мы как актёры погорелого театра

      Милена проводила Кашина до самого «Вишнёвого сада», стараясь не касаться всего того, что произошло в прокуратуре, и во что ввязалась подруга юноши, о которой известна лишь только фамилия в результате подслушивания разговора Данилы с дежурным. Даня настолько погрузился в мысли о всей этой ситуации, что забыл спросить у Чижовой о Неред и их отношениях, о чём вспомнил тогда, когда пересёк порог кафе, а сама Милена исчезла с поля зрения, завернув за угол.       Данила посмотрел на часы и осознал, что пришёл раньше положенного. Получается, у него есть ещё пятьдесят минут. Вдохнув по-больше воздуха, дабы не завыть из-за того, что заболела рука, коснувшаяся стула, что сейчас держит на себе одного из посетителей заведения, а ещё при этом сдерживаясь от того, чтобы не упасть на пол от накатившей усталости, Кашин подошёл к барной стойке, уже чувствуя на себе удивлённый взгляд Данила, наливающего в белую чистую кружку кипяток. Даня уселся на высокий стул и оглядел соседние сидения, на которых никого нет, а это значит, что можно спокойно поговорить с пепельноволосым баристой, ставящего на поднос кружку, от которой Данила, сидящий минимум в метре от неё, почуял ароматный запах кофе, из-за чего даже слюна скопилась в ротовой полости из-за желания отобрать белую посудину с бодрящим напитком. — Кать, забери! — разнёсся крик баристы. К барной стойке подлетела девушка, рост которой схож с длинной тела Турбиной: такая же низенькая. Да и у этой волосы тоже не того цвета, который предоставили родительские гены и Мать-природа: пряди, доходящие до плеч, делятся пробором на розовый и тёмно-синий. Её большие карие глаза глянули на Данилу, разглядывающего их обладательницу. Прочистив горло так, словно до этого вела какую-то речь, но так и не смогла досказать, Екатерина молча прихватила поднос, а после направилась к одному из столиков. — Вот цветные волосы, — Кашин бросает взгляд на растрёпанную причёску баристы. — Можно. Татушки — нет. Что за хуйня? — он, сидя до того боком, разворачивается к барной стойке всем телом. — И тебе привет, — хмыкает Ермаков, вытягивая руку через стойку, разделяющего его с Кашиным, тут же пожавшим ему руку в качестве немого приветствия. — Вопросы не ко мне. И даже не к Ларину, — подмечает он под конец. — А к кому тогда? К Соболеву этому? — поднимает одну из светлых бровей Данила, подпирая рукой свой подбородок, а перевязанная конечность легла рядом с локтём. — Именно... Кстати, ты чего так рано пришёл? Перекусить или попить чего хочешь? — интересуется Данил, уже машинально потянувшись к кружке. — Дела были, но расправился я с ними раньше, чем предполагал, — пожимает плечом Кашин. — У меня нет денег, так что... — Ладно, — сразу понимает Ермаков, убирая руку от кружек. Проходит пара секунд, как вдруг послышалось завывание желудка Кашина, который сделал вид, что ничего не выдаёт его зверский голод. — Что-то можешь рассказать мне про... — тянет Даня, на всякий случай обернувшись, словно ожидая увидеть где-то за спиной режиссёра-постановщика и официанта в лице русоволосой бесячей девки. — Сестру Неред? — Ну, про свою семью Лиза рассказывала очень мало... — пожимает плечами бариста, а Даня тут же выпрямился в спине и прильнул грудной клеткой к краю барной стойки, дабы стать к Данилу ближе. — Но тебе ведь что-то известно, да? — сощурился Кашин, заглядывая в глаза сероволосого мужчины, будто это поможет заставить рассказать всё, что ему только известно. — Только то, что они являются сводными и с первых моментов знакомства Лиза не одарила её каким-либо сестринским дружелюбием... Потом что-то случилось, из-за чего Лизок возненавидела её, — произносит не очень громко Данил, но достаточно, чтобы Даня смог прекрасно всё расслышать. — Если бы я знал что-то большее про отношения Лизы с её сестрой, то, поверь, не сказал бы, потому что лучше тебе узнавать это либо от той, либо от этой, — нравоучительным тоном заговорил он.       