мы как актёры погорелого театра

      Данила вздыхает, когда избавляется от грязной тряпки, которой вытирал стол, и надевает новые белые перчатки, закидывая старые в служебное помещение, где имеется в маленькой комнатке специальная для этого корзина, да и за раз сменяет фартук, ибо на том пятно от кофе.       Кашин выходит в зал, надевая перчатки так, чтобы они касались краёв рукавов рубашки, а затем оглядывает помещение. Заметив, что один столик только-только заняли и даже не получили меню, он понимает, что придётся сейчас брать заказ там, потому что Неред ещё на кухне десерт с Кузьмы трясёт, потому что дёргают её нервные посетители, сидящие за столиком всего три минуты.       Сейчас не об этом, а скорее о том, к кому на данный момент идёт Данила, прихватив две книжки-меню с барной стойки. За столиком сидит какой-то не то юноша, не то мужчина с аккуратнейшей уложенной причёской и в неприятном для Кашинских глаз пиджаке в чёрно-белую клетку и обычных классических брюках с едва ли не сверкающими от чистоты туфлями, словно он не ходил по улице, а летал над грязными и многочисленными лужами, оставшимися после долгого ночного дождя. Напротив него сидит, закинув ногу на ногу, обладательница знакомого лица, которая приходила сюда в сопровождении квадратноголового с дредами. Кажется, он называл её Марьяной.       Данила подошёл к ним в тот момент, когда Марьяна звонко засмеялась со слов улыбающегося спутника в отвратном пиджаке. — Добро пожаловать в «Вишнёвый сад». Вот ваши ме… — не успевает договорить уже приевшиеся слова Кашин, протягивающий каждому из парочки книжки со списками блюд, десертов да напитков, как вдруг его прервал спутник блондинки, не отрывающий от неё взгляд: — Два эспрессо за счёт заведения. Хотите?       Марьяна кивает, улыбаясь и кладя свою немаленькую сумку на колени, а Даня поднимает брови, посмотрев на мужчину, и опускает руки с меню в них, поджав губы и выговаривая: — С чего Вы взяли, что эспрессо будут за счёт нашего кафе? — Потому что это — моё кафе, — на Даню уставились две пары удивлённых карих глаз парочки. Кашин нервно хмыкает, понимания, что с ним сейчас разговаривает тот самый Соболев, про которого он много слышал, но так и никогда не видел, пусть даже и работает тут достаточное время, чтобы уже несколько раз увидеть лицо директора. А память на лица у Кашина очень хороша, так что он бы точно запомнил лицо брата Ларина, пусть даже и не зная, кто он такой. — Что же, на этом всё? — Данила едва сдерживается оттого, чтобы закатить глаза или же громко вздохнуть. Да что угодно, лишь бы лицо начало выдавать хоть какие-то эмоции, а глаза — моргать. — Пока что всё, — кивает Соболев, и Кашин тут же разворачивается, направляясь к барной стойке, за которой на него смотрит бариста с хвостиком на голове и пластырем на посиневшем носу. Ларин, несмотря на гематому, позволил продолжить работу. — Два эспрессо и ответ на вопрос: «Какого хуя Вы, Ермак, не сказали мне то, что это — директор сего заведения, блять?» — Данила шумно кладёт меню на стопку из больших книжек и ставит руки в бока, хмуро уставившись на товарища, что повернулся к нему боком, дабы взять одну из белых кружек. — Я думал, что ты знаешь, — пожимает плечами Данил. — Нет, представь себе, — вздыхает Кашин, усаживаясь на высокий стул и оглядывая зал на наличие новых посетителей — никого. — Кстати, это что, его тёлка с ним? — кивает в сторону столика, где продолжает хихикать Марьяна. — Он впервые с ней пришёл сюда… Кажется, я видел её с кем-то когда-то, — нахмуривается Ермаков, бросая взгляд в сторону директора и его спутницы. — С пацаном с дредами. Он, вроде, хотел её со своей мамкой познакомить, — пожимает плечом Данила. — Шлюшка, — хмыкает, взглянув на профиль Марьяны. В принципе, она симпатичная даже, правда, чёрт поймёшь, какой у неё возраст. Такое ощущение, что ей нет восемнадцати. — Ну что же ты так сразу ярлык вешаешь? — нахмурился Данил, с упрёком посмотрев на рыжего официанта. — Может, они друзья? Решили встретиться тут просто. — Да не, скучная теория, — отмахивается Кашин, видя, как Ермаков ставит две кружки эспрессо на поднос. Прихватив его, Данила уходит к столику, дабы отдать заказ. Он аккуратно ставит кружку перед Соболевым, а затем перед Марьяной, как вдруг он вздрагивает от резкого выкрика ребёнка с соседнего столика. Кружка летит прямо на колени спутницы директора, где выливает всё своё содержимое на голубой комбинезон. Марьяна тут же вскакивает, выпучив свои глаза и подняв руки с растопыренными пальцами. — Блять, — не сдерживается в ругательстве Даня, а после скрипит зубами, хватая со стола салфетку и тут же начиная впитывать ею то, что не успевает впитать ткань. Получается так себе. — Ты что, сматерился? — нахмурился Соболев, вскакивая со стола. — Уйди уже! — слегка толкает Данилу, дабы тот отошёл, а после берёт за руку Марьяну, у которой глаза заслезились из-за соприкосновения горячего кофе и её кожи, пусть и скрытой тканью комбинезона. Он ведёт её в сторону женского туалета, оглядывая зал и видя, как от стола уходит Лиза с пустым подносом в руках. — Неред, разберись с ним! — крикнул ей Соболев, исчезая со своей спутницей за дверью уборной.       