Жара

Дверь распахнулась, и на балкон ввалилась Джина, влекомая не столько желанием курить, сколько чисто женским любопытством. «Ой, девочки, — выворачивала она заплетающимся языком. — Не могла больше терпеть. Курить хочу — просто смерть». Джина прищурилась, рассматривая спешно одевающуюся Ренату. Кусочек бюстгальтера все же разглядела. Ксения облизнула губы и попыталась вернуться в реальность, но в носу до сих пор стоял сладкий запах духов вперемешку с дрянными сигаретами, а низ живота жгло огнем. Рената, хоть и одурманенная происходящим, сгребла перстни с плетеного столика, на котором пылился искусственный цветок, и сунула все богатство в карман толстовки. — Вы уж меня простите, — продолжала «актерничать» Магдалена, прикуривая рандомно вытащенную из «обоймы» сигаретку. Взгляд ее пал на голого мужчину, стоящего на балконе напротив. — Эй, ты! — Мужчина дернулся. — Да, ты! Ты чего там делал? Дрочил, что ли? Ты знаешь, что за это деньги берут? — Она как всегда, — прошептала Рената, покачав головой. Градова не могла связать и двух слов, поэтому сделала неопределенный жест рукой — вроде согласия, а на самом деле: «Я не здесь». — И долго он тут стоит? — Джина, выпуская из ноздрей дым, повернулась к Ренате. — Думаешь, я следила? — А… — Она повернулась к мужчине, но того уже и след простыл. — Дрочила чертов. Ксения, убитая и воскресшая, отползла в другой конец балкона и достала сигарету, которую взяла с первой в паре. После последних телодвижений сигарета нагнулась и треснула, и Градова подумала, что та напоминает ей уставшего от жизни, старого человека: маленькая пенсия, плесень на потолке, две собаки… Литвинова, заметив, что Ксения залипла, подошла и молча протянула зажигалку. Градова взяла ее дрожащей рукой и щелкнула, осветив лишенное глубокой мысли лицо. Джина, обернувшись, следила за их движениями — всегда интересно наблюдать за теми, кто перешел из одного разряда отношений в другой. — Что делать будете? — спросила она, окруженная облаком. — А? — обе, в страхе, обернулись. — Я говорю, что делать будете, если Мигель мстить задумает? — Не такие мы значимые личности, чтобы на нас время тратить, — проворчала Ксения, с сигаретой в зубах, потому что руки были заняты тем, что застегивали молнию брюк. Литвинова выдохнула: она уже боялась, что прежняя Градова не вернется. Она опустила глаза на успевшие высохнуть пальцы и почувствовала, как внутри все сжимается и клубится. Дыхание участилось, и пришлось сунуть руку в карман, но там были кольца — кольца, видевшие все. — Лично я буду биться до конца, — решительно заявила Литвинова, тряхнув головой. — Я не последний человек в своей стране, у меня есть несколько влиятельных знакомых, у которых, к слову, тоже есть знакомые… — Она дернула бровью, давая понять, что все серьезно. — Это она про мафию говорит, — пояснила Ксения с усмешкой. — Почему сразу мафия? — Рената вспыхнула. — Просто влиятельные люди. Могущие некоторые вещи. Думаю, среди них есть парочка тех, кто могут надавать этому Мигелю по шапке. Кто он вообще такой? Ты его видела? — Слышал бы он тебя… — Джина выдохнула дым и сбросила пепел. — Давай ты не будешь давать ему по шапке, ладно? — Ксения сунула сигарету в губы и взяла Литвинову за локоть. У той на пару секунд перехватило дыхание, поэтому ответила она не сразу. — Думаешь, я никогда в переделки не попадала? — спросила Рената на русском. — Была у меня такая подруга. Марта. Ну, как подруга. — Она закусила губу. — Больше, чем подруга. Как таких называют? Возлюбленная? Нет, не возлюбленная. Любовница, наверное. То есть подруга, которая еще и любовница. — Она покачала головой, представив, как все это слышится со стороны. — Которая с проникновением, — прокомментировала сей спич