Кашин уже захотел ответить по поводу того, что даже нахождение Лизы рядом он еле переносит, как вдруг послышался знакомый голосок и топот тонких ножек, обутых в розовые кеды. — Даня, какого чёрта «Я не смогу прийти на перевязку, сорян»?! — пыхтит Елизавета Кашина, в платье и цветочным рюкзаком за плечом подбегая к младшему братцу. Она пересказала его последнее сообщение нарочито низким голосом, что пару раз перешёл писк от переизбытка возмущения и, судя по раскрытым глазам и дрожащим рукам, волнения. Её светлые брови в миг нахмурились, а к лицу прилила краска, как только младший брат вдруг захихикал. — Прости, но ты забавно пропищала "сорян", — кладёт здоровую руку себе на грудь Данила. — Дурак, — заныла Лиза, поднимая полный отчаяния взгляд к потолку и будто кого-то о чём-то мысленно умоляя. Кажется того, кто владеет апартаментами над кафе. — Лиза?.. — вглядывается в её профиль бариста, оперевшись прямыми руками о свою барную стойку. Кашина, услышав знакомый для себя голос, обернулась к его источнику и тут же заулыбалась, подпрыгивая и приземляясь животом на поверхность части рабочего места Ермакова. Она обхватила руками его шею и заставила наклониться к себе, дрыгающей от переполняющей всё тело радости ногами. Кашин, удивлённый таким поведением своей сестры, лишь испуганно посмотрел на юбку платья, дабы окончательно убедить себя, что та не открывает вид на что-либо, что не должен видеть кто-то из посетителей или официантов. — Данечка, как я рада тебя видеть! — едва ли снова не пищит Лиза, да так, будто вот-вот заплачет ещё. — Лизун, прекрати, — бурчит Кашин, замечая, как Данил обнимает ту в ответ, тоже улыбаясь. — Я тоже рад... До сих пор не могу забыть то, как ты сообщила о своём уходе отсюда, а потом мы забухали, — поддаётся воспоминаниям Ермаков. — Эй! — повышает голос Даня, понимающий, что это явно затянется, а взглядов привлечёт ещё больше. Вон, официантка Катя, заглядевшееся на это, едва ли не уронила поднос на одного из посетителей «Вишнёвого сада». Елизавета, цокнув, аккуратно отпускает бывшего коллегу и снова чувствует ногами пол. — Очень... трогательно, — закатывает глаза Кашин, замечая, как Лиза поставила на рядом стоящий высокий стул свой рюкзак, тут же открывая его и вдруг доставая мазь, а после и бинт с ножницами. — Да ну не... — нервно усмехнулся он, поражаясь своей сестре. — Ты пришла сюда, чтобы мне руку перевязать? — Мне не спокойно от мыслей о том, что ты, братец, ходишь с грязными бинтами на недавно зашитой ране, — признаётся Елизавета, разрезая уже потрёпанный бантик. — Так вы брат и сестра? Я думал, что однофамильцы... — бариста смотрит то на Даню, то на Лизу, уже распутывающую бинт. Данил, завидев, что чем длиннее отнюдь не белая лента, тем всё багровее и темнее пятна крови, тут же поспешил остановить её: — Давайте я вас в служебное помещение отведу? Не всем понравится такое зрелище... — проговаривает он, аккуратно взяв Лизу за запястье чуть подрагивающей руки. — А можно? — слегка улыбнулась она, взглянув на товарища. Кашин глядит то на сестру, то на баристу, думая о том, что отношения у них довольно тёплые, хотя при этом, как заметил он, являясь свидетелем встречи, довольно-таки долго не виделись и не общались. Лиза сама по себе занятой человек, полностью отдающий себя как работе, так и написанию новых песен. А вот Ермаков тут каждый рабочий день кафе, ведь является единственным баристой для всех смен. Возможно, на ухудшение общения повлияло именно это.       Так, хватит строить теории и нагружать свою голову тем, что тебя не касается. Хотя, это касается сестры...       Кашины вместе с баристой скрылись за дверью служебного помещения.       