Жара

Она старалась не грызть ногти, которые были, к тому же, не особо чистыми (мама бы увидела — с ума сошла), но пальцы так и лезли в рот. Наручники уже натерли на запястьях розовые, больные следы. Она, конечно, имела дело в своей жизни с наручниками, но не в таких обстоятельствах. То было игрой. И вообще, как же хорошо она жила до. Даже во всей этой ситуации с «изменой», которую и изменой назвать трудно. Так, доставили друг другу удовольствие. Никто ни в кого не влюблялся. Господи, как можно влюбиться в кого-то еще, когда у тебя под боком сопит (и, переворачиваясь, ворчит) самый прекрасный в мире гений? Стать одержимой на какие-то минуты — да. Восхищаться месяцами — реально. Какое-то время жалеть, смотря сверху вниз — может быть. Но любить? Другие могут любить годами, но она любит, как это должно быть, — навсегда. Сидит вот, несчастная. Мало чем отличающаяся от человека без определенного места жительства. Босиком. На затылке колтун. Колготки порваны в десяти, как минимум, местах. Сердце порвано тоже, и раны его не сосчитает ни один вычислитель. Спина ноет — конечно, так приложиться! Голова гудит — сигареты, но без кофе. Щека, со всеми оттенками флюорита, припухла и пульсирует. На губах болячки, и ощущение, что они за сорок пять лет таки переползли с коленок из времени, где тебе чуть больше пяти. Рената смотрела на себя в зеркальную стену и не могла наглядеться, такая она была отвратительная. Ментально ее уже тошнило, осталось вызвать у себя тошноту физическую, чтобы всю эту картину завершить. Дверь противно скрипнула, и в помещение зашла рыжеволосая девушка. В России это был бы мужчина, похожий на шкаф как внешностью, так и интеллектом. А тут мир, который блюдет или, по крайне мере, делает вид, что блюдет: женщине — женщину, мужчине — мужчину. Рената наклонила голову, рассматривая лицо вошедшей. Веснушек заметно не было, да и освещение не подходило. Освещение вообще никогда не подходило. Иногда ей хотелось разбить бронзовым подсвечником все эти чертовы лампы, которые еще, к тому же, и свет дают «больничный» или, что еще хуже, «как в морге». Светлые глаза, аккуратные носик с губками. Волосы забраны в тугой хвост. Красавица. Литвинова вспомнила свой внешний вид: «И чудовище». Девушка села напротив и положила на стол документы. — Здравствуйте. Я хотела бы… — Мне дадут позвонить? — Сначала мне надо задать вам несколько вопросов, — прогнусавила рыженькая. — Простите, я не представилась. Работаю недавно, забываю каждый раз. Я офицер Вик. — Офицер Вик, я не буду отвечать на ваши вопросы, пока вы не дадите телефон. — Литвинова скрестила на груди руки. — Вы и так нарушили уже все, что только можно. Думаю, в ваших же интересах дать мне позвонить адвокату. Я уже говорила, что в России я не последний человек, что означает, что я имею некоторые знакомства в определенных кругах. Не вынуждайте меня приписывать еще один пунктик к жалобе, которую я вскоре напишу. — Жалоба? — Офицер, заерзав, посмотрела по сторонам. — Хорошо, я принесу телефон. — И говорить я буду без свидетелей, — продолжала наседать задержанная. — Но у вас будет минута. — Мне хватит. Вик вышла из кабинета за телефоном, и Рената протяжно выдохнула, чтобы вытереть слезы, заполнившие глаза. Она никогда не считала себя актрисой, скорее — режиссером или сценаристом, но тут ей придется именно играть, играть грязно и не по правилам. Все, что связано с системой — сплошное вранье. Будь то система государственная, где на поддержку кинематографа, как и на поддержку искусства в целом, выделяют суммы чисто символические, поэтому приходится весь фильм тащить на своей спине, подергивая финансирование то тут, то там. Будь то система образования, где детей, нормально не накормив, дрессируют заучивать наизусть целые параграфы, чтобы у доски по очереди рассказывать их, как «Отче наш». Это она, конечно, о России. Во Франции все по-другому, хотя тоже не совершенство. Но Ульяна ни разу не жаловалась. Постоянно у них какие-то вылазки в город, где они слушают преподавателя, сидя на лавках или траве, творческие занятия на границе предметов, эссе и проекты. Одним из таких проектов была презентация о человеке, которого ты бы поставил в пример. Уля за образец взяла свою мать, долго ее