Градова, и Литвинова одарила ее взглядом, полным упрека. — Порой мы с Мартой творили такие вещи, что сейчас даже страшно вспомнить. Это та часть биографии, которую я хочу забыть, только вот не получается. Что, голову себе откручивать? Но мне надо было как-то выживать. От мамы я тогда ушла. Бедная моя мамочка… Лени еще не было. Все это можно назвать «свободный полет», но какой же он свободный, если я тогда ни о чем думать не могла, кроме денег? Господи, в каких мы жили халупах… А все — чтобы подешевле. Потому что сумочку хотелось не абы какую, а с золотыми буковками. Еще и колготки рвались постоянно, и мы стрелки лаком замазывали… Фиолетовым — другого не было. — Она тяжело вздохнула, вспоминая былое. — И пару раз мы натыкались на таких типов… Ну, у которых еще лысина блестит. Ну, почему ты смеешься? — Градова действительно беззвучно хохотала. — Я же серьезные вещи говорю. Что смешного в бедности? В бездомности? А я же не просто так эти лысины гладила — я же свой собственный фильм снять хотела. Вот кому-то все на блюдечке с голубой каемочкой, а мне — лысины… — Ксения насмеялась так, что закашлялась. — Ничего, конечно, не вышло, но однажды я проснулась в абсолютно черной комнате. Я сначала подумала, что я умерла, но потом нащупала дверь… Да хватит ржать! — Рената толкнула ее, и Градова «ойкнула». — О чем это она? — из-за спины рассказчицы показалась голова Джины. — Что у нее там произошло? — Это не переводится, — ответила Ксения, мучаясь от нового приступа смеха. — У меня произошла жизнь русского человека, — процедила сквозь зубы Литвинова. — Я души не чаю в русской литературе, но вот вся эта власть… — Она перевернула ладонь и скрючила пальцы, будто держала яблоко. — Она вообще не понимает, что такое искусство, что такое человеческие чувства — вообще. — Ты говорила, что у вас существует пропаганда однополых отношений, — вставила к месту Джина. — Представляешь? — Литвинова повернулась к ней. Они трое опирались на перила и курили одну за одной, морщась от гадости. — Представляешь, какая ерунда? Они запрещают человеку любить! — Они думают, что если есть дырочка, то в нее входит палочка, — добавила Градова, подавляя улыбку. — Только одного вида дырочка и одного вида палочка. Вариации запрещены. — Ужас какой… — Рената покачала головой, растрепав волосы, и отвернулась, чтобы не показывать, что ей тоже смешно. — Нам надо выпить! Срочно! — Джина обняла шатающихся подруг и повела их к двери. — За однополый секс! — Господи, Джина… — Литвинова прикрыла губы ладонью, потому что икнула. — Ты не можешь быть… Ну, это… Более культурной? — Это где это мне быть культурной? В борделе? — Джина запрокинула голову и залилась смехом. Градова бросила взгляд на дверь, за которой спали дети. — С кем? С мужиками, у которых из-за пуза члена не видно? — Так важно, чтобы виден был? — Градова положила щеку на кулак и нахмурилась. — Нет, ну мне интересно… От этого цена меньше? Или что? — Ну, знаешь… — начала было Джина, повернувшись к Ксении, как Рената вскочила и официально объявила, что сейчас будет тост. Подруги, с глазами кроликов, обернулись. — Я не очень могу в слова… — завела шарманку Литвинова, и Ксения шепнула Джине, что та врет. — И даже не понимаю смысл тостов. Наверное, потому, что в семье у нас ничего такого не было. Мама обычно отказывалась от всякого публичного вещания. Я, наверное, в папу пошла. Так вот… Я хочу выпить за любовь и смерть! — Градова закатила глаза. — Градова, можно сейчас вот без этого… — Она неопределенно махнула рукой. — Я пью за любовь и смерть, потому что, когда ты влюблен, ты постоянно думаешь о смерти. О том, что у всего есть конец. Мы можем умереть с любовью в сердце. Мы можем умереть — разлюбив… — Джина шепнула Градовой, что