Жара

Их машина тронулась с места только тогда, когда к проститутке и режиссеру подсадили зареванную девушку, которая, как ее ни пытала розоволосая, не произнесла ни слова. Оказавшись так близко к новой знакомой, Джина обрадовалась — можно было повнимательнее рассмотреть дорогущие перстни, которые то и дело поблескивали в свете пробегающих фонарей. — Вот же соседку Бог послал, а, — проворчала Джина, покачивая головой. — Если мы будем с ней в одной камере и она так и будет молчать, я за себя не ручаюсь. — Что она вам сделала? — не понимала Литвинова, искоса поглядывая на «немую». — У девочки стресс. — У нас у всех стресс, но я не веду себя как сука. Ненавижу упрямых. — А я — болтливых, — вмешался напарник «обжоры с огромным желудком». — А тебя не спрашивали. — Может, остановим машину, Педро? — напарник не унимался. — Мне надо кое-что этой кукле объяснить. — Кукла — мамка твоя! — Джина, пожалуйста. — Рената взяла новую знакомую за руку. — У меня выдался ужасный день. Наверное, худший в моей жизни. Пожалуйста, не делайте его хуже. Давайте мы спокойно доедем до участка, потерпим эти три часа и вернемся к родным. — Ты славная, Рита. — Джина улыбнулась и толкнула ее плечом в плечо. — Добрая. От мужиков, наверное, отбоя нет. Красивая, добрая. Чего еще надо? Замужем, поди? — Нет, — ответила Литвинова после паузы. — А чего так долго думаем? — подруга прищурилась. — Голова плохо соображает, знаете ли. — Ты поспи. Можешь мне на плечо голову положить. — Нет, спасибо. — Как знаешь. Рената, успокаиваемая тихой музыкой в салоне и редким шипением рации, прижалась лбом к стеклу и, наверное, впервые за взрослую жизнь стала молиться. Она молилась всем своим любимым людям. Тем, кто рядом: маме, Ульяне, Земфире. Тем, кто ушел: бабушке, дедушке. Друзьям. Товарищам. Всем тем, кто когда-то помогал. И всем, кто когда-то поможет. Не могла она молиться каким-то абстрактным богам, когда в голове и в сердце реальные люди. Сначала люди, потом — боги. Она всерьез считала, что некоторые личности представляют земное воплощение какого-нибудь бога или богини. Не просто так из сна в сон кочевала Богиня Смерти — с лицом Ренаты. Вот сидит Рената за столом, пьет почему-то водку, за окном завывает ветер, в стекло хлещет серебряный снег. И тут — стук. Рената подходит к окну, а там она — Рената, с косой. И что-то говорит, губы шевелятся, но не разобрать. Но она знает. Это слова: «Я пришла. Я пришла. Я пришла». — Ты чего там шепчешь? — А? — Литвинова вздрогнула. — Шепчешь, говорю, чего? — Ничего. — У тебя ведь нет психического заболевания? — Джина нахмурилась. — Порой ты так странно себя ведешь. Кажешься неадекватной. — Нет у меня ничего. — А то была у меня подруга одна, — женщина полезла в карман за сигаретами, но осеклась, это были сигареты из полицейского бардачка. — Молчаливая такая. Правильная. Плести из ниток любила. Как это там называется, забыла? — Макраме. — Точно! Плела она, значит, макраме. Даже что-то продавала. Блог в инстаграме вела. А потом взяла и задушила парня своего. И нет бы она его просто задушила нитками своими. Так она его расчленила. В прямом смысле — взяла и отрезала член. И знаешь, где его нашли? — Джина расхохоталась, запрокинув голову. — У нее на шее! Она нитку в орган просунула и повесила себе на шею. Вот нормальная? Не могла просто выбросить? Зачем улику на себя вешать, а? Ты чего молчишь? Тебе не смешно? — Нет. — Странная ты. Потому что это очень смешно. Может, ты и не режиссер вовсе? Что я тут уши развесила, а? — Да заткнешься ты, сука, или нет?! — завопила