The Portrait of Markov (Портрет Маркова)

Все выходные я провела, как на иголках. Потому что стоило хоть немного подумать о нашей грядущей встрече, и кожа покрывалась мурашками. Становилось тошно. Не могу сказать, отчего именно. Только под утро понедельника, перед тем, как мне удалось, наконец, заснуть, я убедила себя, что это разбушевавшаяся фантазия. Не более того. Бояться тут нечего. Однако день оказался полон сюрпризов. Уволились сразу два учителя, один из которых — историк — преподавал в нашей школе уже лет двадцать, а второй — мистер Барри, обществовед — даже вёл у нас, и хотя мы с ним, бывало, вздорили, не припомню, чтобы он вот так вот собирался покидать свой пост или говорил про это. Но оба уехали из города. Отпускные накопились, так нам сказали. А вместо них пришла она. Мама Моника. Хоть я и слышала про неё раньше, видела впервые. Не сказать, чтобы Мисс Добродетель мне понравилась. Один только образ церковной проповедницы чего стоил, хотя некоторые мальчишки казались вполне довольными. Она общалась с нами как-то… необычно, всё переходя с темы урока на абстрактные суждения о добре, зле и другой ерунде. Задавала странные вопросы о природе вещей и будто вела какую-то игру, понятную ей одной. Я вдоволь наобщалась с отцом, а потому могла точно сказать… За её улыбкой ничего нет. Вспоминалось, как папа с таким же видом слушал меня, кричащую, ругающую, слёзно умоляющую больше не пить. Извинялся, кивал и покорно соглашался, обещая, что следующего раза больше не будет. Но он был! Снова, снова! А отец кивал и признавал свою вину. С тем же выражением лица. При одной мысли об этом около неё мне становилось плохо. Вот только Моника не унималась. Она полезла со своими вопросами, и маска Злой Девочки снова не помогла. «Тебя насквозь видно, дорогая», — читалось в её пустом взгляде. Ей даже не пришлось давить! А я… будто потеряла над собой контроль и даже не помню, сколько всего наговорила, лишь бы она отстала. Никогда мне не было так стыдно. Повезло, что урок последний. Выбежав из класса самой первой, я игнорировала всё и вся, представляя, что ничего не было и снова стараясь замкнуться в себе. Остаться в школе после уроков один на один с НЕЙ? Нет! Как и в случае с тем мужиком, её общество будто бы что-то сделало со мной. Не хочу больше оставаться в этой школе. По уже известным причинам домой идти хотелось ещё меньше. Сегодня у отца опять выходной. Бесцельно шатаясь по улицам, я чувствовала себя дичью, загнанной в западню. Клетка вот-вот захлопнется, но, что самое интересное — ты сама пришла сюда, Клара. Сама так решила. Да только вот от решения не зависит уже ровным счётом ни-че-го. Куда ни иди, ты была и будешь в проигрыше, девочка моя. Я вздрогнула, словно снова услышав за спиной сладкий голосок проповедницы.

