Жара

Градова сидела в благоухающей ванне и продолжала абордаж телефона Земфиры. «Дорогая, пожалуйста, — писала она мокрыми руками, — ОЧЕНЬ ТЕБЯ ПРОШУ, перезвони. Если не хочешь говорить со мной, то позвони на ресепшен. Они не пускают меня в номер — требуют твоего подтверждения. Я даже вещи забрать не могу! Короче, я сейчас в очень стесненных обстоятельствах. Ты бы знала, каких! — Ксения осмотрелась в этом царстве баночек и скляночек и, закатив глаза, застонала. — Это невыносимо! Если не хочешь моей смерти — отзовись!» Она хотела добавить, что ее жену выпустили, но не стала — пусть та заинтересуется и сама спросит. Хотя наша звезда такая гордая, что может и не спросить: «Да гори оно все синим пламенем, особенно люди, которых я люблю!» Но Земфира не отзывалась. Сообщения все так же оставались непрочитанными. А за стенкой Рената с кем-то болтала по телефону и звонко смеялась. Ну, хоть кому-то сейчас хорошо. Еще одно приключение в биографии Маты Хари, которое она может обставить нуар-деталями — приставленный к сердцу пистолет, кражи драгоценностей, поцелуи ночью под ливнем, и представить общественности в виде художественного рассказа из нового сборника. Ну, или как байку, которая будет передаваться по наследству. Градова вспомнила интервью Ренаты, в котором она божилась ничего не оставить после своей смерти, все, до копейки, потратить и оставить любимую дочь с носом. «Нос» в данном случае — это несколько легенд, которые фанаты Литвиновой знали наизусть. Ксения как-то пыталась узнать у Земфиры, все ли, что говорит Рената в своих интервью, правда, на что она, закатив глаза, отрицательно покачала головой и отмахнулась. Из задумчивости ее вывело урчание живота. «Если бы не твои напоминания, я бы уже давно умерла», — думала Ксения, поглаживая голодные складочки и рассматривая полки, заставленные косметологическим безумием. Для человека, пользующегося универсальным гелем для душа, который моет сразу тело и волосы, подобное разнообразие казалось если не странностью, то роскошью. О стоимости каждой баночки страшно было даже думать. «Наверное, если все ими сразу намазаться, очнешься в люльке с мокрым подгузником», — подумала адвокатша и улыбнулась. Как известно, омоложение было у Ренаты ведущей idée fixe. В дверь постучали, и размякшая Градова вздрогнула. — Вам помочь? — спросила ее Литвинова сквозь улыбку. — В каком смысле? — выдавила из себя Ксения, схватившись за края ванной и забрызгав пол. — Там можно запутаться… — Кто сказал, что я запуталась? — Шампуни на третьей полке. Гели на четвертой. А вот баночки с первой не трогайте. Она открыла рот, чтобы спросить, что же такое в этих баночках на первой полке, но не решилась. Возможно, это те самые средства, благодаря которым Литвинова вот уже двадцать лет похожа на тридцатилетнюю. Слезы диплодока? Экстракт мухоловки? Тот самый крем Маргариты? Хотелось отыскать в этой купальне вонючее хозяйственное мыло, помыться им и, сунув ворох грязных вещей под мышку, сбежать через окно. Но окно было таким крошечным, что вряд ли бы пролезла даже ее буйная голова. Поэтому Градова взяла первую попавшуюся бутылочку с обозначенной Ренатой полки и стала обреченно мыть волосы, пропахшие куревом и дождем. Запах был сладковатым, но распознать, что же это было, не хватало знаний — французский она знала хуже, чем немецкий, а тот хуже, чем английский. Бутылочка была куплена, судя по этикетке, в Парижу. Ничего, она приведет себя в порядок и, дозвонившись до Земфиры — один раз в год и палка стреляет, — закроется в номере и вернется к привычному времяпрепровождению: будет пить, курить и читать. Никаких больше приключений. Никаких больше женщин с пистолетом в кармане. Револьвер, кстати, британцы так и не вернули, хотя на него были все разрешения. Причину не сообщили, но Градова подозревала, что это как-то было связано с тем, что парень, напавший на Ренату, проходил по другому делу, если не по нескольким. Возможно, была замешана и Жаз. Как-никак не конфетами торговала и, с точки зрения закона, должна быть наказана. И неважно, как ты это делала — добровольно или под угрозой смерти. «Хемсекс» был очень популярен за границей, особенно в таком районе Великобритании, как Сохо. Интересно, чем торговала Жаз? Если психостимуляторами, то какими? Одним из самых популярных был первитин — или, как его называли в народе, «лед», — и лучше бы Ксения этого не знала.

