мы как актёры погорелого театра

      «Заебало».       Эта мысль мелькает в рыжей Кашинской голове каждый раз, когда он открывает глаза и видит всё те же голубые стены с плиточным полом и белым потолком; когда чувствует на своём запястье белый бинт, что меняли несколько раз, за чем Даня не наблюдает и всегда отворачивает голову; когда вдыхает запах медикаментов с каждым появлением медсестры, которая в возрасте, а ещё улыбается настолько добродушно, что всегда противно становится; когда слышит голос сестры, постоянно переходящий на высокие ноты и сопровождающийся слишком ласковыми словами да извинениями.       Каждый день, проведённый здесь, кажется буднями сурка, потому что его навещает та же медсестра, тот же лечащий врач, ходящий с таким лицом, словно вот-вот заплачет, и рыжеволосая Лиза, из-за работы и дел прибегающая за час или два до того времени, когда уже запрещено навещать своих больных родственников и близких друзей. Разнообразные процедуры и встречи с неврологом. Ещё с психиатром, на первой из которых он попытался сказать всё, чтобы больше не встречаться и получить диагноз. Правда, всё равно нужно приходить в этот кабинет каждый день, что дико наскучивает, так как психиатр спрашивает то же самое, получая те же ответы. — Как себя чувствуете сегодня? — Так же, как и до маниакальной фазы. — С какими мыслями проснулись? — «Когда я съебу отсюда?»... А потом: «Господи, когда этот мужик перестанет задавать ебаные вопросы?»       Единственное, что хоть как-то скрашивало будни Кашина, - книги, которые приносит старшая сестра, что не выбирает сама и находит в библиотеке то, что Данила попросит. Он несколько раз за два дня перечитал «Людочку» Астафьева, искренне, почему-то, радуясь этой книге, а после увлёкся «Прощанием с Матёрой». Сейчас у него на тумбе лежит «Обломов» с закладкой среди чуть потемневших со временем страниц.       Так проходит чуть больше недели. Даня буквально каждый раз, когда приходит вечно печальный врач, имя которого он так и не запомнил, требует отпустить его как можно раньше. При этом не слушает каких-либо предложений полежать ещё, дабы физическое и психическое состояния нормализовались.       Кашина постоянно настигают мысли о том, что с такими пропусками ему обеспеченно увольнение из «Вишнёвого сада». И если не от Ларина, который, видно, человек сам по себе понимающий, то от Соболева точно, уже давно ищущего любой мелкий повод, чтобы выпихнуть Кашина из своего кафе. Дмитрий предупреждён бариста лично, который передал такую новость по просьбе Кашиной, так как её младший брат, почему-то, не хочет вообще телефон в руках держать, мысленно аргументируя это тем, что меньше будет раздражаться из-за Интернета, поэтому быстрее выпишется.       Соответственно, он не связывается со Светой и вообще с кем-либо, сказав врачу, чтобы впускали только нервную сестру. — Он не желает видеть кого-либо, — Кашин слышит за дверью недовольный голос врача, что становится громче из-за его слишком быстрого приближения к двери палаты. — Ну не может быть такого! — возмущается знакомый голос. Турбина. Точно Турбина. Всё так же: казалось бы, возмущается, но всё равно говорит так, будто вот-вот пищать начнёт.       