Елизавета, вздохнув, подходит к Кашину, снимающему со стола испачкавшуюся скатерть и аккуратно ставящему кружку Соболева на деревянную поверхность стола. — Данил сделает посетительнице новый кофе. И он будет за твой счёт. Можешь положить деньги в кассу со своих чаевых. Делай, как хочешь, — спокойным тоном и таким же выражением лица говорит Лиза, видя, как напрягается лицо Дани от её появления рядом. — Но чтоб деньги были в кассе сегодня. И скатерть поменяй, пока они в туалете. — Ахуенно, а теперь пиздуй, — буркнул себе под нос Кашин, а Лиза, услышав это, только лишь хмурит свои густые брови и молча уходит к барной стойке.       Молча?       Данила, свернув скатерть и взяв комок в руки, оглянулся на Елизавету, севшую на барный стул и упавшую на сложенные руки. Она, судя по движению затылка, что-то начала бурчать в стол, а Данил стоит по ту сторону и послушно слушает, наливая новый кофе и как-то грустно улыбаясь. Когда Неред подняла на него глаза, он лишь пожимает плечом и поджимает губы.       Кашин уходит в служебное помещение и проходит через ещё одну дверь, где в корзину с грязным бельём закидывает скатерть. Прихватив с полки чистую, он снова выходит в зал. Убедившись в том, что Соболев с Марьяной ещё не покинули женскую уборную, Данила спешит накрыть скатертью их стол, предварительно убрав с него директорскую кружку. Он вздыхает, разобравшись со столиком, и идёт к барной стойке, где уже нет Лизы, начавшей обслуживать нового посетителя «Вишнёвого сада». Даня, взяв у Ермакова кофе, относит кружку к месту Марьяны, а потом уже возвращается к Данилу. В этот момент женский туалет покинул директор со своей спутницей, которая прошла с ним к столу с мутным пятном на своём костюме, но с улыбкой на губах. Николай тоже доволен, но при этом они не выглядят какими-то потрёпанными, так что вряд ли там обжимались, но чёрт знает. Кашину гадать не хочется, хотя всё же задумывается над тем, знает ли тот башкир о встрече Марьяны с Соболевым. Или, может, он расстался с ней.       Данила снова садится на высокий стул и смотрит на баристу, облокотившегося о барную стойку и подперевшего подбородок рукой. Впервые он ничего не делает, а просто стоит и наблюдает. — Ну что, пятьдесят процентов с чаевых взяла? — как-то расслаблено интересуется Данил. — Нет, только сказала за кофе заплатить… — нахмурился Даня. — А что, могла и половину чаевых?! — Должна, вообще-то, — поднимает брови Ермаков. — Странно. Обычно за оплошность срезают половину с чаевых, собранных за неделю. — Неделю? — Кашин едва ли со стула не вскакивает, хватаясь за край барной стойки. Получается, что выговор Неред — самое мягкое наказание в отличие от существующего и установленного выговора. — Ахуеть. — Ага, такое ввёл Соболев, чтобы, как говорил: «Были осторожнее и внимательнее», — пожимает плечом бариста с синим носом, который местами ещё и красный, что говорит о свежести гематомы. — Бля, ну и хуйня. Это всё происходит совершенно случайно. Да, за увечия, нанесённые кафе, нужно требовать их оплату, но не столько же, блять, — тихо бурчит Даня, поглядывая в сторону Соболева и надеясь, что он не услышит, а то не хочется с ним разговаривать то время, пока тот в этом отвратном пиджаке ходит. — Ларин той же мысли придерживается, но Соболев его слушать не стал, кажется, — вздыхает Данил. — Кстати, что у них за тёрки такие? Общий бизнес ведут, но не могут делать это согласовано… — интересуется Кашин. — Скажу честно, что я не особо знаю обо всём этом. Только то, что директором должен был стать Ларин, — Данил смотрит в сторону Соболева, встающего со стола и что-то с улыбкой говорящего Марьяне, кивающей в ответ. — Как узнаю, скажу тебе, хорошо? — Да, акей, — кивает Кашин. — Всё равно думаю, что система Соболева с наказаниями — хуйня. Какой из него директор, если даже гирлянду развесил тут так, будто говном стены измазал? — фыркает. — Повтори, — вдруг слышится за спиной. Даня сразу разворачивается и едва ли не соприкасается носами с Соболевым, который строго смотрит на официанта, а того этот взгляд и не пугает вовсе. — Пятьдесят процентов с недельных чаевых — хуйня, говорю, — хмыкает Кашин. — Не менее эффективно, чем то, что предлагал Дмитрий Анатольевич. — Если тебя не устраивает то, что здесь происходит, то почему ты здесь работаешь? — Соболев хмыкает так, словно уверен, что официант сейчас заткнётся, не зная, что ответить. — Да зачем уходить-то? Подожду, пока Ваша, — даже продолжает «на Вы» разговаривать. — Задница смахнётся с директорского кресла. Думаю, случится это очень скоро, товарищ директор.       