Усевшись на скамейку, Лиза хлопнула по её поверхности своей ладонью, дабы Даня сел рядом, что он и сделал. С каждым удлинением распутывающегося бинта Елизавета, замечающая, как напряглось лицо Дани, явно терпящего сейчас ноющую руку, замедлила движение рук, в чём, если честно, не было необходимости, ведь даже при таком условии конечность чуть ли не пульсирует от обхватившей её боли. — Ебать, — не сдерживается в комментарии Ермаков, который, кстати, помещение так и не покинул. Он приблизился к Кашиным и склонился над рукой, от которой под шипение Данилы буквально отлепили бинт, уже похожий скорее на ткань, опущенную в тёмно-бордовую краску, приближённую своим цветом к чёрному, а так же местами покрытую тонкой коркой, посыпавшейся на колени Лизы и Дани. — Какой кошмар, — выдыхает Елизавета, смотря на швы брата, а скорее на то, что с ними схоже: из-под ниток, кончик которых стоит чуть ли не колом из-за облепившей его крови, видны коричневые края раны и даже мясо, скрывающееся до этого под кожей. Вокруг самой раны опухла и покраснела кожа, которой коснулся Данил и почувствовал то, что она неестественно горяча. Видны и отёки. — Братан, у тебя швы порвались, и рана, кажется, гноится, — выносит свой вердикт бариста. — Пальцы сжимать можешь? — Через силу если... — смотрит на свою руку Даня, думая, что его культяпка — ещё большая проблема, чем он думал. — Тебе надо в больницу на срочный осмотр к хирургу, — советует Данил. — Бегите, а я попрошу Ирину помыть посуду в то время, пока тебя не будет. Она согласится, не переживай, — хлопает Кашина по плечу. — Блять, нет, мне нужно рабо... — уже захотел возмутиться юноша, как вдруг Лиза ударила его по колену. — Спасибо, Дань, большое. Мы сейчас же отправимся в больницу, — кивнула она, улыбаясь баристе. Она быстренько перевязала руку брата, предварительно наложив выписанную травматологом мазь, после чего увела его из кафе, попрощавшись с Ермаковым и обняв его.

ххх

— Что же, — вздыхает мужчина в халате, говоря через белую маску, скрывающую половину его лица с морщинками у глаз. Он с прищуром через очки разглядывает только что наложенный им шов, а после, удостоверившись, что всё получилось так, как нужно, выключил ярко светящую лампу, а затем продолжил: — Швы были наложены неправильно, что поспособствовало попаданию инфекции, а затем уже и начинанию гноения раны, но пришли вы, так скажу, в последний момент, когда можно всё исправить... Перевязкой должен заниматься специалист, а не Ваша великодушная сестра, — переводит взгляд на Елизавету, сидящую у его рабочего стола и внимательно слушающую это всё. — Бинт Вами наложен хорошо, но этого не достаточно. Нужно наблюдать за раной и, кстати, наносить не мазь против боли в суставах, — хирург кивает на тюбик, лежащий в руках Лизы. — Нам его выписали, — отвечает Даня, наблюдая за тем, как лентой чистого бинта перевязывают его руку. — Оставите мне адрес этого травматологического пункта, хорошо? — прокашливается в свою маску мужчина, уже делая аккуратный узелок. Покончив с перевязкой, он уходит к своему столу и позволяет встать на ноги Дане. — Нахуя? — поднимает брови Кашин, тут же усаживаясь рядом с Лизой, ибо сил стоять на месте нет. — Чтобы таких случаев больше не повторялось, — непонимающе уставился на него хирург. — Я напишу Вам на листочке адрес травмпункта и имя с фамилией того, кто принимал Даню, — кивнула Лиза, принимая от мужчины ручку и квадратик стикера, где тут же начинается быстро выводиться синей пастой адрес, а затем уже и имя человека. — Придёшь ко мне послезавтра и посмотрим, что за это время случится с твоей рукой, — обращается хирург к Даниле, скучающе наблюдающего за действиями Лизы. — Не курить и не пить, молодой человек, а то это способствует расхождению швов. Так же не мочить повязку. Самим не перевязывать. Эти