Рита красиво говорит, и Ксения кивнула. — Более того! — Литвинова подняла указательный палец. — Когда ты любишь, ты постоянно думаешь о том, что можешь эту любовь потерять… Просто так… Случайно… Как это у вас? — Рената нахмурилась. — Короче, лед с крыши упадет, и все… — Сосулька, — пояснила Ксения Джине, и та открыла рот — так ей было интересно слышать это волшебное слово. — Или собьет машина. Эти таксисты из Средней Азии… Эмигранты! Так гоняют — никуда не смотрят! — Рената, уставшая стоять, качнулась. — Или зарежут врачи… — Или измена, — вставила Градова и нырнула в колени, чтобы Литвинова ее не убила. — А мне кажется, что любовь вечна… — Джина выпятила нижнюю губу и отпила из стакана. — Я не права, да? Она ведь проходит? Потому что у меня бывший как заноза в заднице… Или в сердце… Не знаю. Градова подняла глаза на Литвинову, которая замолчала. Она бы многое отдала за то, чтобы узнать, что она сейчас чувствует. Лицо, кроме сильного алкогольного опьянения, ничего не выдавало, как ни прищуривайся. Она даже хотела взять ее за руку, чтобы выдернуть из глубоких, явно тяжелых, мыслей, но Рената очнулась сама. Та шумно выдохнула, сделала большой глоток, а потом села. — Можно я скажу? — Градова встала и стряхнула со свитера крошки от сэндвича. — Вот я действительно не умею в слова… Думать то и дело о смерти, когда ты влюблен — это абсолютно пораженческая позиция. — Это позиция искусства! — вмешалась рассерженная Литвинова. — Ты не поймешь жару, если не знаешь, что такое холод! — Безусловно, художественная позиция. Ты это хочешь сказать? Все эти «американские — по-вашему, «русские» — горки» — удел личностей с диагнозом «биполярное аффективное расстройство». Ну, или «пограничное расстройство личности»… — Джина, она циник, — сказала Рената Джине, и та кивнула. Она готова была кивать на все. — Градова, ты циник… — Господи, да кто спорит? — Ксения дернула плечом и заглянула в стакан, где янтарем блестел пахнущий деревом напиток. — Но я сейчас тоже пойду в сторону искусства… Никто же не будет спорить с тем, что любовь — светлое чувство? — Оно не светлое. Оно кровавое. — Литвинова поморщилась, представив, как она лежит в луже крови, а вместо сердца зияет дыра — насквозь. — Это то, от чего сигареты уходят в десять раз быстрее, — пояснила наимудрейшая Магдалена и показала на заметно поредевшую «обойму» с сигаретами. — Лично я считаю, что любовь всегда спасает, даже если и кажется, что это погружение на дно… — На этом моменте Джина шепнула Рите, что Ксения красиво говорит. — Потому что на дне ты найдешь затопленные корабли, где в каждом сундуке — золото. Все это золото принадлежит любви. — Джина нахмурилась и шепнула Рите: «Разве не пиратам?» — Только любовь заставляет чувствовать тебя живым. Пусть ты страдаешь, пусть ты не знаешь, что делать дальше, но все равно — ты живой. Никакой смерти нет и не будет, госпожа Литвинова. — Зовите меня «мадам»… — отозвалась госпожа Литвинова, блаженно улыбаясь. — Любовь меняет тебя. Но это не то, когда ты был жив, а теперь постоянно чувствуешь близость смерти, то есть потенциально мертв. Это открытие собственной сути, даже если твое чувство — страдание и боль… — Градова подняла бокал. — Мой тост — за способность любить! — Она впилась в стакан губами и сделала несколько глотков. Литвинова наклонила голову, следя за тем, как движется ее горло, на котором видны были бордовые следы зубов. — Вы что там, все философский факультет заканчиваете? — очнулась завороженная Джина. — Или литературный? Почему вы все так красиво говорите? Джина пала первой. Подруги взяли ее под руки и повалили на кровать в спальне. Дети так крепко спали, что даже не шевельнулись. Градова стала расстегивать блузку на пуговицах, а Литвинова