Соболев, поджав свои губы и выпучив глаза, сначала начинает бледнеть, удивляясь таким словам собственного работника в свою сторону. А потом к его лицу начинает приливать кровь, да так, что не отливает обратно и не возвращает прежний цвет кожи. Николай Юрьевич то открывает, то закрывает рот, а после вообще вдруг ударяет кулаком по рабочему месту Данила, замершего в ожидании и пытающегося понять, в праве ли сейчас директор уволить за такое официанта. — Вон! — прошипел всё ещё красный Соболев прямо в лицо Кашина, который морщится от накатившего на его нос запаха кофе с приторной, откровенно говоря, вонью туалетной воды, после чего тыкает Николая в нос и тем самым толкает, отодвигая его лицо от себя. Такому действию заметно удивляется Соболев, который в таком замешательстве, что не сразу смахивает руку в белой перчатке со своего носа с помощью лёгкого удара по кисти. — От Вас пасёт, — и снова хмыкает Данила.       Соболев раскраснелся ещё больше, хотя раньше казалось, что больше некуда. — Что происходит? — быстрым шагом подходит к ним Ларин, а за ним следует и Лиза. — Я сказал: «Вон!» — теперь Николай кричит, тыкая пальцем в сторону выхода из кафе. Марьяна, услышав крик, встаёт из-за стола, дабы увидеть, что происходит. — Кашин, уходи, — вздыхает Дмитрий, прижимая к вискам указательные и средние пальцы обеих рук. Он зажмуривается, а затем, распахнув глаза, устало смотрит на улыбающегося Данилу, уходящего в сторону служебного помещения и снимающего по пути недавно сменённый фартук. Кашин заходит в комнату и тут же начинает расстёгивать рубашку, вытащив её из брюк. Сняв её, бросает на скамью, а потом уже стягивает с кисти одну из перчаток. — Дань, — влетает вдруг бариста «Вишнёвого сада», уставившись в спину рыжего юноши, бросающего к фартуку перчатки. — Ларин тебе позвонит или напишет, как получится. Просил передать. — Хорошо, — кивает Кашин. — Очень круто, что ты сразу так Соболеву высказался да до тряски его довёл, но всё же… Не приведут тебя подобные ответы к чему-либо хорошему. — Похуй. Пусть знает, что творит хуйню. Уж лучше так, чем я буду молчать, — пожимает плечом Даня, снимая брюки и тут же надевая свои спортивки. — До встречи. Сестре привет, — Данил берётся за ручку чуть открытой двери и смотрит через плечо на переодевающегося Кашина. — Думаю, что лучше тебе самому сказать ей своё «привет», — хмыкает Данила. — Только осторожно, блять. Сам понимаешь, что Лиза довольно-таки ранима и слаба. — И как тебя, защищающего старшую сестру, можно мудлом называть? — улыбается Ермаков, щурясь и проницательно смотря на Кашина, делающего вид, будто он и не слышит этих слов. Кашин решает ничего не отвечать на такое, ведь, по сути, он и не добивается приобретения такого ярлыка. Просто такое впечатление устанавливается из-за его слишком резкой прямолинейности. Да и всё равно как-то, если все такие ранимые и слушают каждое слово, принимая его близко к сердцу. Кашину такого окружения не хочется, хотя и нет желания стоять в том кругу, где все абсолютные терпилы, молча выслушивающие всё, что им говорят. А золотую середину найти просто невозможно.       Ермаков, наверняка поняв, что продолжения разговора не будет да и пора бы вернуться на рабочее место, покидает служебное помещение, закрыв за собой дверь.       Данила, повесив рабочую форму на место, закрыв шкафчик, обувшись и закинув портфель на спину, покинул комнату, убирая чёлку с лица и чувствуя, что желание курить возрастает уже с каждым шагом. Кстати, насчёт курения. Нужно отдать Руслану все жидкости для вейпа, что он дал на временное пользование ради заживления руки. Вернее, вернуть то, что от них осталось.       Кашин медленно проходит через зал, переглянувшись с Соболевым, вернувшимся к столику и к своей спутнице, обернувшейся сейчас на Даню. Директор сети кафе «Вишнёвый сад» довольно улыбается, откидываясь на спину стула и кладя руки на стол, а ещё смотрит в глаза Кашина, принимающего зрительный контакт и выглядящего так, словно и не находится на грани увольнения. Данилу тешит образ, застывший перед глазами, сначала бледнеющего от шока Соболева, а потом краснеющего до такой степени, будто вся кровь, что прилила к лицу, взорвётся под кожей, разорвет её и обрызгает всё, до чего долетят капли.       