Даня вздыхает, вспоминая слова той самой дотошной медсестры, что каким-то образом подвела свой монолог — он с ней не разговаривал — к рассказу о том, что чуть ли не каждый день прибегает голубоволосая девушка, представляющаяся Светой и просящая разрешения посетить Даню Кашина, привезённого сюда посреди ночи с мигалками и с перерезанными венами, а так же сопровождаемого в тот вечер русой девушкой, не желающей заходить в больницу и пешком ушедшей куда-то, как только студента завезли в холл. — Девушка, я же Вам сказал... — и снова врач повторяет те же слова всё тем же печальным голосом. — Он мой друг! Я переживаю! — слышится топот ножек, от чего Даня глаза закатывает, представляя, что в глазах мужчины она выглядит как дотошный и истеричный ребёнок. — Впустите её уже, — кричит Данила, смотря в потолок и не имея желания вставать на ноги. Но спустя пять секунд, в течение которых он понимает, что тема разговора этих двоих не меняется, медленно принимает сидячее положение, думая, что вот-вот Свету точно погонят отсюда, а он не успеет дойти.       Но Даня встаёт на ноги, не обувается и идёт до двери, запуская палец под край бинта и почёсывая раздражающуюся кожу отросшими ногтями.       Открывает дверь, выглядывает, а после морщится от радостного вскрика Светы, обогнувшей врача и подлетевшей к двери с большим рюкзаком за спиной. — Пусть заходит, — кидает он врачу, отходя в сторону и позволяя ей нырнуть под руку, дабы попасть в палату. Турбина шагает широко и очень уверенно, разглядывая комнатку и кидая взгляд на койку. Когда дверь закрывается Даней, она разворачивается к нему лицом и улыбается настолько широко, что кажется, будто из заживающих ранок на губах польётся кровь. По ней видно, что ещё чуть-чуть и подпрыгнет так, что потолок своей голубой головой пробьёт.       Но вместо прыжка она бежит и хватается руками за тело рыжего друга, обнимая так, что у Кашина зубы скрипят вместе с рёбрами. Он зажмуривается, чувствуя внезапный поток тепла в области груди, потому что Света от переизбытка светлых эмоций начала шумно дышать через рот. — Всё, хватит, прекрати, — чуть пихает ту в плечо. Света, видно, через силу отпускает его и поднимает свои глаза. Теперь её улыбка становится отвратительно кривой, а глаза блестят и сверкают, словно лужи под прямыми солнечными лучами. И в уголках скапливается влага, что начинает литься тонкими ручьями по щекам, к которым Света прикладывает свои чуть дрожащие ладони и поднимает брови, где они встречаются в морщинках, придавая лицу уж слишком жалкий вид. — Так, ты пришла сюда плакать? — Кашин вздыхает, делая шаги в сторону кровати и не особо чувствуя, что может долго стоять на ногах, но, когда он проходит мимо Турбиной, она хватает того за руку, а после вообще её обнимает. — Мне так стыдно, что я ушла тогда в этот грёбаный туалет и оставила тебя одного! — хнычет Светлана, а после сжимает свои губы. — Такого кошмара бы не произошло! Прости, Даня, прости, пожалуйста. — Мне похуй на то, что ты ушла, — спешит ответить Данила. — Скажи, фотографиям пиздец? — Некоторые в крови, но я отложила их в сторону, — качает головой она, утирая свои слёзы и шмыгая, предварительно отпустив руку друга. — Я думала, что тебя потеряла. Чуть с ума не сошла, правда... Скажи, у тебя сейчас нет желания, ну... — чуть задумывается, пытаясь подобрать более правильные слова. — Предпринять ещё одну попытку? — Попытки суицида характерны для такой фазы, — отмахивается рукой Кашин, плюхаясь на свою кровать. — А так я бы даже и не пытался, потому что кончают жизнь самоубийством слабые и неподготовленные ко всякому дерьму люди. — Тогда почему ты не принимал лекарства? — интересуется Турбина, усаживаясь у его ног и внимательно рассматривая обложку книги своими мокрыми глазами. — Я их принимал в течение четырёх лет, — пожимает плечом Даня, взяв эту книгу и открывая на той странице, уголок которой чуть загнут. — Если делать это на постоянке, то перестанут вообще как-то помогать, так что надо посещать там врача да менять свой план лечения, а я сюда переехал и вообще забил... Лиза накупила тех же, что были тогда, но сейчас бесполезны. А она, как знаю, всё из кошелька за них вытрясла, — вздыхает, буравя взглядом буквы в тексте. — Короче, поступила, как идиотка.       