Литвинова, сжав кулаки. — Если не заткнешься, я тебе рыло начищу! — Я только «за», — отреагировал напарник, мать которого не так давно оскорбили. — Чего орать-то? — Джина скорчила гримасу и отвернулась к «немой». — Я, конечно, все понимаю, но орать… — Я не приказываю молчать. Я прошу тишины на время. — Да молчу я, молчу. — Женщина выпятила нижнюю губу. — Но ты все-таки больная. — Быть не может! — крикнул Педро, рассматривая лобовое стекло. — Снег! Что за черт? — У нас какая резина? — напарник заерзал. — Летняя, конечно. Неделю назад «плюс двадцать» было. — Зачем ты поменял, идиот? — Да не я менял! Это Дик! — Скорость сбавь, придурок! — напарник не стал ждать и сам включил дворники, которые стали разгребать тающий на стекле сугроб. — Жена говорила, что по телеку передавали, а я не поверил. Думал, утка. Не может после жары снег пойти. — Вот и я не поверил. — Давно такого не припомню. Всегда жара была. Что это за апрель такой вообще? — Май почти. — Ледниковый период, не иначе. Мне жена говорила. — Говорливая она у тебя, — не выдержала Джина, но поймала тяжелый взгляд Риты. — Все, молчу. Вскоре за окном снег пошел сплошной пеленой. Рената стала замечать, как запотевают стекла. Она протерла его ладонью и стала смотреть сквозь метель на дома с черными окнами и мигающие вывески. Как же тяжело — быть в одном городе, но друг друга не видеть. Больше всего она хотела обнять Ульяну. Крепко-крепко. Зарылась бы носом в ее душистые, пахнущие конфетами, волосы. Сказала бы: «Смотри, какой снег! Прямо как дома!» Они бы заказали в номер горячее какао, в свое Рената капнула бы незаметно алкоголя. Вышли бы на балкон, укутавшись в пледы. Насмеялись бы, нафотографировались всласть. «Меня не выкладывай! — пригрозила бы ей пальцем Рената и показала бы на экране фото Ули с собачьими ушками: А это я на заставку поставлю. Какая ты тут смешная!» На балкон завалилась бы Земфира, закутанная в покрывало: «Вы с ума сошли? Соплей захотели?» Она взяла бы у Ренаты кружку и сунула бы в нее свой длинный нос: «Опять бухаешь?» «Мама, ты же обещала, — начала бы Ульяна, выпячивая нижнюю губу. — Обещала не пить. Мы же с тобой бегаем». «Я не обещала. Я сказала, что уменьшу дозу. Это другое, — оправдалась бы Рената и повернулась к жене: Не могла промолчать?» Когда их заводили в участок, снег почти прекратился. Ренату посадили в камеру одну, Джину и «немую» увели. Ни на один вопрос не ответили. Не отреагировали ни на «Я гражданка Российской Федерации», ни на «Я заслуженная артистка Российской Федерации, я не проститутка». Как ни билась Рената о прутья, никто так и не подошел. Пока привели Джину, Литвинова прошла все стадии горя по Элизабет Кюблер-Росс, разве что кроме торга — предложить ей было нечего. Джина, уже без своего розового парика, молча села в угол и уставилась в пол. — Ты чего молчишь? — Рената вскочила и забегала по камере. — Ты же говорила, нас тут три часа держать будут. — Ты сказала, что морду мне начистишь, — проворчала подруга. — Вот и молчу. — Прости, но ты меня бесила. Обычно я не такая. Меня вообще трудно из себя вывести. — Заметно. — Почему нас не выпускают? — Тебя еще допросить должны. — Три часа уже давно прошло. Уже утро! — Литвинова вцепилась в волосы и застонала. — Подруга, ты в каком мире живешь? В розовом? Или, может, ты действительно звезда и пороха не нюхала? Когда ты попадаешь в такое место, тебя перестают считать человеком! Ты — никто! Ты даже не животное, понимаешь? Знаешь, как у них собаки жрут? — Но я гражданка другого государства! — Подожди, какого? Вот