опрашивала, перебирала старые фотографии, а потом это как вывалила перед всеми, что в инстаграме на Ренату подписалось несколько тысяч французов. «Уля, вот что ты наделала? — закатывала глаза мать-героиня. — Мне же теперь нельзя фотографироваться со спиртным! Скажут, что твоя мать — алкоголичка!» «Не фотографироваться со спиртным не означает не пить», — почти шепотом ответила Ульяна, дабы не огрести. Но все-таки огребла. Офицер положила служебный телефон перед суровой, как сибирская зима, Ренатой и, показав указательный палец, означавший минуту, вышла. Литвинова дрожащими пальцами стала набирать единственный номер, который помнила — номер дочери. Удалось это сделать не сразу. На том конце раздались гудки, и Рената, вцепившись в трубку, стала ждать. — Слушаю, — ответила сонная Ульяна и кашлянула. — Ульяна! — прохрипела Литвинова и закрыла глаза, из которых хлынули слезы. — Мама? Мама, ты где? Куда ты пропала? Почему не отвечаешь на звонки? Что случилось? — затараторила девочка, а Рената слушала и не могла произнести и слова из-за неслышных рыданий. — Мама? — Уля, родная, у меня совсем мало времени, — борясь со всхлипами, говорила Рената. — Позвони нашему адвокату… — Новикову? — Да. Скажи, что я в полиции. Не знаю, в каком именно участке. Пусть найдет меня. — Что случилось? С тобой все в порядке? — Могло быть и хуже. Улечка, обещай, что позвонишь. — Позвоню, конечно. — Я люблю тебя, родная. — Я была у Земфиры, — сообщила Ульяна, и Рената сразу же напряглась. — Передай ей, пожалуйста, что в силу обстоятельств я не смогу заняться ее делом… — Я разговаривала с ней. Кое-что знаю. Мам, это ведь недоразумение? Тебя же отпустят? — Ни в коем случае не говори папе, — вспомнила Литвинова о бывшем муже. — Только его мне тут не хватало. Стопроцентно сообщит бабушке. В общем, никто не должен знать. — А Земфира? Земфире можно сказать? — А Земфире скажи, что… — Рената молчала, не зная, как закончить фразу; то ли «я люблю ее», то ли «я облажалась». — Конечно, скажи. Ты не должна оставаться одна наедине с этой информацией. — Хорошо. — Пожалуйста, не переживай. Новиков поможет. Только позвони ему сразу же. — Позвоню, мам. В кабинет зашла Вик и постучала по часам, давая понять, что время истекло. Литвинова отвернулась и быстрым движением вытерла слезы. — Мама? — Я люблю тебя. Она нажала на кнопку сброса вызова и протянула трубку офицеру. — Полегчало? — спросила Вик, забирая телефон. — Не ваше дело, — проворчала Литвинова и села на место. — Мне ведь опять наденут наручники? Без них никак? Я же рецидивистка! Наркоманка! Кто еще? Девушка нахмурилась, не понимая юмора. — Это формальная процедура. Извините. — Формальная процедура — это ваша жизнь, — процедила сквозь зубы Рената, готовая к бою. — Литвинова Рената Муратовна? — Вик села за стол. — Мы пробили ваши отпечатки по базе. — Хоть что-то сделали. — Где ваши документы? — В отеле. — Цель приезда? — Творческий вечер. — Цель творческого вечера? — Вы серьезно? — Литвинова потерла больные запястья. — Или издеваетесь? Я не пойму. — Цель творческого вечера? — повторила вопрос офицер и черкнула что-то на бумаге. — Повышение культурного уровня. Сойдет? — Приехали одна? — С дочерью. — Где она сейчас? — В отеле. — А ее отец? — А это как относится к делу? — Рената нахмурилась. — Может, я искусственное оплодотворение сделала? — Вы сделали искусственное оплодотворение? — Нет, вы серьезно? — Литвинова не сдержалась и рассмеялась. — Мне повторить свой вопрос? — Вик подняла глаза от бумаг и щелкнула шариковой ручкой. — Не делала я ничего. — Где отец ребенка? — В России. — Почему он в России, а вы здесь? — Потому что у него другая семья. Мы в разводе. — То есть вы не замужем? — Офицер опять что-то черкнула в документе. — Ну как сказать… — Рената вздохнула и стала разглядывать свои перстни. — У меня есть жена. — Давно? — Давно, — выдохнула Литвинова и, положив локоть на стол, уперлась в здоровую щеку кулаком. — Совместные дети есть? — Вот как это относится к делу, скажите мне? Вот скажите. — Пожалуйста, отвечайте на вопросы. — Я отвечу, но знайте, что я считаю их идиотскими. Запишите это в протокол. — Вы не ответили. — Детей совместных нет, — проворчала Рената и задумалась. — Кем работаете? — А погуглить? Что