***

Служащий отеля поставил у стены довольно комфортабельную раскладушку, больше похожую на раскладную односпальную кровать, и Рената отблагодарила его чаевыми. Следом зашла запыхавшаяся Ульяна. Поправив волосы, она по-родительски положила руки на талию и осмотрелась. — А где Ксения? — В ванной, — ответила Литвинова после того, как прожевала огромную клубнику и запила ее горьковатым чаем с чабрецом. — Хочешь, я оставлю вас наедине? — С чего бы? — выдавила из себя Рената, пропихнув вставший поперек горла напиток. — Ну, не знаю, — девушка пожала плечами и заглянула в кружку матери. — С каких ты пор чай пьешь? Еще и на травах. — Знаешь, я столько всего в последнее время пережила, что теперь до конца жизни буду пить травяные чаи. — Ты так мне ничего и не рассказала. — Там и рассказывать нечего. Сплошной мрак. Как там великие пишут? «Вопиющая несправедливость»! — Кто тебя ударил? — задала Ульяна вопрос, который ее больше всего волновал, и содрогнулась от мысли, что кто-то мог ударить ее любимую, такую хрупкую и беззащитную, маму. — Поверить не могу, что кто-то поднял на тебя руку… В цивилизованной Европе, не на задворках Южного Чертаново! Литвинова прищурилась: «А ты откуда знаешь, что там опасно?» Добровская замялась, не зная, куда деть глаза: «Ну, ты сама как-то говорила. Разве не помнишь?» — Нет. — Рената пожала плечами. — Кажется, в этом районе у меня не было никаких историй. — Она задумалась, вспоминая свои самые яркие похождения. — Так кто же тебя ударил? — Наркоторговец. — Что?! — Уля открыла рот. — Господи, как ты вообще с ним пересеклась? Эту сволочь, надеюсь, поймали? — Это долгая история, — отмахнулась мать и отпила из чашки, раздумывая, как ответить, соврав по-минимуму. — Я защищала человека, который был не в силах себя защитить. И нет, его пока не поймали… Знаешь, я периодически ловлю себя на желании устроить этой обезьяне самосуд. Взять самую тяжелую сумку, сунуть в нее два, а лучше три бронзовых подсвечника и… — Рената замахнулась, показывая, как бы она ударила этого мерзавца. — Что там делал наркоторговец? И что там делала ты? — Помнишь, ты сказала, что подозреваешь, что у меня появился кто-то? — Рената улыбнулась и покачала головой. — Никто у меня не появился. Просто я познакомилась с человеком, который оказался в большой беде. Это не те беды, с которыми сталкиваемся мы с тобой. Это гораздо большие беды. Можно сказать, настоящие. А наши — это так, повод для страданий, потому что есть потребность в этих страданиях… — Литвинова вздохнула, подняв синие в этом освещении глаза к потолку. — Я поверила этому человеку, решила ему помочь. Но все так закрутилось. Не в мою пользу закрутилось. И не знаю, раскрутится ли когда-нибудь. Я даже из страны выехать не могу, потому что впереди судебные разбирательства… Хотя чего я ожидала? В общем, этот человек участвует в криминальной деятельности. Ты уже поняла, наверное, какой. Не по своей воле он всем этим занимается. Надо как-то выживать. — Рената вспомнила Джину. — Таким людям некуда идти. И я их прекрасно понимаю, потому что сама была в схожей ситуации. Нет, я не торговала чем-то таким. И у меня всегда была мама, которая, конечно, морально растопчет, но в результате поддержит. Просто были в моей жизни периоды, о которых я никому не рассказывала. И вряд ли расскажу. Они как раз о том, что человек загнан в угол и думает лишь о том, как выжить. Ему не до искусства, да чего уж там — не до любви. Когда ты, находясь в более-менее уютном тупике, влюбляешься, начинаешь задавать себе вопросы: «Кто я? Где я? Правильно ли я живу?» Это выбивает из колеи. — Еще как выбивает, — подтвердила Ксения, вытирающая волосы большим полотенцем. — О, вы здесь! — Рената чуть не выронила чашку из рук. — Давно? Я не заметила, как вы вышли. — Не знаю. Минуту или две. — Градова накинула полотенце на голову и осмотрелась в поиске съестного. — Но речь замечательная. — Чай или кофе? — опомнилась завороженная материнской речью Ульяна и подскочила к столику с едой. — Я