Даня, выходя на улицу, тут же достаёт из ветровки, накинутой поверх футболки, пачку сигарет. Закуривает и прячет зажигалку в карман, вдыхая никотин прямо перед дверью. Он, выдыхая дым через ноздри, оглядывается на какие-то стуки по левую сторону. Видит обычную чёрную коляску с сидящим в ней малышом. Кашин приседает на карточки перед разбушевавшимся ребёнком, стучащим по столику-перегородке коляски и постоянно оглядывающемуся по сторонам, что и делает за ним Даня, не увидевший кого-либо из родителей ребёнка, одетого в чёрный костюмчик, внутренняя сторона капюшона которого кислотного зелёного цвета, как и ботиночки, которые совершенно чисты. Либо малыш не умеет ходить, либо ему не позволяли делать это сегодня. — Хуль бушуешь, мелкое рыло? — хмурит брови Данила, вглядываясь в большие карие глаза, уже разглядывающие его веснушчатое лицо. Он, сделав затяжку, выдыхает сизый клуб дыма в сторону, дабы не попало на коляску, и не выскочила мамка, которая бы предъявила за то, что дитё накурили.       Это самое дитё, покинутое родителем, высовывает язык и начинает пускать слюни, мочащие край горловины костюма, из-за чего Кашин выпрямляется и морщит свой большой нос, чувствуя отвращение. — Муша, всё, я тут! — с такими словами открывается дверь «Вишнёвого сада», толкающая Даню, который летит на коляску, но вовремя отталкивает её от себя, после чего встречается грудью с асфальтом, а не с ребёнком, засмеявшимся с этого и пустившего жёлтые сопли из носа. — Ой, — проговаривает женский голосок. Даня, вставая с асфальта и при этом бурча одно лишь «блять», разворачивается лицом к источнику голоса и поднимает одну бровь, увидев ту саму Катерину с другой смены, стоящую с не менее удивлённым и скорее виноватым выражением лица. — Да ладно? У тебя ребёнок есть? — нервно хмыкнул Кашин, оглядываясь на коляску, где дитё сидит уже смиренно и послушно. — А что такого? — пробормотала смущённая Катя, подлетая к коляске и приседая перед ней на карточки. Она достаёт из кармана тонкой и с торчащими нитками куртки платок, которым вытирает детское личико, измазанное соплями да слюной. В этот момент малыш издал сухой и громкий кашель, который наверняка дерёт глотку. — Хуй знает, — пожимает он плечом. — Не видал настолько молодых мамочек. — Мне двадцать пять, — хмыкает Екатерина. — Так что нормально. — Ты назвала её Мушей… Сокращение от какого имени? Маша? — интересуется Данила, приседая на корточки рядом с Катей и выбрасывая сигарету. — Её полное имя — Муха, — спокойно отвечает Катя. — Не смейся. — Ахуенное имя, — честно говорит Кашин, кивая. — Никогда не слышал. — Да, я тоже, — улыбается Катя, заметно расслабившись. — Просто это так её батя назвал. — А батя кто? — А бати у нас нет, — опускает взгляд Катерина. — Ушёл. Не о нём, ладно?       Данила кивает, поджав губы, а потом выпрямляется, уставившись на то, как Катя, продолжая вытирать лицо дочери, ласково рассказывает ей о том, что взяла на завтра справку и сможет отвезти в больницу. Теперь ясно, почему она пришла сюда. Ещё Даня впервые видит её без макияжа с большинством всяких прыщей на лице и с менее выраженными, но всё с такими же большими глазами. Она тоже выпрямляется и берёт коляску за ручки, разворачивая её в сторону парка, через который Кашин идёт на работу. Он, простояв секунд пять, нагоняет медленно идущую Катю, заглядывающую в коляску и что-то говорящую своей дочери. — Хочу тебе кое-что предложить… — прикрикивает Даня ей в спину, а после сравнивается в шаге и ловит взгляд карих глаз полный заинтересованности и внимательности. — Я хочу вас сфотографировать. Фотограф из меня, как говорит преподаватель, хороший, так что снимки не должны получиться убогими. Мне просто надо хоть что-то в Эрмитаж на выставку отправить, а пока не знаю что. Вот, думаю, может фотография с вами та самая…       Катерина поднимает свои чуть тёмные брови и смотрит себе под ноги, задумавшись всего на пару секунд и сразу дав ответ: — Хорошо, но не сейчас. Муша заболела и нужно идти домой. Давай тогда, когда она выздоровеет? — предлагает Катя, пряча розовую прядь за ухо. — Да, хорошо. Скажешь, когда сменами меняться будем… Если меня не уволили, конечно, — хмыкает, подняв глаза к небу. — Если что, то приду во время твоей смены в кафе, ага? — Если не уволили? — чуть удивляется она. — Что-то случилось? — Не хочу об этом, — отмахивается Данила.       На перекрёстке, у светофоров, они разошлись в стороны.

