть, что так интересовала инквизиторшу. Строил ли Барри из себя дурачка, корчась от боли и пожимая плечами, или пичкал надзирательницу ложными показаниями — раз за разом что-то не давало ей покоя. Только так получалось объяснить причину, по которой они всё ещё живы. И за это Сид мог лишь восхищаться своим новым лучшим другом. Сегодня она что-то задерживается. Моника долго стояла в дверях, общаясь с кем-то из персонала, пока закованный Барри обливался потом и молил всех богов, каких только можно, чтобы этот раз стал для него последним. Он долго и почти безуспешно вслушивался в их приглушённые голоса, стараясь усмирить молоточки в собственной голове. — …Сегодня не ждите. Я с небольшим отрядом буду заниматься переводом «истинной» девочки, о которой недавно говорила. Скоро у неё появятся веские причины погостить в нашем тихом городке подольше… — Негромкий смешок. — Вы думаете, она того стоит? — Не говори ерунды! — фыркнула Моника. — Я всё проверила. Она не просто «истинная». Она, чёрт возьми, трижды «истинная»! Такого не случалось за всю историю паствы, к тому же, нам сейчас, как никогда, необходима «свежая кровь». Будь я проклята, если упущу ПОДОБНУЮ возможность! И она вошла. Как обычно, нацепив свою фирменную добренькую улыбочку, Моника взглянула на излюбленную жертву: — Здравствуй, любимый. Какое у нас уже свидание? — Она остановилась подле него, потрепав по слипшимся от пота немытым волосам и провожая конвойного взглядом. — Всё ещё не появилось желания… не знаю даже… признаться мне в чём-нибудь? — Я-я же г-говорил в-вам, чт-то ничего не знаю! — Пролепетал тот, весь как-то сжимаясь. В голосе проступили слёзы. — Почему вы никак не можете оставить нас в покое? — Потому что, милый мой Барри, меня до сих пор терзает маленький червячок сомнений насчёт тебя. — Моника играюче коснулась его носа своим тонким пальчиком. — А я не привыкла игнорировать своё нутро. — Они немного помолчали, глядя друг другу в глаза. Один, надеясь отыскать там спасение, а другая… чёрт, ей просто нравился сам процесс. А потом женщина, не переставая улыбаться, сжала его руку. И не ту, что пока ещё оставалась здоровой, а ту, где из пяти пальцев к сегодняшнему дню остались только три. Её любимую руку. Она что было сил вцепилась в его обрубки, как бы случайно расцарапывая длинным изящным ногтем толком не успевшую зарубцеваться плоть и стараясь проникнуть всё глубже в живое мясо. Мужчина взвыл. Пелена слёз застлала оставшийся глаз, а боль пронзила насквозь всё тело. Но, как бы там ни было, он не осмелился сопротивляться. Так вышло бы только хуже. Уже проходили. Краем агонизирующего сознания Барри уже начал мечтать. Мечтать о том, что ещё чуть-чуть, ещё совсем немного, и нервная система покажет перегруз. Он отключится. Тогда о боли можно не думать. Хотя бы на какое-то время. Но нет. Моника знала, когда нужно остановиться. Как и всегда. Она отпустила его и направилась по залу прогулочным шагом. — Ч-что… — пробормотал ей вслед пленник. — Чт-то Вы хотите услышать?.. — Я не знаю, — Та простодушно, по-свойски даже, пожала плечами. — Имена, пароли, явки. Возможно, тайники. Это ты меня спрашиваешь? Ты ведь не так глуп, мой дорогой. — У МЕНЯ НИЧЕГО НЕТ то есть у нас нет то есть если бы что-то было то я бы непременно… — затараторил тот, уже не совсем понимая, что говорит. Она сей выпад проигнорировала и Барри мигом заткнулся. Моника же, между тем, продолжала с интересом изучать содержимое зала: — Слишком тяжело… слишком опасно… этот долго настраивать, а это даже я уже не помню, как