за унижение? — Я повторю… — не унималась Вик, нервно щелкая ручкой. — Официально я нигде не работаю. — Какие имеете источники дохода? — Милостыню прошу. — Так и запишем… — Офицер нырнула в бумаги. — Я пишу сценарии и снимаю фильмы. Играю в театре. — На какие средства фильмы снимаете? — А вот это вам сообщит мой адвокат. — Хорошо. Мы все равно узнаем. — Да пожалуйста. — Как вы оказались в клубе «Дафна»? — Я так понимаю, вы решили, что я проститутка? — То, что мы решаем, известно лишь нам. — Я не проститутка. — Задержанная с осуждением покачала головой. — И не клиентка данного клуба. Я пришла туда, потому что искала одного человека. — Кто этот человек? — Знакомая. Девушка. — Она там работает? — Я не знаю. — Литвинова опустила глаза. — Мне сказали, что возможно, она там. Я пришла. — Она была там? — Была! С ней был ужасный тип! Он выхватил у меня пистолет, ударил им сначала меня, потом Ж… Потом и этого человека! Там должны быть отпечатки! Пожалуйста, найдите его! — Откуда у вас пистолет? — Это мой пистолет. Я его привезла с собой. — Рената снова скрестила руки на груди. — Не смотрите на меня так. Разрешения все есть. Они в отеле. Я говорила, ваши коллеги отказывались меня слушать. — Где пули? Вы стреляли из него? — Стреляла, но это было давно… Но пулей там нет по другой причине. — По какой? — Их специально оттуда вытащили, чтобы я случайно не выстрелила. — Кто вытащил? — Жена. — Когда она это сделала? — Я не знаю. — Зачем вам нужен был пистолет? — Для охраны. — Кого? — Себя. — Вы знали, что там нет пуль? — Нет, — выдавила из себя Рената, поняв, что встала на скользкую дорожку. — Опишите, что происходило в клубе. — Я уже рассказывала. Парень выхватил у меня пистолет, ударил сначала меня, потом знакомую. — Что было до этого? — Он хотел ударить меня, и я наставила на него пистолет. — Почему он хотел вас ударить? — Потому что я женщина! Разве вы не понимаете? — Он угрожал вам? — Угрожал. — Что в этот момент делала ваша знакомая? — Просила меня опустить пистолет. — Вы опустили? — Нет. — Зачем вы искали знакомую? — Мне нужно было с ней поговорить. Если сейчас спросите, о чем, я запущу в вас этим телефоном. — Литвинова кивнула на телефон, лежащий рядом с документами. — Поговорили? — Нет. — Почему? — Потому что этот мерзавец ударил меня и увел ее с собой. Еще до приезда полиции. — Мы нашли у вас сигареты, — продолжила Вик после небольшой паузы, и Рената, чтобы скрыть пунцовые щеки, приложила к ним ледяные ладони, — и ни одного презерватива. — Ну так это нормально. — Нет, это ненормально, когда вы идете в клуб, где оказывают сексуальные услуги. — Я же сказала, зачем я туда пришла. Я ведь с вами разговаривала? Или это был ваш близнец? — Вашу информацию еще надо проверить. — И как же вы ее проверите? — Проверим, — кивнула офицер и со вздохом закрыла папку. — Так как вы являетесь гражданкой другого государства, я должна вас кое в чем просветить. — Что нельзя заниматься сексом без презерватива? — Рената расхохоталась, запрокинув голову. — Ага, мне мама говорила. — В Великобритании сфера оказания сексуальных услуг находится под контролем государства. Клуб, который вы посетили, не имел должного разрешения. Более того, мы нашли там наркотические вещества, употребление которых запрещено. Женщины, которые там работали, не зарегистрировали свою деятельность. Когда они зарегистрированы, с ними сотрудничают благотворительные организации, снабжающие их средствами защиты и способствующие частым медицинским осмотрам. Проституция — это палка о двух концах. С одной стороны, люди, которых данные женщины обслуживают, часто нарушают закон: жестко с ними обращаются, принуждают к сексуальному контакту. С другой, женщины, желающие по-быстрому заработать, оказывают услуги в неположенное время, рекламируют свое тело, хватая за руки, отказываются использовать средства защиты, употребляют наркотики и, что еще хуже, не платят налоги. Более того, в тех местах, где они работают, разводят антисанитарию, из-за которой могут пострадать и другие люди. — Это как-то имеет ко мне отношение? — поинтересовалась Литвинова, полная скепсиса. — У вас мы нашли оружие. Документов на него не было. Собственно, как и вашего удостоверения личности. — Откуда я могла