пару дней поболит, но не так сильно, как раньше. Пальцами наверняка действовать и даже двигать будет тяжело, поэтому я выпишу тебе на неделю справку от... учишься или работаешь? — Учится в академии и работает официантом в кафе, — спешит ответить Лиза, протягивая мужчине исписанный стикер. — Тогда от учёбы и от работы на неделю, потому что всё это время будешь повязку носить, — хирург отодвигает один из ящиков и, достав листок с оглавлением: «СПРАВКА», начинает заполнять, как вдруг его прервал голос пациента: — Блять, но от учёбы хотя бы не надо, а! — взвыл Данила. — Но... — хочет уже предъявить аргумент мужчина, а Даня снова вставляет: — Да мы там сейчас даже не пишем ничего, серьёзно! Только слушаем и отвечаем на вопросы, — врёт Кашин. А он действительно врёт, ведь Поперечный непредсказуем, потому что может то позволить ученикам просто посидеть, то написать пять страниц лекции и при этом срисовать что-то с доски. Что уж говорить о практических уроках, которые вот на этих днях начались?       Пропускать Даня этого не хочет даже будучи лишённым ног. — Хорошо, но, знай, что в случае активности твоей руки, страдаешь в первую очередь ты, — вздыхает и сдаётся мужчина, продолжая заполнять справку. Кашина взглянула на своего брата с каким-то осуждением, что говорит о её недовольствии насчёт его намерений посещать занятия, ход которых нестабилен и непредсказуем. — Наверняка ты чувствуешь усталость... — проговаривает себе под нос врач, даже не смотря на юношу и при это ставя синюю печать поверх заполненных строчек. — Поэтому тебе стоит прийти сейчас домой и выспаться. — Да, Даня, выглядишь усталым, — кивнула Елизавета, посмотрев на профиль брата. — Так пошли, — закатывает глаза Данила, вставая на ноги и направившись к выходу из кабинета хирурга. Лиза встаёт со своего на места и принимает справку от мужчины. — Большое спасибо Вам, Леонид Иосифович, — улыбается та ему, направляясь к двери и при этом пряча бумажку в свой рюкзак, дабы не потерять. — Во сколько ему приходить? — Ах, точно... — опомнился хирург, а после подошёл к своему ежедневнику. — В четыре пятнадцать. — Хорошо. До свидания, — прощается Лиза, а после покидает кабинет, где стоит Даня, облокотившийся об стену. — Ты был слишком груб, — качает головой Кашина, обняв локоть брата и ведя его, медленно передвигающего ногами, по коридорам. — Мне плевать. Ему тоже, — пожимает плечами рыжий юноша, рассматривая всех, кто сидит у кабинетов. Какие-то все серые и с одинаковыми выражениями лиц, словно пришли сюда с одними и теми же болячками да переживаниями по тому или иному поводу. Детей здесь не наблюдается, что логично, ведь детская поликлиника находится по соседству. — Он просто очень приличен, чтобы учить тебя тому, как нужно себя вести, — вздыхает Елизавета. Даня не смотрит на неё, чувствуя всем своим телом, что Лизе стыдно за его поведение. А ему не стыдно не то, что перед тем хирургом Лёней, а даже перед собственной сестрой. — Он слишком ссыкло, чтобы меня жизни учить, — закатывает глаза Данила, когда они заворачивают за угол и приближаются к лифту. — У тебя что-то было с Данилом? — тут же переводит тему Кашин, не желая дальше разговаривать о Лёньке и его приличности. — Ермаком, что ли? — произносит его сестра. — Лиза, он — Ермаков, вообще-то, — хмыкает Даня. — Я его Ермаком называю, не бери в голову, — отмахивается она. — Ну... Мы сразу же сдружились, как только я начала там работать. Данил вообще тот, кто пытается начать общаться со всеми, кто начинает работать в «Вишнёвом саду», но при этом умеет не навязываться, — заходит вместе с Данилой в кабинку лифта, при этом продолжая держать его за локоть. Кто-то из незнакомых вошедших нажимает на кнопку первого этажа. — И? — смотрит на неё выжидающе Кашин, чувствуя, что сестра явно чего-то не договаривает.       