ххх

ебука, 18:56 Я пойду на тусу в общаге. Меня Лиза, Даша и Лейла позвали. ебука, 18:57 Прости

Вы, 19:06 да похуй как-то

      Написав Турбиной ответ, Даня оглядывает комнату на наличие книг и находит одну из них прямо у кровати, ибо она упала тогда, когда Кашин уснул за чтением. Решив, что «Виноваты звёзды» до ужаса скучные и не должны вообще находиться здесь, он берёт книжку и закидывает в рюкзак, где лежит перечитанная «Палата №6» Чехова. Удостоверившись, что папка абсолютно пуста, а бутылка наполнена водой, Кашин надевает толстовку, обувает кроссовки и покидает комнату, перешагивая через белые — ну, сейчас точно не белые — носки, которые так и не постирал, потому что был тогда отвлечён Русланом. Выйдя, тут же замечает изменения в коридоре общежития: сняли доски с объявлениями и всякими бумажками, а ещё убрали горшки с цветами, которые стоят через каждые пять шагов вдоль каждой стены. Их места заняли столики, играющие роль парт в кабинетах. На них стоят пластиковые высокие стаканы разных цветов — на одном из столов стоит пару рядов синих, а после них жёлтых — и бутылки алкоголя с ними. Есть пара переносных холодильников, где наверняка хранится пиво.       Заглядевшись на это, Даня отходит от двери и шагает вдоль коридора, оглядываясь по сторонам. Он тормозит, видя, как тот самый Паша Ширяев с широкой улыбкой на лице ставит свою колонку на один из столов. Данила уже захотел пройти мимо, как вдруг его окликнул Паша: — О, Кашин, здорова! Что-то ты рано на тусу вышел. Ещё чуть меньше часа осталось… — он смотрит на экран своего телефона, после чего прячет его обратно в карман чёрных джинс. — А меня тут не будет сегодня ночью, — пожимает плечом Даня, повернувшись к нему. — Бля, а я думал, что потусим вместе, — вздыхает Ширяев. — А чё так? — Да ну нахуй. У моей жизы так жопа загорелась, что любая вечеринка просто курит в сторонке, — отмахивается Кашин. — Я посижу в тишине лучше. — Ну, как хочешь… — пожимает плечами Пашка, оглядываясь по сторонам. Завидев своего соседа по комнате, он кричит ему: — Флешку с плейлистом нашёл? — Нашёл, — кивает Вадим, подходя к ним и осматривая Данилу с голову ног. — Гертруда пизды не даст за такое мероприятие? — задаётся вопросом Даня, оглядывая коридор и замечая, что парни из своих комнат выносят ещё больше стеклянных бутылок и жестяных банок с цветными этикетками. Кто-то даже дорогой виски несёт в руке. Не жалко ли? — Не-а, — отмахивается Шираяев. — Она уехала. А Данила Владимирович с Елизаветой Владимировной разрешили взять столы из их кабинетов… Обожаю этих преподов, хоть они и не мои, — кладёт руку себе на грудь, улыбаясь. — Нас никто Гертруде не спалит. Главное, не сломать что-либо, а то знатно влетит не только нам, но и тем двум учителям, да Хованскому, который вообще за общагу головой отвечает. — Ясно, — кивает Кашин. — Ладно, я пошёл, — он, махнув, рукой, уходит в сторону выхода, поправив рюкзак на спине и кинув взгляд в сторону Чеснокова, который хмурит свои тёмные брови и закатывает глаза, заметив, что улыбающийся Ширяев смотрит прямо на него.       Даня открывает дверь и выходит в тамбур, где лестница ведёт на второй этаж и вниз, в прачечную, а ещё стоит будка, в которой сидит Хованский. — Здрасьте, — кивает ему Данила, тормозя. — Вы тут всё ночь сидеть будете? — интересуется он, смотря на Юрия Михайловича, что всматривается в лица каждого, кто перебегает с этажа на этаж и кто с переходит через тамбур и внимательный взгляд с улицы в здание и обратно. — Конечно, буду контролировать, а то мало ли, — кивает Хованский. — А ты куда, Кашин? За бухлишком? — Нет, в библиотеку на всю ночь, — отвечает ему Даня, подходя к будке и облокачиваясь об неё. — Что, тусить тут не будешь? — Да нахуй мне сдалась эта шумиха, — поморщился Кашин. — Слушай, если ты туда идёшь, то передашь библиотекарше? Я книгу брал просто, — он кладёт на стол одну из книг из серии «Сталкера», на последних страницах которой приклеена закладка. — И возьмёшь на моё имя «Войну и мир», пожалуйста? — Да, хорошо, — кивает Данила. Хованскому отказать в таком несложном деле — такое себе, потому что Юрий Михайлович всегда идёт к каждому студенту на встречу, если тот, конечно, не опустился в его глазах. Удивительно, но Даня не из таких, так что до сих пор по-приятельски общается.       