знать, что у клуба нет лицензии? Вот скажите! — Еще вы оказали сопротивление сотруднику полиции, — продолжила Вик, не обращая внимания на возгласы задержанной. — Он ущипнул меня за… — Рената закатила глаза. — За то, за что незнакомцу щипать нельзя. Тем более какому-то там мужчине. — Вы утверждаете, что был харассмент со стороны сотрудника полиции? — Еще какой. — Это очень плохо. — А все, что вы до этого говорили, хорошо, что ли? — воскликнула Литвинова и задумалась, говорить ли, что один офицер таки воспользовался задержанной, но вспомнила, какое лицо было у Джины, когда та говорила о детях, поэтому не стала. — Харассмент — это проявление сексизма. — Да ладно? Серьезно? — Рената снова захохотала. — Мы активно боремся с проявлениями сексизма на службе. — А вы видели свое лицо, когда говорили о проститутках? Посмотрите видео с камер видеонаблюдения. Офицер Вик не ожидала такого поворота. Она приоткрыла рот и замолчала. — Ошибка программного обеспечения? — съязвила Литвинова напоследок и, скрестив на груди руки в сотый раз, откинулась на спинку стула. — И принесите мне кофе. О еде уже не прошу. Вы опять зависните. — Это не в моей компетенции. — Вик собрала документы и подошла к двери. — Ладно бы вы врали только другим, но вы врете и себе. — Рената натянуто улыбнулась. — Всего доброго. Литвиновой надевали наручники, и та все время морщилась, так ей было больно и противно. Словно она в худшем сне в своей жизни. Было чувство, что болела каждая клеточка ее осунувшегося, исхудавшего тела. В камере, куда ее привели, Джина была не одна. В противоположном углу, у решетки, сидела «немая» из машины и рыдала. — И давно она так? — Тебя увели — ее привели, — буркнула Джина и шмыгнула носом. — Как же меня все достало! Выписали бы штраф и отпустили же. Нет, им надо унизить. Постебаться. В тысячный раз напомнить, что я проститутка, иным словом — несчастная. Не та, которая у плиты проводит весь день. Не та, которая всю жизнь обстирывает какого-то мудака! — Офицер сказала, что государство о вас заботится. — Не смеши. — Джина кивнула на рыдающую. — Успокой ее, иначе я ей втащу. На нервы действует. Рената присела и попыталась заглянуть «немой» в лицо: «Ну что ты? Что ты?» — Мне кажется, она немая, — Джина пояснила свое недовольство. — Ни слова не сказала. Это же невозможно — молчать столько времени! — Не немая она. — А ты откуда знаешь? Знаешь, сколько у нас инвалидов работает? — Джина махнула рукой и открыла пачку сигарет. — А может, глухая? — Кури и молчи. Пожалуйста. — Или морду начистишь? — Начищу. — Вот я никого не боюсь, а тебя — боюсь. Странная ты. Не от мира сего. Кто знает, что у тебя в башке? — Джина, ты меня раскусила, — покачала головой Литвинова и вернулась к рыдающей, но та лишь кривила лицо и пускала по щекам слезы. — Думаю, ей просто надо выплакаться. — Почему мы не плачем? — Да потому что слез уже не осталось. Рената села в ставший уже родным угол и, приняв от Джины зажженную сигарету, стала молча курить. Она вспомнила, как на съемочных площадках женщины часто закатывали истерики, и если большая часть инцидентов ее бесила (и тогда она просто их игнорировала), то какой-то процент все же заставлял верить чужому горю и, следовательно, сочувствовать. Рената брала от ассистентки стакан воды, бумажные платочки и начинала вокруг несчастной нарезать круги с причитаниями: «Вы же сильная, я знаю… Все будет хорошо… Выпейте, дорогая моя, воды…» Она не знала, как подступиться к рыдающей. Закидает ли она соплями? Начнет ли она рассказывать все, что копилось годами? Обнимет ли? Всякое бывало, но лучше не надо. Образцом поведения в стрессовых ситуациях была для нее, конечно, Земфира. Когда она теряла год за годом всех своих родных, то запиралась в квартире и переставала выходить на связь. Ни криков, ни истерик, ни заявлений. Одному Богу известно, что с ней было в квартире тогда. Может, и рыдала. И кричала, может. В любом случае никто этого не видел и не слышал. Спустя какое-то время она включала телефон и присылала сообщение, в котором было только одно слово: «Приходи». И тогда Рената бросала все свои дела, отменяла десятки встреч и, собрав в авоську самое необходимое, прибегала на Фрунзенскую. Если это не душа, которая болит, то что?