Лиза оглядела кабину лифта, полную людей. Поэтому она продолжает говорить только тогда, когда они вообще оказываются на крыльце: — Помнишь он сказал про то, как я объявила о своём увольнении, а потом мы вместе выпили? — отводит Елизавета взгляд в сторону, вздыхая. — Бля... Вы потрахались? — дёргает Даню, вдруг представившего того, как его сестру берёт пьяный Ермаков. — Бля-ять, — он поднимает взгляд к небу, взвыв. — Лиза, нахуй! — Мы не переспали, нет! — покраснела и запаниковала Елизавета. — У нас был... Поцелуй, — едва выдавливает из себя, после чего опускает взгляд на влажный асфальт, где в одной из луж видно отражение Дани, удивлённо уставившегося на неё. — И всё? — хмыкает он. — И всё, — кивает Лиза. — Тогда ладно... С кем не бывает под алкоголем-то? — пожимает плечами Даня. — Даня! Это ведь поцелуй! — отчаянно чуть ли не пропищала Елизавета. — Это язык в рот, а не хуй в вагину, — не понимает паники сестры Данила. — Поцелуи для меня очень важны. Особенно, если это парень и при этом не ты... — смущённо проговаривает она. — Поцелуи как какая-то ценность? Очень глупо, Лиза, — качает головой рыжий юноша. — Поцелуи не всегда что-то значат. Да они вообще ничего не значат. Как секс, объятья и даже любые соприкосновения кожи. — Вот то, что ты сейчас сказал — глупо, Даня, — проговаривает Кашина.       А Данила, не желая продолжать эту тему и чувствуя себя слишком вымотанным, молчит в ответ, при этом не пытаясь задуматься над тем, что услышал в ходе этого диалога.

ххх

      Кашин разлепляет свои веки и первое, с чем сталкивается взгляд его глаз, так это знакомая стена. Подняв голову чуть выше, он видит развешанные полароидные снимки, расположенные в аккуратные ряды из мгновенных фотографий.       Даня не успевает начать размышлять над тем, что же послужило причиной его внезапного пробуждения, как снова раздался стук со стороны выхода из комнаты. Рука Кашина потянулась к карману худи, в которой он так и уснул, откуда высунул свой телефон. Экран гаджета загорелся и показал время: два часа и четырнадцать минут. Он переворачивается на живот и смотрит в потолок, надеясь, что внезапный ночной гость спустя чёрт знает сколько попыток достучаться положит болт и свалит. Данила заметил, что перевязанная рука болит намного меньше, чем раньше. И это боль настолько легче, чем та, что Кашин и не сразу её заметил, чего бы раньше наверняка не сделал. Кажется, привык уже.       И снова стук, только в этот раз более учащённый и быстрый, словно человек по ту сторону двери нервничает и настаивает на том, чтобы ему открыли. А Даня, решив, что более стуков не вынесет, принимает сидячее положение, тут же натыкаясь пяткой на рюкзак, а затем на рядом лежащие спортивки с кроссовками и носками, которые снять, как раз-таки, удалось.       Встав с кровати под ещё одни звуки ударов по деревянной преграде, Кашин приблизился к ней, передвигая босыми ногами по ковру. Он, не включая свет, в чём нет необходимости благодаря белым ночам Петербурга, находит ключи, а после уже щёлкает ими в замочной скважине. Открыв дверь, отворяющуюся в комнату, Данила отходит на шаг от порога, на котором обнаруживает голубоволосую и бледную девушку, нервно перебирающую до этого пальцами с ногтями с облупленным чёрным лаком на них, а сейчас замершую. Турбина стоит на месте, уставившись своими потускневшими карими глазами на Даню, который даже сразу же проснулся, явно не ожидая увидеть именно её.       Света вдруг качнулась вперёд и обхватила своими руками двухметровое тело Кашина, тут же оживившись и задрожав, будто вынырнула из ледяной воды, скрытой под толстым льдом, отверстие и выход в котором искала очень долго.       