***

Не могу вспомнить, чтобы время хоть раз ещё тянулось также мучительно. До ночи несколько часов, а я уже продрогла и хочу есть. Почему, почему всё так плохо?! Леви, наверно, сейчас в тепле. Пьёт чай с матерью. Рассказывает о школьных буднях, хвастается оценками… От мыслей о сестре становилось только хуже. Я уселась на ступеньке перед каким-то магазинчиком, провожая заворачивающие за угол машины невидящим взглядом. Больше нет сил бороться. У меня опустились руки. — А, может, ну его? — тихонько спросив саму себя, взглянула на оставленную возле урны пивную бутылку. Наполовину полная, надо же. Статистика показывает, что в большинстве случаев детям из неблагополучных семей в итоге, как и их родителям, не удаётся устроить свою жизнь. Я так слышала. Говорил какой-то умник в очках из познавательной передачи. Ну да ему-то что. Вряд ли его детство прошло хоть вполовину также «хорошо», как моё. Хотя, понять этих детей тоже можно. Когда ведёшь свою войну в одиночку, со временем она превращается в битвы с ветряными мельницами. Какой в этом толк?! Мне даже не вспомнить, когда в последний раз улыбалась. Я имею ввиду, по-настоящему улыбалась. Папа прикладывается к бутылке ради короткого мига счастья. Иногда я даже вижу, как он расцветает от этого. Чтобы вскоре угаснуть. Сначала мне хотелось быть рядом, поддерживать его, помогать выбраться из западни, в которую тот загнал себя сам. Со временем стало просто безразлично. Итог всегда один. В этом нет смысла. Раз так нравится, пусть травит себя и дальше, я просто не буду смотреть. Пусть он поскорее умрёт, если так хочет. В Мире Клары всё замечательно, слышите?! Так что изменится, если мне тоже попробовать? А ничего! Мне просто станет немножечко лучше. Наверное, потому выбор очевиден. Взор застлала влажная пелена. Схватив бутылку, я сделала три глотка. Не отрываясь. Лицо будто в огне. По горлу разлился горький привкус дешёвого пойла. Фу, ну и гадость. На секунду мелькнула здравая мысль: «Ты ведь ничего не знаешь! А если там была какая-то зараза?!» Ответ пришёл незамедлительно. «Плевать. Значит, всё это быстрее закончится». В голове как будто клубился туман. Внутри сделалось тепло и почему-то приятно. Захотелось прикрыть глаза и улечься прямо здесь… ну и что, что холодно. Я заставила себя осушить всю оставшуюся бутылку. Мне… уже не так… плохо… ШЛЁП! Щека загорелась от внезапной пощёчины, и я открыла глаза. — Здравствуй, Клара. — Тёмным призраком передо мной возвышался размытый силуэт Моники. Почему она смотрит на меня… с неба? Я только сейчас поняла, что лежу. — Н-да, выглядишь ты не очень. — Она сочувственно покачала головой. — Перестань лезть ко мне в душу, тётя… — пробормотала, тщетно стараясь избавиться от неё. Теперь мне стало ясно, что значит «язык заплетается». К собственному сожалению. — Я… и без тебя могу… Ты меня опозорила!.. Она помогла мне подняться, продолжая сверлить всё тем же пустым, всепрощающим взглядом: — Если ты уснёшь здесь, можешь серьёзно заболеть, — заботливо сказала монашка, взвалив меня на плечи. — Пойдём, пойдём. — Я — ик! — не вернусь туда… — Сил оказывать ей сопротивление не было. — Не хочу!.. — Потому что папа сегодня дома? — Кажется, она тихонько рассмеялась. — Не волнуйся, я всё помню. Неужели действительно проговорилась?! — Не переживай, золотце. Мама Моника всё исправит, — продолжила та своим сладким-сладким голосом. Слаще, чем любое лекарство. Она куда-то тащила меня. А мне… мне уже было всё равно.

***

Я проснулась на мягкой кровати в тесной, но довольно уютно обставленной каморке. За окном царила глухая ночь, но здесь, в этой незнакомой комнате, мрак разгонял нежный свет прикроватного ночника, от того сделалось не так страшно. Только голова немного гудела. Рядом на тумбочке стояло какое-то угощение (в его сторону мне даже смотреть не хотелось) и — вот счастье-то! — целая бутылка воды. За раз осушив почти половину, я встала и прислушалась. Полная тишь. Видимо, вокруг никого. Значит, звать на помощь не имеет смысла — только силы тратить. Да и пришла бы она, эта помощь? Первым делом стоило узнать место своего положения. Раздвинув занавески небольшого оконца, я увидела знакомую автомастерскую на той стороне улицы. А это значит… — мозги зашевелились с невероятным трудом — я нахожусь где-то в Церкви Святого Маркова. Ну конечно. Моника. Боже, снова хочется пить… И только тут моё внимание наконец-то уцепилось за главную деталь. Записка. На двери, глядя, можно сказать, прямо в мою сторону, висел небольшой кусочек бумаги, исписанный аккуратным, почти каллиграфическим почерком. Должно быть, хоть это объяснит мне, какого чёрта здесь происходит. Я сорвала листок и жадно принялась читать: «Дорогая Клара! Прости, что так неожиданно. Я принесла тебя в мою маленькую комнатку, чтобы ты могла спокойно прийти в себя. Все необходимые удобства ты сможешь найти дальше по коридору. Дверь всегда открыта. Можешь уйти или прийти, когда тебе захочется. Буду под утро. Лучше дождись здесь, потому что я собираюсь поговорить с твоим папой. Сделаю это так, как только женщина может, если ты меня понимаешь. Скоро твоя жизнь изменится к лучшему. Верь мне». Мозг всё ещё, как в тумане. Мне пришлось перечитать несколько раз, пока до меня не дошло. Я сидела на краю кровати и тупо пялилась на листок, всё ещё не зная, кому или чему верить.