новости! — Джина наклонила голову. — И что у тебя еще в чемоданчике? — Я гражданка России. — Литвинова схватилась за спину и села в свой угол. — Путин, водка, матрешка! — Ты издеваешься? — А чего? Я больше ничего не знаю. — Пушкин? Достоевский? Толстой? — А это кто? — Женщина почесала подбородок. — Заместители Путина? Кабинет министров? — Ты вообще читаешь? — сбавив обороты, поинтересовалась Рената. — В школе училась? В университете? — Вот только не надо думать, что я безграмотная! Читаю я… Читала. Раньше. И вообще… — Джина закинула ноги на лавку и обняла колени. — Мне не нравится с тобой разговаривать! — Почему это? — Ты заставляешь меня думать о том, о чем я никогда не думала. — По-моему, это хорошо. — Ничего хорошего. Я прошлое свое вспоминаю. Рената поймала себя на чувстве вины. Зря она тогда накричала на Джину. Может, у нее действительно тяжелая судьба? Если у нее подруги убивают своих парней и вешают на шею их детородные органы. Хотя она могла и выдумать. И сейчас тоже могла выдумывать. Литвинова прищурилась, пытаясь нащупать вранье. Но Джина продолжала смотреть в пол с выражением глубокой скорби на лице. — Прости, я не хотела… — Ты, наверное, думаешь, что моя жизнь — сплошное веселье? — Ничего я не думаю. — К месту, где мы с тобой пересеклись, я очень долго шла. Туда не берут шлюх с дороги. — Джина, щелкнув зажигалкой, закурила и протянула подруге пачку. — Разве тут можно? — Бери, пока дают. — А где, кстати, твой парик? — На зажигалку обменяла. — У кого? — Литвинова сунула в зубы сигарету и подожгла ее. — У меня в двадцать лет был завтрак такой — кофе и сигарета. Кофе, жалко, нет. — Попроси, когда адвокат придет. — Адвокат? — Рената поперхнулась. — Зачем мне адвокат? — А вдруг пришьют чего-нибудь. Это они любят. — Не надо ничего мне пришивать. — Да это я так, к слову. — Так с кем обменялась? — Думаешь, среди полицейских нет драг-квин? — Это те, кто в женщин переодевается? — А я, ты смотрю, разбираешься, подруга. — Что? Серьезно? Ты не шутишь? — Не шучу. — Зачем им парик прост… — начала было Рената, но замялась. — Проститутки, говори прямо. Я не обижаюсь. — Они новый купить не могут? — То ты парик покупаешь за сотни фунтов, а то меняешь на зажигалку. Смекаешь? — А тебе не жалко? — У меня сигареты, но нет огня. Не нюхать же мне их! — Действительно. — Литвинова поморщилась, рассматривая свою сигарету. — Причем не самые лучшие. О чем ты там говорила? — Что в такие клубы, как «Дафна», не берут женщин с дороги. — Что, такой хороший клуб? — Ну, с точки зрения закона, он не очень хороший. Собственно, почему мы здесь. С точки зрения посетителей, это рай. — Почему? — У клуба есть связи с дилерами. Там всегда есть наркота, причем качественная. Не марки почтовые. Ну ты понимаешь… Человек приходит в заведение, заранее зная, что, помимо секса, он получит свою дозу дури. Дополнительные, конечно, за деньги. — Помнишь, ты спрашивала, кто меня ударил? — Рената бросила окурок на пол и придавила его снятой туфлей. — Это был тот самый дилер. Ну, или его помощник. Я не знаю. — Ты связана с наркотой? — Глаза Джины забегали. — Не связана я. Понимаешь, они завербовали очень хорошего человека. — Ну, там платят. Никто никого не вербует. — Так скажем, человек пошел туда не от хорошей жизни. — Теперь ты меня понимаешь? — Джина дернула бровями. — Прости, но неужели совсем выбора не было? Неужели нельзя было пойти, например, в продавщицы? — У меня двое детей. — Да?! — Рената ахнула. — Почему ты сразу не сказала? — И долг за квартиру. Пришел хозяин, сказал, если завтра