А Даня просто стоит, не шевелясь и совершенно не имея каких-либо представлений, что ему сейчас вообще делать. — Я... — проговаривает Света ему в грудь, прижимаясь так, словно хочет задохнуться в этой кофте. — Сразу прибежала к тебе, потому что я... Ты единственный, кто мне дорог во всей этой академии. Нет, в городе.       Кашин, проморгавшись, поднимает свою здоровую руку и нелепо хлопает Турбину по спине. Он вздрогнул, почувствовав, как вдруг промокшая худи коснулась его груди — Света больше не может сдерживать слёз. — Так, — буркнул Данила, приобняв ту и тем самым направляя в свою комнату, чтобы можно было закрыть дверь, что и случается. Света отпустила Даню и села на не заправленную кровать, положив на неё ноги, обутые в кроссовки, и обхватив руками колени. Наблюдая за этим, Кашин вытащил из замочной скважины ключ, а после аккуратно сел рядом со Светой, приняв позу лотоса, касаясь выпирающим в сторону коленом женского бедра и уставившись туда же, куда и она: в пустую стену, где нет ничего, что поможет очистить голову от потока мыслей, дать ответы на те или иные вопросы, подкинуть какие-либо необходимые сейчас подсказки. Просто стена, которая нагнетает своей пустой и отсутствием того, что может зацепить взгляд, поэтому глаза друзей хаотично бегают по её гладкой поверхности, будто боясь посмотреть на боковые стенки, ведь в таком случае они взглянут друг на друга. — Ты здесь, — проговаривает Данила, не моргая. — Я здесь, — выдыхает в ответ Светлана. — А это значит, что... — Что я не убивала её. — Или ты сбежала, что, учитывая все твои способности, маловероятно, — едва ли не шепчет он, а после хмыкает, чуть расслабившись и кратко бросив взгляд на Турбину. — Иди нахуй, — судорожно произносит Света, пряча взгляд в коленях.       И снова повисла тишина, в которой слышно только лишь шумное и сбившееся дыхание Турбины. — Меня сюда мать отправила со словами: «Пошла нахуй», — отрывает своё лицо от коленей Светлана, снова смотря на стену, от которой не может оторвать взгляд сам Даня. — Потому что терпеть не может искусство и вообще хотела, чтобы я пошла в нефтяники. Она отказалась как-либо поддерживать меня и оборвала со мной все связи — не могу до неё дозвониться, а в соц.сетях я в ебаном чёрном списке, — отнюдь не весело выпускает смешок. — В общем, я купила билет на свои карманные, приехала сюда и тут же поняла, что мне нужно искать работу, чтобы покупать себе всё необходимое... Постоянно проверяю объявления и выполняю всякую непостоянную работу: убраться в хате, собрать листья в частном дворе, раздать листовки, выгуливать собак и тому подобное. Вот выгуливаю псов чаще всего, — Света вздыхает. — Ну, позавчера и шла в довольно стрессовом состоянии. — Что случилось? — вдруг интересуется Даня, а после встречается своим удивлённым взглядом с её не менее широко раскрытыми. Сам не ожидал такого.       Молчание продлилось всего пару секунд. — Не важно... — проговаривает она. — Взяла у одной тётки мопса, с которым гулять мне предстояло не впервой. Арчи — зовут его именно так — довольно-таки активный и любопытный, поэтому постоянно куда-то сунет нос или попытается убежать. — Какое это отношение имеет к убийству? — прерывает её Кашин. — Слушай, — вздыхает Света. — Мы почти дошли до дома, а шли через дворы. И вдруг он сорвался с места и побежал вперёд. Да так дёрнулся вперёд, что я не выдержала и была вынуждена побежать за ним. Даже рука заболела... Потом он резко вдруг затормозил, а у меня дико голова в тот момент закружилась и ноги подкашиваться начали, поэтому я даже оглядеться особо не успела. И вдруг вижу, что его лапки, блять, стоят в луже крови. Я приахуела и посмотрела чуть влево, как вдруг увидела женщину, лежащую на асфальте. Она лежала на спине и из её рта лилась кровь... Губы дрожали, как и пальцы рук. До меня дошло, что ещё живая лежит. — она снова начинает дрожать, смотря на пол и словно представляя на нём эту самую женщину. — И, блять, не знаю, что тогда мною двигало — кажись, мысль о том, что это поможет, хотя и до этого могла бы сказать, что нихуя подобного —, но я взяла и вытащила тот нож, что был воткнут в её то ли печень, то ли селезёнку. А вдруг вообще перестала чем-либо двигать. Я, поняв, что она вообще умерла, так ахуела, что на колени прямо в эту лужу грохнулась и нож уронила.       