У мамы, как обсудили уже брат с сестрой, денег просить не надо, потому что ситуация с её бюджетом вообще не улучшилась, несмотря на то, что Даню перестала обеспечивать. — Сколько нужно? — спрашивает Светлана. — Ну, мне сейчас на «Деприм» переходить нужно... Короче, пять кусков точно, — кивает Кашин, а после замечает, что Света снова вздыхает, сгорбившись. — А тебе-то что? — щурит глаза, уже зная, что Турбина опять что-то задумала. — Думала, помогу. У меня сейчас только пять сотен в кармане. Алименты только через дней десять придут. — Не, держи свои алименты при себе, — морщится Данила. — И так не работаешь, а ещё спустишь свои единственные деньги на то, чтобы я, рыжий еблан, не становился грустной тряпочкой. Думаю, пока со мной всё нормально, можно будет спокойно собрать на таблетки эти. Ну, месяц минимум, — на эти слова, Света, кивая, улыбается. Потом, издав что-то вроде: «О!», она достаёт свой телефон и тут же начинает кому-то печатать. Данила откладывает книгу и с интересом смотрит на Турбину, уже убравшую телефон и с улыбкой смотрящую на него. — Лиза попросила написать, когда к тебе можно уже в палату войти, — объясняет она. — Переживает. — Лиза, которая Неред? — поднимает свои светлые брови Кашин. — Которая Неред, — поддакивает Светлана. — Она, кстати, первая, кто быстро сориентировался и подорвался оказать тебе первую медицинскую помощь... Я тогда с ума сходила в истерике, а она даже с тобой в машину скорой помощи залетела. Ещё не знаю как, правда, потому что только родственникам можно, наверное. — Ну да, больше русых девок я не знаю, — кивает Даня. — Сказали, что русая какая-то приехала со мной и убежала сразу же. — Она вообще в последнее время слишком спокойна, — Турбина задумчиво надувает губы и поднимает свои карие глаза к потолку. — Особенно во время репетиций. Не знаю, либо мы стали лучше играть, либо ещё что-то... Лиза ещё тебя на сцене заменяла. Совергон предложил найти дублёра, так сказать, но она отказала, предложив, подождать ещё немного новостей от твоей сестры и врачей. — Ты говорила с ней насчёт этого? — спрашивает Кашин. — Да, но не хочет вдаваться в подробности, — пожимает своими плечами Света, а после вспоминает о пакете в своей руке, поэтому вскакивает с кровати и улыбается в предвкушении, действительно перестав плакать. — Ой, я столько тебе принесла! — раскрывает рюкзак и вытягивает из него сначала плитку тёмного шоколада, а затем и пачку чая. Выкладывает это на стол, служающим обеденным, а потом и леденцы. — Ой, кинь, — Даня выпрямляется, завидев конфеты, и к нему тут же летит одна от улыбнувшейся Турбиной. — Чёрт, шипучки... Круто, — хмыкает он, раскрывая её и кидая себе в рот, а Светлана тем временем снова смотрит в свой телефон. — Миша навестить тебя хочет, — сообщает другу. — Он вместе со мной убирался в твоей комнате. Грязную одежду всю перестирал и мусор выбросил. Так что вернёшься в чистую комнату и откроешь шкаф, пропахший стиральным порошком, — хихикает Турбина. — Серьёзно? — искренне удивляется Данила. Такой помощи от Цыркунова он явно не ожидал. — Он считает, что ты не такой уж и, как сказал, конченный. В тебе есть что-то хорошее, — довольно улыбается Света, до сих пор радуясь тому, что не только она видит в Даниле что-то светлое.       А Кашин фыркает, думая, когда Турбина перестанет надевать розовые очки каждый раз, как только смотрит на него.