заказала два вида сэндвичей: с семгой и с курицей. Не знала, что вы едите — рыбу или мясо. Еще фрукты… — Советую чай с чабрецом. — Литвинова кивнула на свою кружку. — А коньяка с кофе нет? — Тоже неплохо. — Рената подавила улыбку, вспомнив, как сама долгое время подливала алкоголь то в один напиток, то в другой — и чуть не спилась. — Я могу заказать, — оживилась Ульяна, но Ксения, рассмеявшись, погладила ее по плечу, давая понять, что она всего лишь шутит. Рената сразу обратила внимание на это ласковый жест. — Спасибо, что выручили меня, — начала Градова, наливая себе в чашку успевший подостыть чай, и Литвинова приоткрыла рот, услышав мягкие нотки в ее стальном до этого голосе. — У меня было ощущение, что, выбирая нужную баночку, я ищу тот самый провод, который надо перерезать, чтобы все не взлетело на воздух. Хозяйка баночек улыбнулась, прищурив глаза: «Просто я посмотрела на все это изобилие вашими глазами и ужаснулась». Ксения отвлеклась от чайной церемонии и посмотрела той в глаза: «Делайте так почаще». Рената дернула бровями, но ничего не ответила — не готова она была к таким, «слишком человеческим», реакциям от человека, который предпочитает шутить и ворчать. Отпив из чашки, Ксения взяла в руки телефон и тяжело вздохнула — от Земфиры все то же ничего. Она сцепила зубы, чтобы не завыть. Неужели у той ничего внутри не дрогнет? — Земфира так и не ответила? — спросила Литвинова, заметив, как изменилась Градова в лице. — Нет. Она до сих пор злится на меня. — Вам действительно так необходимо с ней поговорить? — снова спросила она, но уже со вздохом, словно не хотела задавать все эти вопросы, но была вынуждена. — Ну, я пытаюсь прорваться уже полдня, все без толку… — Градова опустила взгляд. Она впервые почувствовала себя предательницей. Земфира разошлась с женой. Можно сказать, развод маячит, как Дамоклов меч. И пусть в данном случае это всего лишь обнуление свидетельства, которому на родине грош цена, но для отношений это выстрел в упор, причем смертельный. А Ксения, являясь подругой Земфиры, сейчас совсем не на той стороне. Она если не подает пули, то держит этот тяжелый, полный ядовитым золотом, ящик. Хотя… Земфира тот еще каменный истукан, что касается выражения чувств. «Песню написала — достаточно!» — говорила она, считая, что нежность в быту — это, скорее, слабость. Быть может, лукавила — истину знала только Литвинова. Но, может, Рената действительно от всего этого устала? Кто в этом случае подумает о Ренате? — Дорогая, — обратилась Рената к дочери, — дай, пожалуйста, свой телефон. На минутку. Не смотри на меня так, я не буду читать твою переписку. Нужен только номер Земфиры. — Не думаю я ничего такого, — проворчала дочь, хотя на самом деле думала. — Думаете, ответит? — удивилась Ксения, но Литвинова промолчала — она взяла телефон из рук дочери и приложила его к уху. Если Земфира не ответит, то значит, не было этих пятнадцати лет вместе. Значит, никто никого так и не узнал. — Уля? — раздалось на том конце провода через несколько гудков. — Зе… — Литвинова облизнула губы, пересохшие от волнения. Ей показалось, что, произнеся заколдованный слог, она сама разломила льдину, взгромоздившуюся на ее израненное сердце. Сама того не зная, разломила. Лед треснул, и началось движение. И Земфира не могла этого не почувствовать. — Ре, ты? Подожди, ты уже на свободе? Все хорошо? — затараторила Рамазанова, и Рената слегка поморщилась, чувствуя, как все внутри сжимается — от голоса, уже ставшего родным. Земфира тоже была взволнована — совсем не Ренату она хотела услышать в трубке. Не настроилась. Броня осталась в углу — рядом с гордостью. — Все хорошо. Я на свободе, — выговаривала Рената как можно более спокойно, чтобы не выдать волнение. — Ты как? У тебя все в порядке? — Более-менее, — отрезала Земфира, не желая говорить о себе. — У нас тут небольшая проблема. Ксению не пускают в номер. Требуют твоего подтверждения. Впрочем, она сама тебе сейчас все расскажет… — Рената протянула телефон, и