***

Интерлюдия. Кажется, прежде был шорох ключа в замке или что-то вроде этого, но сейчас глубокая ночь, а отец спал беспробудным сном алкоголика. Даже не пытаясь доползти до кровати, он отрубился за кухонным столом. В гордом одиночестве, потому что дочь ещё не пришла. Некому и тащить до кровати. Потный, красный, пропахший дешёвым пойлом, он умудрился пролить остатки содержимого бокала на себя, ненароком разбив тот вдребезги, но даже это не получило никакой реакции в затуманенном алкоголем мозгу. Его привело в себя чьё-то присутствие. Точнее, не так. То был до боли знакомый, ненавязчивый аромат сирени, который во все времена всплывал в памяти, ассоциируясь только с одной женщиной. Той, которую он уже не сможет вернуть. Нежные руки легли на плечи мужчины, всё ещё подозревающего, что это очередной сон, всё ещё не желающего возвращаться в объятия суровой реальности. Она никуда не уходила. Она всё ещё стояла рядом с ним. Она была реальна. — К-кто ты?! — вскочил несчастный, только теперь понимая: рядом с ним — совершенно незнакомый человек. Он всё ещё пытался припомнить эту девушку в тёмном одеянии, сверлящую дурманящим взглядом, но так и не смог. — Что ты здесь делаешь?! Та же почти буквально обвилась вокруг него, наслаждаясь дрожью пробуждающегося тела и страстно шепча в самое ухо: — Та, кто заставит тебя раз и навсегда позабыть о Ней. — Я… я люблю Карен, свою жену! — лепетал он, надеясь показаться как можно более уверенным. — Незнакомая женщина, как вы, даже близко не!.. Моника не слушала его полубредовое бормотание, мягко, но почти насильно увлекая в гостиную. На вялую попытку мужчины включить свет она лишь осторожно перехватила его руку: — Прости. Не хочу, чтобы ты видел моё изрезанное тело. Это убережёт тебя от множества лишних вопросов. Она откинула капюшон, позволяя длинным, как змеи, локонам струиться по её лицу. — Я всё ещё понятия не имею, кто вы и какого… — Он понемногу приходил в себя, в то время как загадочная гостья начала избавлять его от оков пропахшей потом одежды, попутно раздеваясь сама. — Это не важно, Кирк. — Моника мягко повалила его на диван, мгновенно оседлав сверху. — Как сказал один мудрый человек: «ангелы являются лишь однажды». Я покажу тебе Седьмое Небо, а дальше выбирай сам: пойти со мной или остаться в этом прокисшем болоте, которое ты называешь своей нынешней жизнью. И она показала, отдаваясь ему без остатка. Такой чудесной, полной наслаждений ночи у Кирка не было даже во времена былой семейной жизни. Что уж там говорить, умения Карен Ей даже в подмётки не годились.

***

С тех пор жизнь и впрямь начала меняться. Я больше не видела папу смотрящим в сторону алкоголя. Все свои «сбережения на чёрный день» он раздарил друзьям-знакомым и, что самое главное, даже начал улыбаться. По-настоящему. Просто так. Никогда ещё я не спешила домой, как на праздник. Вместе готовить, делать уборку, ездить за покупками, готовить проекты для школы, даже помогать ему по дому оказалось пределом моих мечтаний. Мы зажили, как нормальная семья. Мои успехи в учёбе заметно улучшились. За это папа повысил мне карманные и даже пару раз возил в аквапарк. Каждые выходные мы куда-нибудь ездим, иногда Моника присоединяется к нам. Пару раз она даже оставалась на ужин и ей нравится, когда я называю её мамой. О той, другой матери отец теперь даже не вспоминает. Моника стала частью нашей семьи. Да, в одном из разговоров «между нами, девочками» она честно призналась мне в некоторых своих нехороших делах и сказала, что это — только вершина айсберга. Её за многое могут посадить в тюрьму или даже хуже. Но не посадят, потому что она очень хорошо всё продумала. А в остальном, если честно, мне как-то наплевать. Какой бы ужасной она ни была, после того, что она сделала для меня и для папы… я не могу не принимать её такой, какая она есть, или не верить ей. Ведь Мама никогда меня не предаст.

КОНЕЦ ТРЕТЬЕГО АКТА