работает… ты что-то сказал? — почти пропела она. — Ничего! Н-ничего… — Тогда я выбираю классику. — Моника явила ему обыкновенный мясницкий нож, вещь настолько привычную, что на фоне прочего кажущуюся даже нелепой. Вот только опробованную, а подобное уже о чём-то, да и говорило, вновь заставляя трястись все поджилки у несчастной жертвы. — Согласна, он немного банален, да ещё и грязный… — Женщина присвистнула, тут же обтирая злосчастное лезвие прямо об рукав своего одеяния. — С прошлого раза забыла помыть. Но не волнуйся, что-нибудь новенькое мы всегда сможем опробовать на твоём приятеле. Вчера, например, мы славно провели время, выдирая ногти… — Она кивнула куда-то в сторону, Барри не успел понять, куда. — Вот этим. А что до тебя… Бедолага оглянуться не успел, когда его инквизиторша кусочком ваты со взявшимся не пойми откуда раствором уже обрабатывала сперва лезвие, а затем и средний палец повреждённой руки подопечного. С какой-то даже материнской заботой она проворковала: — Ты мне нравишься. Нет, правда. Обычный человек — и столько вытерпеть… необходимо нечто большее, чем стальные нервы, так? Недаром ведь пошёл в преподаватели. Барри ничего не ответил, тщетно стараясь сглотнуть подступивший к горлу ком ужаса. Он смотрел на плавно приближающийся металлический блеск, всё пытаясь освободить руку. Тщетно, впрочем. Застёгнутые на ней стальные зажимы держали на приваренном к полу столе крепче любых наручников. Тоже проверено. А Моника всё говорила: — Ты не думай. Я помню хорошее, — Она подмигнула ему, указывая на свой левый глаз. — И, хотя тебя никто не спрашивал… кабы не ты, этого бы у меня не было. Как раз впору, хи-хи. — Прикрыла рот свободной ладошкой, как настоящая кокетка. — Просто мне нужно сохранять своё лицо. Буквально. Другие части тела, впрочем, тоже. Видишь ли, дело в том… необходимость быть активным — весь день, каждый день — очень выматывает наш организм. Что и говорить про такой старый организм, как у меня. Со временем он просто начинает разваливаться, и чем дальше, тем быстрее. Например, рука. Всё чаще перестаю её чувствовать. Одолжила бы твою, но как-то не эстетично. В смысле, мне же потом на публике появляться, ещё заметят. Да и вообще она… грубоватая, что ли. Не в моём вкусе. Но это ничего. Там, куда мы сегодня пойдём, точно что-нибудь подберу. А вот на руку твоего приятеля недавно появился спрос! — Зачем вы мне всё это… рассказываете? — А что, нельзя? — Обиженно. — … Моника продолжала играть с ножом, начав умело вертеть его в руке. Впрочем, теперь чрезмерная детская наивность покинула её голос: — Хм… может, я зря не верила? Знаешь, по меркам якудзы ты стоически перенёс целых два наказания. — Она кивнула на обрубки пальцев. — Почти перестаю в тебе сомневаться. Наверно, пришло время смягчиться. Всё-таки мы называем себя Искра Божия… А БОГ ЛЮБИТ ТРОИЦУ! Лезвие пулей метнулось вниз, вгрызаясь в плоть и медленно, неохотно ломая кость. Мужчина взвыл. — Ух, прости! — вздрогнула Моника, снова включая Мисс Наивность. — Наверно, нужно было получше заточить его, да? Она надавила сильнее. Взор несчастного вновь залила непроглядная пелена пота и слёз. Рука взрывалась, отдаваясь в разуме алым пульсирующим туманом, оглушающим визгом. — Подожди, подожди… — пыхтела женщина, изо всех сил продолжая налегать на медленно, но верно опускающийся нож. — Сейчас, сейчас пойдёт. Барри думал, в третий раз станет привычнее. Голос сорвался. Он никогда ещё так не ошибался. Да, его тело по-прежнему не желало лишаться своей частички, продолжая вести эту