ххх

@CIRKunov, (15:43) Здарова. У вас там часы приёма с пяти до семи?

@danyaanimeboy, (16:03) да, но в выходные им вообще поебать хоть до девяти сиди

@CIRKunov, (16:03) Понял-принял-обработал. Жди гостей!       Даня, как только услышал, что его могут выписать через два дня, решил залезть, наконец, в просторы Интернета, но новости просматривать не решался, просто листая фотографии в инстаграме и хмыкая каждый раз, когда появляется фотография той самой Мидлер, — пора узнать её настоящую фамилию — где она выглядит как-то слишком невинно и глупо.       Миша явно заметил, что Даня взял в руки телефон, поэтому написал в тот же день. Кашин, конечно, ответил, потому что чувствует до сих пор, что скоро чокнется после очередного общения с сестрой, книгами и Светой. Раньше было всё именно так, поскольку Данила приятелей не имел, но, кажется, его социальная сущность требует общения с кем-то другим, поскольку привыкла к этому за время учёбы. И Цыркунов прекрасно подходит на роль того, кто не будет докучать и раздражать, да и Кашину интересно, что сейчас происходит в его жизни, так как сам Миша явно у Дениса теперь не живёт. Неужели нашёл общий язык с родителями, которые, как понимает Даня, религиозные безумцы? Псевдоверующие — так называет их Данила, поскольку они много чего своего приписали к жизни простого религиозного человека.       Данила смотрит на часы показывающие ровно пять, а затем на сообщение старшей сестры, которая интересуется, мол, не хочет ли он чего-нибудь вкусного. Но Кашин, вспоминая, насколько полон его холодильник, только лишь просит принести его уличную обувь, поскольку с собой только лишь тапки. — Тук-тук, бой из аниме! — смеются по ту сторону двери, и Кашин хмыкает, узнав голос Цыркунова. — Залетай! — кричит ему Данила, позабыв о том, что дед-инвалид из соседней палаты просил вести себя тише.       Миша засовывает голову в дверной проём и оглядывает палату. — А ты что, один здесь "живёшь"? — удивляется он, заметив, что соседняя койка подозрительно чиста и аккуратна. Заметив утвердительный кивок рыжей головы, Цыркунов проходит внутрь и оглядывается назад, а после делает ещё один шаг. За ним проходит Неред, держащая в руке пакет и аккуратно прикрывающая за собой дверь. — А вот это вот нихуя себе, — проговаривает Данила, не ожидав её появления здесь. — Мне уйти? — хмурится Лиза, а Миша, видно, уже чувствует себя неловко, поскольку не знает, что ожидать от такой встречи. — Нет, проходи, — вдруг произносит Кашин, не медля с ответом. Неред переглядывается с Цыркуновым и ставит пакет на небольшой обеденный стол, заставленный парой коробочек чая и пакетиком леденцов. — Ну что, как ты? — интересуется Миша, садясь на один из двух стульев, предварительно поставив его рядом с Кашинской кроватью, а Лиза тем временем усаживается на другой, у письменного стола.       Даня вздыхает, потому что ему надоел этот вопрос. Ему не хочется говорить о своём физическом состоянии, а о моральном тем более, потому что всё, как чувствует Данила, нормализовалось ещё спустя два дня, как он только здесь появился. — Нормально всё, заебись, — отмахивается. — Ты лучше расскажи, что у тебя там происходит? А то что-то я тебя в общаге не видел давно... — О, короче, — Миша выпрямляется в спине и хлопает себя по коленям, приготовившись рассказывать. — В общем, в последние дни проживания я опоздал на репетицию, поскольку что-то Хованский вообще на улицу не выходил, а в окно днём выпрыгивать палевно как-то... Ну, как только он вышел, я тут же побежал в зал. Лиза, — кидает взгляд на упомянутую, что сидит слишком тихо. — Поинтересовалась, в чём дело и где я пропадал. А я объяснил ситуацию... Продолжишь? — вопросительно смотрит на приятельницу, на которую кидает свой заинтересованный взгляд Кашин. Неред молчит пару секунд, хлопая глазами, а после качает головой, после чего Миша с непонятным для Данилы вздохом продолжает: — В общем, она побродила вокруг минутку, а потом вдруг предложила пожить на квартире, которую ей родители купили. Ну, а я ахуел, собственно, — кладёт руку себе на грудь. — Но и поверил сразу же, потому что на такие темы Лиза точно шутить не будет, — снова смотрит на смутившуюся Неред. — В общем, теперь я живу на её хате, а она ещё деньги за это не берёт. — Да какие у тебя могут быть деньги? — Лиза впервые за эти двадцать минут подаёт голос, складывая руки на груди и недовольно смотря на Мишу. — Добрейшая душа, — улыбается Цыркунов, а Даня вообще никаких эмоций не подаёт, смотря на Лизу. Сидит так пару секунд, а затем улыбается, хихикая, потому что Лиза опять глупо и нелепо злится. А ещё смущается, что и является нелепостью. — Ты тоже хорош, — щурится Кашин в сторону Миши. Совергон, видно, не понимает, в чём дело. — Всю мою комнату на пару со Светой убрал, чертила! — Я же волновался! Как родная мать за сына... Ну, не как моя за меня, конечно, — Миша хватается за сердце, на что Даня смеётся в голос, а потом подхватывает этот смех и Лиза, после чего они пересекаются искрящимися от внезапно поднявшегося настроения взглядами. — Кстати, они тебя ищут? — спрашивает теперь Неред, продолжая широко улыбаться и сверкать своими брекетами. — Нет, но думаю, что, если случайно увижу их на улице, то встреча будет неприятная, — пожимает плечами Миша. — Мне, конечно, до сих пор неприятно, но ещё и тоскливо как-то. Всё равно чувствую связь и некое желание... Чтобы между нами всё стало хорошо, — говорит как-то спокойно, наверняка давно приняв такую мысль. — Кстати, Даня, Света передаёт, что к тебе не может попасть... Милана, — пытается вспомнить имя. — Милена? — поднимает свои бесцветные брови Данила. — Да, Милена, точно, — кивает Миша. — Чёрт, я и забыл про неё, — Даня падает головой на подушку, смотря в потолок. — Мне бы так, — тихо проговаривает Лиза, а затем отмахивается от взгляда Цыркунова. Она смотрит на Даню. Промолчав пару секунд, интересуется с улыбкой: — Я принесла печенье очень вкусное. Чай налить? — Наливай, — кивает улыбающийся Даня.