Ксения, еще не приложив его к уху, услышала, как Земфира отвечает, что не желает с ней разговаривать. — Может, я тоже не хочу с тобой разговаривать? — тотчас вспылила Градова. — А чего звонишь-то? Еще и с другого телефона! — С другого, потому что на мои звонки и сообщения ты не отвечаешь. В черный список успела поставить? — Ксения очень хотела разразиться многоколенчатой бранью, но пока обходилась язвительным тоном. — И другой телефон — это не моя идея. — Я догадываюсь, чья, — ответила Земфира с подобием улыбки. — Земфира, хватит вонять. Я не могу в номер попасть, а там у меня все вещи. Ты вообще можешь представить, что человек, названивая тебе, хочет тебя прикончить, а не признаться тебе в любви? — Я же сказала, чтобы ты взяла ключи на ресепшене. Ты сообщение читала? — Читала. Но ключи не дают. Просят твое подтверждение. — Что за идиотизм? Когда такое было? — Может, мы вернулись в восемнадцатый век? Или сейчас антитеррористическая профилактика? Не знаю. Но если меня в следующий раз попросят снять отпечатки пальцев или дать образец слюны, я не удивлюсь. — И что? Им нужно, чтобы я позвонила? Подтвердила? — Да. — Хорошо. Сейчас наберу, — буркнула подруга, словно ребенок, согласившийся таки съесть эту проклятую кашу. — Пожалуйста, только без мата. Нам еще тут жить. — Не затыкай мне рот. Я только из России уехала. — Ты сейчас там, где я думаю? — с дрожью в голосе спросила Градова, боясь, что сейчас на нее обрушится привычный поток гнева. — Не твое дело! — огрызнулась Рамазанова и бросила трубку. — Я ее ненавижу! — крикнула Градова, выпустив пар через широкие ноздри, и вернула телефон Уле. — Гордячка чертова! Ульяна поджала губы, не зная, как реагировать на агрессию в сторону ее второй матери. Не хотелось поддаваться общему настрою, тем более она, судя по всему, многого не знала — чтобы начинать судить. В любом случае Земфира не могла быть плохой. Да, она могла действовать на нервы. Могла изолировать себя от всех и жить в аскезе целые месяцы. Могла очень много требовать, но она не давала спуску и себе. Просто не все могли это терпеть, а основа терпения, как известно, понимание. Чемпионом по терпению была, конечно, мама. Но что-то вокруг явно происходило. Что-то изменилось, но она не знала, что именно (и где копать). Мама и Ксения странно смотрели друг на друга, и Уля не могла понять, что значит этот взгляд. Чтобы успокоить растущее любопытство, она налила себе маминого чая и стала цедить его сквозь зубы, потому что периодически попадались «чабринки». В комнате воцарилась тишина. Градова перевела взгляд на Ренату — та, сдвинув брови, смотрела в окно и кусала губы. Ксения знала причину: связь с Земфирой задела ее за живое. Невозможно разлюбить человека, которого ты любил полтора десятилетия. Или так — невозможно разлюбить вообще. Она по себе знала, что любовь не проходит. Возможно, она качественно изменяется во что-то другое — уважение, дружбу, родство, но не проходит. Тех женщин, которых она когда-то любила, она с радостью бы вернула в свою жизнь. Не просто так она их всех любила. Все они — прекрасные люди. Обладали тем, чем она восхищалась. И чему бы с радостью у них научилась. К этой мысли Ксения шла долгие, непростые годы. Возможно, эта мысль пришла именно потому, что эти годы знатно ее потрепали. А людей рядом становилось все меньше и меньше. Шелуха отсеивалась, общение прекращалось, и вот в очередной свободный вечер ты понимаешь, что тебе некому позвонить или написать. А те, кто поочередно бьются в твою дверь восприятия, ничего общего с тобой не имеют. И столько потрачено дней — не на тех! Чтобы не рвать себе сердце Ренатой, Градова посмотрела на Улю, с жадностью пьющую зеленый чай. Вот вырастет девочка и напишет мемуары «Моя мать — Рената Литвинова». Не те, которые написала дочь Марлен Дитрих — обличая ее во всех пороках. Которые местами и читать стыдно. А противоположные — где мать пусть не богиня, как все ее называют, но добрая, заботливая и чуткая женщина, всю жизнь любившая одну.