Света замирает, будто пытаясь вспомнить, что было потом. — А после я услышала, как заскулил ничего не понимающий Арчи. Я схватила его на руки, предварительно вытерев их об кофту, а потом... Блять, — зажмуривается и снова прячет лицо в согнутых коленях, чувствуя некий стыд. — Убежала на хату его хозяйки. Вымыла и ушла как можно быстрее к себе. Хорошо, что никого на той квартире не было... Пришла домой и, будучи в ахуе, легла спать. Пропустила занятия, но на репетицию пошла. Там меня и задержали.       И снова пара секунд тишины. — Идя в аулу, я надеялась, что случившееся — страшный и дикий сон, хотя видела, что кофта, валяющаяся в шкафу, в крови, а на полу след ботинка, испачкавшегося в этом... — Пиздец, — кивает Данила, пытаясь осознать сказанное подругой. И он верит абсолютно каждому слову, ибо каждой клеточкой чувствует, что Турбина сейчас честна. — Все улики были против меня, ведь настоящий убийца умудрился не оставить после себя каких-либо следов, — продолжает говорить Светлана, медленно переводя взгляд на рыжего друга, сидящего в боксерах и худи в позе лотоса. Он смотрит в ответ. — И алиби у меня не было. Даже нашли Арчи и меж подушечек его лапок обнаружили эту же кровь, но наличие собаки никак не могло оправдать меня... Я отчаялась и только то и делала, что сидела на жёсткой скамье за решёткой под чётким наблюдением мужика со свиным рылом да пыталась не зарыдать в голос. Звонила маме в надежде на то, что она поверит мне и хотя бы поддержит словами, ведь именно этого мне не хватало тогда. Но, только лишь услышав мой голос, — и тут Света пускает слезу, оставляющую тонкую мокрую дорожку на пухлой белой щеке. — Сбросила трубку.       Даня отворачивает голову к окну, дабы не наблюдать то, как плачет Турбина. — А потом меня снова позвали на допрос. Там прокурор, что взял это убийство на себя, показал мне видеозапись с видеорегистратора, где я увидела то, как какой-то мужик сначала вырубает подъездную камеру, а потом убивает с одного удара тётку... А потом видно, как прибегаю я. Господи, спасибо долбаёбу, что не вырубил регистратор, — хмыкает Света, а после пододвигается ближе к другу и кладёт свою голову к нему на плечо. — И тебе. — За что? — удивляется такому жесту Данила, но убрать её голову не спешит. — К мужику со свиным рылом пришёл другой мужик и сказал, что: «Какой-то рыжий долбаёб пробежал через всю прокуратуру и сказал проверить видеорегистаторы». Я сразу поняла, что это ты, Дань... — утыкается носом в его плечо, прикрывая глаза и пуская ещё одну слезу. — Ты — лучший.       Кашин прикрывает глаза, а после громко зевает, что и делает Света, прикрывая рот ладошкой, торчащей из-под рукава её любимой красной олимпийки. — Я хочу спать, — Данила убирает её голову, а после, медленно моргая, двигается к стене, где уже позволяет себе вытянуть вдоль кровати ноги и лечь рыжей головой на подушку. Он разворачивается к стене лицом и тут же закрывает глаза, делая глубокий вздох и думая над тем, что ночная гостья сама себя выпроводит. Света устало хмыкает и вдруг приземляется на спину рядом. Она зажмуривается, приготовившись к тому, что её буду гнать отсюда, но ничего не слышит в течение пяти секунд. Пододвигается к Кашину, прижимается к его широкой спине грудью, обхватывает рукой пояс и закидывает на его длинные ноги свою, обутую в кроссовок, лишённый одного эглета.       Вслед за Даней в сон проваливается Света, прижавшаяся лбом к юношеской спине и слушающая тихое сопение.