бессмысленную, бесполезную борьбу. Каждая клеточка молила о пощаде в оглушительном беззвучном крике. — О, я и забыла. — Свободной рукой она затолкала в раскрытый рот пленника добытый из кармана розовый кружевной платочек. — Подарок от детского дома. Милый, правда? Можешь закусить его. Говорят, помогает. А если откусишь себе язык, я сделаю твою смерть максимально мучительной, уж поверь. Наконец, что-то вроде оглушительного хлопка или щелчка. Лезвие стукается о металлический стол, разделяя некогда неделимое. — Ну вот! Готово же! А ты боялся! — Подбодрила она его, точь-в-точь как какого-нибудь ребёнка после сдачи крови. Правда, тут одним комариком не обошлось. Оказав надлежащую помощь и остановив кровь, Моника выводит трясущегося Барри прочь из комнаты. Охрана провожает их странными взглядами. И снова ничего. Ну ладно. Удовольствие от процесса есть — и то хорошо. Она заботливо помогает ему идти по тёмным коридорам, подхватив и приобняв за плечи, как какого-нибудь старого друга после совместной пьянки. Его всё ещё колотит, но скоро станет спокойнее. Скоро ждёт приятное, по возможности безболезненное, сонное одиночество. Ужин. А если повезёт, то и встреча со старым приятелем. Он хорошо продержался и заслужил короткое свидание. Барри ведь был послушным мальчиком, правда? Но что-то не так. Они свернули не туда! Камеры в другой стороне. — К-куда мы?.. — Тише, тише, — Моника успокаивающе гладила его по волосам, прижав к побледневшим губам бедолаги свой тонкий длинный пальчик. — Говорила же, что перестаю сомневаться? Поздравляю, испытание пройдено! Ты теперь — один из нас. — …

***

Прошло несколько часов. За окном глубокая ночь. — Алло? — Моника снимает трубку уже после второго гудка. Номер абонента говорит всё сам за себя. Во время её отсутствия что-то в Бункере пошло не так. — У вас что-то случилось? — Вы точно уверены, что довериться тому парню, сделав его одним из нас, БЫЛО хорошей идеей?! — Нервно. — У меня не бывает других, ты же знаешь. — Полнейшее спокойствие. — А что? — Вам сказать?! Я в операционной. Рядом со мной наш врач. Из его пробитой артерии брызжет сильнее, чем из городского фонтана. Один охранник убит тем же способом. Скальпелем! Второй серьёзно ранен… — тараторил собеседник. Его спешный монолог прервало тихое шипение по ту сторону трубки. Словно кто-то втягивает воздух сквозь плотно стиснутые зубы. — Вы что, шипите на меня?.. — Пустяки, пришиваю себе руку. Старая была совсем ни к чёрту. Не волнуйся, мы найдём другого доктора. В крайнем случае, я и сама немного умею. Сейчас как бы поздняя ночь, так… — Чуть недовольно. — Ты только поэтому мне звонишь? — Но вы же не спите. — Немного растерялся сторож. Продолжил уже не столь уверенно. — Вы забрали с собой на дело добрую половину охраны верхнего уровня, если не больше. Остальные не справились! — Ты себя имеешь в виду? — Неважно! Что за идея заставлять новичка присутствовать на операции собственного товарища? — Вновь вспылил тот. — Значит, он всё-таки сломался. Почти троих, ну надо же. Молодец… — Это что, обучение такое?! — Когда мне понадобится твоё мнение, я тебя спрошу, Дьюи. — Холодно. И снова шипение. — Ты закончил? — Я Калеб! — Да хоть Святой Яков. Это всё? — Думаю… — Крайне неуверенно. — Думаю, вы теперь и сами понимаете, что опрометчивее уже некуда, да? О-н-и с-б-е-ж-а-л-и. Вышлете подкрепление? Что нам делать? — Не надо никого высылать. Приберись там. У меня не останется времени и сил. В остальном… — Моника улыбнулась краешком губ. — Всё уже идёт лучше некуда. Беспокоиться тебе не о чем.