ххх

Лера Мидлер, 12:34 Тебя выписывают сегодня? Не хочешь прогуляться?

Данила Кашин, 13:56 да, не хочу

— Молодой человек, перестаньте пихать меня своим портфелем! — возмущаются за спиной. Кажется, это какая-то женщина в возрасте. Даня выдыхает в потолок автобуса, а затем смотрит на её морщинистое лицо с желанием что-то кинуть ей едкое, но чувствует, как его хватают за ладонь, начиная поглаживать шрам, что остался от сквозной раны. Кашин смотрит на старшую сестру, намекающую своими прикосновениями помолчать. Её голова лежит на братской груди, а одна из рыжих кудряшек цепляется за замочек грудного кармана куртки, которую Даня не надевал два года точно. И до сих пор налезает. Даже чуть свободная. — Почему мы не вызвали такси? — вздыхает Данила, всё-таки ничего не отвечая той женщине. — Потому что у нас нет денег, — бормочет уставшая Лиза, едва ли не падая с ног, когда автобус преодолевает лежачего полицейского. — Всё ушло на лекарства. А почему? — держа тяжёлый пакет с таблетками в руках, утыкается подбородком в его грудь и поднимает строгий взгляд на Данилу, едва сдерживаясь от того, что снизу у него видно больше подбородков, чем со стороны. Особенно когда он наклоняет голову вниз. — Потому что ты у нас не следишь за своим здоровьем! — Я понял тебя, понял, — спешит закрыть тему Даня. — Кстати, ты что, с Лизой сдружился? — Кажется, да.       Глаза Кашиной начинают блестеть, а рот растягивается в широкой улыбке. — Вы общаетесь? — спрашивает она, желая подробностей. — До этого в нейтральных отношениях были, так сказать. Мы разговорились ещё тогда, когда с Мишей пришла. До этого он сказал, что... — Даня призадумывается, смотря на большие потоки людей за окном. — Ну, она тоже волновалась. И ломалась ко мне идти. — Да, кстати, — соглашается Лиза, ловя вопросительный взгляд братца. — Она всё не могла в твою комнату зайти тогда. — Потом она мне написала, что ей, ну, стыдно, за то что, в нос зарядила... Теперь ясно, почему я проснулся в больнице с больным носом, блять, — цокает. — Ну, короче, мы помирились. Опять. Нашли друг друга в телеге и сейчас переписываемся. Она предложила залететь к ней в комнату на выходных, пива попить. Я пока не согласился, ибо не ебу, как меня загрузит Поперечный с Лариным, потому что я много проебал и занятий, и рабочих дней. А знания и деньги мне нужны. — А ты хочешь к ней пойти? — Хочу, — тут же отвечает Данила. — Ну и хорошо, — улыбается Лиза, снова кладя ему голову на грудь и снова прикрывая уставшие глаза. — Кстати, откуда у тебя деньги на лекарства? — Оттуда, — Дане прилетает не точный ответ. Он хмурится, но подробностей с Лизы не трясёт, понимая, что она вымоталась за последнее время.