Закинув книжку в рюкзак, он разворачивается и видит, как по лестнице спускается Турбина вслед за Дарьей Каплан и Лейлой. Те что-то обсуждают, поглядывая на Свету, которая кивает и кидает что-то в ответ. Видно, ей хорошо в такой компании. Сейчас можно было бы уже думать о том, как связаться с Неред и свалить из этой постановки Островского, но такое, как сообщила Зарыковская, невозможно. Ну ладно, зато Света перестала ныть и ходить только лишь с Кашиным. Она вообще сразу сказала, что пойдёт вместе с ним в библиотеку, а тут сообщила, что нашла тех, с кем можно провести время на тусовке. — Даня! — Турбина заулыбалась ещё шире, завидев своего рыжего друга рядом с будкой охранника. Она огибает приятельниц и подбегает к нему, из-за чего Лейла и Даша вынуждены затормозить у входа на первый этаж, дабы дождаться её. Турбина обхватывает двухметровое тело руками, заключая его в кольцо и прижимаясь щекой к его груди. — Эй, что за нежности? — нахмурился Кашин, хлопнув её по плечу. — Всё, харе. — Ну, ты же идёшь на тусу! — оправдывает своё поведение Светлана. — И я рада, что мы круто проведём время вместе. — Я как раз ухожу до её начала, — он кивает в сторону входной двери, через которую входит Тушенцов с чехлом, висящим на вешалке и защищающим какой-то костюм. Он, пожав руку Даниле, тут же поднимается на второй этаж, как можно выше поднимая край чехла над ступенями, дабы не испачкался. Кашин задумчиво смотрит ему вслед, думая, что он, наверное, опять на побегушках у той, что лифчик с кошачьими мордами. — Жаль, — вздыхает Турбина. — А, може… — Ладно, я пошёл, — отмахивается Данила, совсем не слыша голубоволосую подругу и двигаясь в сторону выхода. — Может, я потом приду к тебе в библиотеку? — крикнула ему вслед Света, вытирая ладошки об юбку чёрного платья. — Да нахуй надо? — закатывает глаза Кашин, тут же выходя на улицу и не слыша печальный вздох Светы и цоканье Лейлы.

ххх

      Данила толкает дверь и тут же вдыхает знакомый и полюбившийся его носом запах — аромат академической библиотеки, витающий тут просто понятно. Что-то вроде смешивания запаха страниц новых и только что открытых книг, а ещё чёрного чая с мятой и брусникой, а также кофе. Кашин всегда сразу закрывает двери, словно запах улетучится, а после замирает и на пару секунд закрывает глаза, чтобы убедиться, что любимый аромат всё ещё здесь и готов радовать нос Дани.       Он проходит в огромное помещение с очень высокими потолками и оглядывается на второй этаж, состоящий из длинного балкона, тянущегося вдоль стен и открывающий обзор на первый этаж. На нём стоят стеллажи. На правой стороне зарубежная литература девятнадцатого и двадцатого веков, а на левой — русская. Посередине, напротив выхода, читательские места с диванчиками, на которых даже можно полежать, что позволяет делать один из библиотекарей в свою смену с учётом того, что диваны от этого не испортятся. На первом этаже в больше, чем в десять рядов вытянуты книжные стеллажи, на полках которых есть всё, что ответит на тот или иной вопрос каждого студента академии Малевича, потому что здесь есть информация для учащихся на фотографии, рисование, скульптуру, вокал, музыкальные инструменты, точные науки и подобное. Так же в другом конце библиотеки стоят столы с не очень дорогими, но замечательно работающими компьютерами, через которые можно выйти в Интернет. По всему периметру первого этажа расставлены читательские места.       Ближе к выходу стоит большое рабочее место, за которым сидит библиотекарь. В сегодняшнюю ночную смену — а библиотека открыта круглосуточно — работает Регина. Та самая библиотекарша, которая разрешает полежать на диване и даже чаем угостит, который у неё всегда стоит в заварнике с листьями мяты и брусники. — Я пришёл сдать книжки и отсидеть тусу, — сообщает Кашин, привлекая к себе внимание библиотекаря, проверяющей читательские карточки на наличие просроченных книг. — О, Даня, здравствуй, — улыбается ему она, начиная искать его карточку. — Что сдаёшь? — Чехова и эти ебаные «Виноваты звёзды», — бурчит под конец он, выкладывая книгу на стол. — И «Сталкера» за Хованского. — Да, «Звёзды» скучные, — кивает Регина, вычёркивая сборник рассказов Чехова. — Очень рад, что я не один так думаю, — кладёт руку на сердце Даня. — Так, вычеркнула. У тебя ещё есть «Собачье сердце», верно? — просматривает она ученическую карточку. — Да, не до конца перечитал, — кивает он. — Можешь идти, «Сталкера» я вычеркну, — тоже кивает Регина, откидывая длинные волосы назад. — Что-то брать будешь? — «Войну и мир» Юрию Михайловичу. — Утром запишем? — Да, утром, — произносит Данила, направляясь в сторону стеллажей с намерениями взять что-то по истории фотографии. Может, знания освежит или же узнает что-то новое, что, возможно, упустил во время своих ограниченных во времени лекций. Он, найдя нужную книжку, решает подняться на верхний этаж и сесть на диванчик там, потому что от пола первого этажа до самого потолка тянется окно, которое чёрт знает как моют. Там открывается вид на парк с дорогой.       