денег не будет, он нас выселит. Одному два, другому пять. Хороша жизнь, да? — И родственников нет? — Я похожа на ту, у которой есть родственники? — И что ты? — И я пошла на улицу. Пятьдесят фунтов — с мужика. В тот день их было трое. — Подожди. — Рената задумалась, переводя фунты в рубли. — Это четыреста рублей, выходит. — И сколько это? Много? Что на них можно у вас купить? — Четыре пачки дешевых сигарет. — Ничего себе! У нас только на полпачки хватит. Ты, поди, богатая, да? — Мы не обо мне сейчас. Ты заплатила за квартиру? — Отдала часть. Потом еще часть. Но такая ситуация меня не устроила. Я стала копить на следующий взнос. Еще дети заболели. Лекарства дорогие. — Джина замолчала, погрузившись в мысли. — Понимаешь, если бы я работала продавцом, я бы работала сутками. Детей мне оставить не с кем. — А сейчас с кем они? — С хозяином квартиры. Я купила ему пива, попросила посидеть. Он, наверное, мне названивает сейчас. А трубку отняли. — Какие ужасы ты рассказываешь, Джина. — На улице я работала, пока нас не накрыли. Сказали валить. Якобы мы «презики» везде разбрасываем. И шприцы. Взяли толпой, пригрозили арестом. Естественно, все поменяли точки. Приходилось ездить за тридевять земель. Так что «Дафна» — это удача. — Давно ты там работаешь? — Месяц где-то. «Дафну» прикрыли, потому что она клиентов у соседних клубов уводила. — И торговала наркотой, — пояснила Рената. — Это ерунда. Думаешь, в других не торгуют? — Не знаю. Не была. — А ты сходи. Дружок есть? Можешь с дружком. — Дружок не оценит. — Литвинова, опустив глаза, улыбнулась. — Понимаешь, клиентура давно поделена. Поделены сферы: где танцы, где инвалиды, где что, в общем. Так нагло открыть клуб и загребать деньги лопатой — нельзя. — Инвалиды? — Не спрашивай. — Почему нельзя? Это же Европа. — И что? Думаешь, если Европа, то тут тебе как даме руки будут целовать? — Я бы не отказалась. — Теперь новое место надо искать. Может, снова на улицу пойду. На время. — Может, все-таки в продавцы? — А я и есть продавец. Продавец вагины. — Боже… — Рената прикрыла глаза рукой. — Что? Я думала, ты на «вагину» хорошо реагируешь. Тебя только от «члена» тошнит. — Как бы тебе сказать, Джина… — Литвинова подняла глаза. — Моя жизнь очень правильная. Размеренная. В ней нет членов, нет вагин. — У тебя что, целибат?! — Женщина сдвинула брови. — Ты монашка? — Я не монашка. И целибата у меня нет. — А что же тогда? — В моей жизни все это называется по-другому. Точнее — вообще никак не называется. Любимого человека нельзя делить на части. Ты любишь его всего. Целым. Понимаешь? — Нет, как же вы их называете? Пипирки? Пипки? Дырочки? — Да не называем мы их, Господи! — Как это возможно? — Джина задумалась, запустив пальцы в волосы. — Вместо «полижи мне там», то есть «вагину», ты говоришь: «Отлижи мне»? Или что? — Джина, помнишь, я хотела тебе втащить? К решетке подошел человек в форме: «Литвинова! На выход!» — Господи, неужели! — Рената подбежала к нему и запричитала: Выпустите меня, пожалуйста! Я гражданка Российской Федерации, заслуженная артистка! У меня дома дочь! Я не могу больше здесь находиться! Я устала, у меня болит спина! — На допрос, — пояснил полицейский и защелкнул на запястьях Литвиновой наручники. — Как на допрос? Почему? Почему вы меня не выпускаете? — Рената попыталась вырваться. — Дайте мне хотя бы туфли надеть! — Туфли вам принесут. — Я ни в чем не виновата, слышите?! — Литвинова обернулась и встретилась взглядом с Джиной. — Джина, почему они меня не слышат? Они дадут мне телефон? Дадут позвонить? Джина!