Поднимаясь по лестнице и по пути снимая со спины рюкзак, Кашин слышит, как открывается дверь. — Привет, — слышится знакомый голос. Даня обернулся и тут же узнал своего преподавателя, ещё не видящего никого, кроме библиотекарши, к которой потянулся за коротким поцелуем в губы, согнувшись через весь стол. — Привет. Устал? — интересуется Регина, запуская руку в его рыжие волосы и любяще поправляя короткие прядки. — Гертруда такой инструктаж провела утром, словно уезжает не на сутки, а на месяц, — закатывает глаза Поперечный, прикрывая глаза от движений тонких женских пальцев в волосах. — И это бесполезно, потому что мы позволили устроить эту вечеринку в общаге, — хмыкает та, тоже закатывая глаза. — Пусть отдыхают, — пожимает плечом Данила Владимирович, а потом уже вытягивает из-за спины пакетик с какими-то мучными вкусностями. — Я купил тебе три булочки с корицей. Твои любимые. — Ой, спасибо, — заулыбалась ещё шире Регина, кладя пакетик на свой стол. — Очень мило с твоей стороны, — тянется, чтобы поцеловать во второй раз, на что Кашин громко хмыкает и, повернувшись, продолжает путь. Так вот она — невеста Поперечного. — О, Кашин, и ты тут! — улыбнулся преподаватель, услышав шаги на балконе и подняв голову. — Моё предложение насчёт фотографа в силе? — В силе, Данила Владимирович, — кивает Кашин, продолжая путь к диванам. — Он — наш свадебный фотограф? — подняла бровь Регина. — Не волнуйся, он прекрасно справится с этим и фотографии будут чудесными, — подмигивает Поперечный своей невесте. — Ладно, я побежал, а то жрать хочется, — хлопает себя по животу он, удаляясь в сторону выхода. — Курочка с картошкой лежат в духовке! — оповещает библиотекарь. — Люблю тебя! — кричит ей Данила Владимирович, скрываясь за дверью и маша рукой, а в ответ ловя воздушный и звонкий поцелуй.       Кашин, хмыкнув, падает на диван, раскрывая книгу и выдыхая. Наконец-то тишина.

ххх

      Даня вздрагивает, когда сквозь сон слышит, что ему приходят оповещения на телефон, который вибрирует в кармане штанов. Он раскрывает глаза и, увидев, знакомые библиотечные люстры, тут же вспоминает причину того, почему находится здесь посреди ночи. Даня принимает сидячее положение и вытаскивает телефон, на который пришло ещё одно оповещение. Выдыхает, когда сквозь сонную пелену видит, что в Телеграм приходят голосовые сообщения в чат с «ебукой». Войдя в переписку с помощью отпечатка, нажимает на прослушивание первого голосового сообщения. Падает обратно, прикрывая глаза и чувствуя, что вот-вот уснёт снова. — Даня, тут так ахуенно! Столько пропускаешь! — весело кричит в микрофон Света, пока на фоне играет Макс Корж со своим «Малый повзрослел». Толпа орёт припев и, судя по грохоту, скачет до самого потолка.       Даня цокает сквозь полудрёму, думая, зачем он вообще это слушает. — Даня, — включается следующее голосовое сообщение. — Пашка такой пиздатый! Подогнал мне ахуенный виски! — судя по голосу, у неё вот-вот треснет лицо от улыбки. — Лейла так классно поёт! Я на её спине каталась! — слышно, как что-то зачитывает Хаски. — Ой, Вадим угостил меня такими пиздатыми чипсами! — слышно, как она очень сильно рада. А ещё шумит пачкой. — Даня, я сижу и хочу плакать, — бормочет Света, вздыхая. — Почему такая хуйня начинается тогда, когда я напиваюсь? — Даня, мне плохо от сигаретного дыма. Мне очень плохо, — ноет Света в четвёртом сообщении. — Блять, — нервно хихикает. — Проревелась в туалете, пока Лейла блевала. Вадим и Паша хуй знает где. Мне так плохо. — …Мне очень плохо. — Даня, пожалуйста, приди, мне некого обнять, пожалуйста, — хнычет Турбина. Приглушённо слышно крики и музыку. Кажется, она в отдельном помещении. — Дань, пожалуйста. Я даже готова слушать твоё бурчание и чувствовать, как ты вырываешься из моих объятий. Приди, пожалуйста.       А Даня уснул на прослушивании третьего сообщения.

ххх

      Кашин открывает дверь и первое, что видит, так это то, что пустующая будка охранника обмотан наверняка ни одним рулоном туалетной бумаги, а так же бумага лентами тянется по ступенькам на второй этаж, ещё обматывая перила. Данила замирает посреди тамбура, а после спешит открыть дверь в мужское общежитие, дабы уже не умереть от предвкушения того, что его ждёт в коридоре.       А коридор просто тонет в туалетной бумаге. Они что, ограбили все питерские туалеты? Откуда столько?       Пара столов перевёрнуто вместе со стаканами, которые явно, судя по лужам, были до этого чем-то наполнены. Несёт мочой, перегаром и, кажется, кислой блевотиной. От таких запахов кружится голова и сразу начинает мутить в желудке, поэтому Даня спешит к окну, которое только что открыл тот самый Шмальц, приютивший Мишу. Он скрывается в своей комнате, хватаясь за больную голову. Данила же высовывается в окно и удивлённо поднимает брови, увидев у подножья стены огромное количество зелёных осколков — из окна выбрасывали бутылки пива.       Развернувшись, Даня продолжает разглядывать коридор, где на полу лежат около пяти человек, сопящие и храпящие крепким сном. Мимо них бегают и ходят, но при этом не пытаются разбудить. Хотя, к одному парню в футболке, ворот которой натянут на голову — сразу вспоминается «Бука» Светы — подбегает девушка и трясёт его, дабы тот встал, но это не помогает, поэтому мадам, закатив глаза, спешит покинуть всё ещё воняющее помещение.       Ладно, хватит уже разглядывать тут всё. Главное, что стены не догадались измазать и изрисовать чем-то, а так всё остальное вполне убираемое, хотя чёрт знает, что происходит на втором этаже и в душевых с туалетами.       Кашин подходит к своей комнате и дёргает ручку, дабы открыть вход, как вдруг дверь странно покачнулась, а потом полетела прямиком на Данилу, не сообразившего уйти и оказавшегося уложенным дверью собственной комнаты. Тот хватается за ушибленный лоб, часто моргая, а после смахивает не особо тяжёлую деревяшку с себя, тут же начав оглядывать её петли. — Блять! — выругнулся он, вставая на ноги и обнаруживая, что её, чёрт возьми, выломали. Кашин входит в комнату и чувствует, как его начинает колотить от увиденного: с кровати сорвано всё постельное бельё, что комком валяется на полу с непонятными красными пятнами на нём, а со стены сорвано пару снимков, которые, слава богу, целы и невредимы. И это не самое страшное: пропал стул, сорваны шторы, а окно, чёрт возьми, вообще с огромнейшей дырой в двойном стекле. Даня подбегает к подоконнику и аккуратно, стараясь не расцарапать об заостренные края лицо с шеей, выглядывает на улицу, обнаруживая там свой стул. — Сука! — рычит он, ударив кулаком по стенке окна, а потом сразу вылетает из своей комнаты, подбегая к соседней двери. Он сначала стучит, а после, обнаружив, что дверь приоткрыта, толкает её и влетает в комнату, краснея от злости, но тут же немного бледнея от того, что видит на одной из двух кроватей, стоящей по левую сторону и ближе к выходу. На ней лежит Вадим, уткнувшийся лбом в стенку и тихо сопящий себе под нос. Посреди кровати лежит вниз животом Света, горячо и шумно дышащая в затылок Чеснокова. А по правую сторону от Турбины лежит Паша, обхвативший её талию рукой и уткнувшийся носом в белое женское плечо.       И они голые. Только лишь по пояс укрытые парой одеял.       Даня подлетает к постели и начинает трясти Ширяева, схватив того за плечо и заставляя оторваться от Светы, перевернувшейся во сне на спину. Кашин тут же отвернулся, не желая смотреть на голую грудь подруги, но делать нечего, ведь нужно срочно будить Пашу и требовать объяснений насчёт разгрома соседней ему комнаты. — Ширяев, ебать тебя в очко! — закричал Данила, повернув к троице голову и краснея в ушах от вида обнажённой Светы.       Или от злости краснеет. Чёрт знает. — А, что? — едва разлепляет глаза Паша, тут же проснувшийся от разъярённого выражения лица Кашина. — Какого хуя моя комната разъёбана, Ширяев?! — орёт Даня. — Что? Комната? — привстаёт на локте Паша, касаясь голой кожи Турбиной. Он оглянулся на неё и едва ли с кровати не улетел. — Какого хуя? — Моя комната разъёбана, сука! — снова встряхивает его за плечо Данила, требуя посмотреть на себя, а не на сиськи Светы. — Что здесь произошло?! — слышится яростный женский крик в коридоре и стук каблуков.       Это нежданно заявилась Гертруда.