потащила юбку. Когда дело было сделано, Джина осталась в колготках. — И кто будет их снимать? — Литвинова уткнула руки в бока и поморщилась. — Там трусы вообще есть? — Не знаю, — ответила Градова, пытаясь рассмотреть. — Мне говорили, что европейки не любят носить трусы под колготками… — Моветон? — Уж не знаю, что, но факт есть факт. — Рената тоже прищурилась. — Я вот думаю, может, ей неудобно постоянно их снимать и надевать, поэтому у нее их нет? — Была не была, — выдохнула Ксения и стала стаскивать с павшей черные капроновые колготки. Литвинова зажмурилась. — Ты что, зажмурилась? Вагину никогда не видела? — Хватит смеяться надо мной! — Открывай. Она в трусах. Литвинова открыла глаза и выдохнула — на Магдалене были стринги: интимное место прикрывал крохотный кусочек ткани. Градова прикрыла мать двоих детей простынкой и вытерла со лба испарину. Вернулись в «выпивошную». — Почти утро, — сориентировала их Рената, взглянув на экран телефона, прикрепленного к переносному аккумулятору. — А где второй комплект белья? — Если что, я к администраторше не пойду, — затрясла головой Градова. — Хорошо. Тогда я в душ, а ты поищи белье. — Литвинова хотела взъерошить ей волосы, но та отпрянула, потому что находилась в недоумении. Они будут спать на одном диване? И как это будет выглядеть? Нет уж, пусть Литвинова спит на диване, а она перекантуется в кресле. На крайний случай, подвинет женщину в стрингах — кровать у них большущая. В ванной раздался звук льющейся воды, и Ксения упала в кресло. Она закрыла глаза и унеслась к тому, что произошло на балконе. Ну, это действительно может оказаться блажью. Или приятным, очень приятным, приключением. Послюнявив палец, она стала листать все свои отношения, и нигде ничего подобного — всех этих фейерверков на балконе — не было. «Не знаю, почему так… Не знаю», — говорила себе Ксения, покусывая и без того искусанные губы. Возможно, потому, что они обе не были до конца свободны? Или знают, что это то, у чего обязательно будет скорый конец? Если бы она не имела совести и жила одним днем, не думая о последствиях, то она, безусловно, запустила бы пальцы в эту «мадам», зажав крепко рот, чтобы та не разбудила спящих, и провела бы за этим занятием все оставшиеся часы. Потому что дальше — хоть потоп. А сейчас… Она зажата в тисках, которые сама себе долгими одинокими ночами выковала. Дав желаниям ход, слишком много ножей она вонзит в людские сердца. Но все эти сердца — любят, и она — вопреки цинизму — любит их. «Поиграть и забыть» — это не про нее. Даже с Земфирой было больше, чем просто игра. Она и не думала ее соблазнять, всего лишь сделала шаг вперед и предложила свои услуги — услуги молодой и зеленой адвокатши, только закончившей, с красным дипломом, университет. Это Земфира, наверное, думала, что та нашла предлог, чтобы завести знакомство, а потом и роман. На самом деле Градова уважала ее как музыканта — медийной персоной, в привычном смысле, Рамазанова не была. Ей хотелось помочь этому, с первого взгляда, хмурому и очень талантливому человеку, без преувеличения — пророку в своем отечестве. Она видела, как адвокаты, услугами которых она пользуется, гордятся этим знакомством, задирают подбородки, начинают просить «селфи», чтобы показать друзьям. Рамазанова же хотела обычного сотрудничества: ты — мне, я — тебя, и никаких вопросов о личной жизни. Ксения вопросов не задавала — она все знала и так. Знала, что они с Литвиновой — творческий и любовный союз: самое эффективное сочетание — сколько великих мира сего жили со своими музами. И Земфира знала, что та знала, поэтому сама открыла рот и начала выдавливать из себя по капле личное, проверяя — растреплет или нет. Ксения держала рот на замке, а плечо ее было твердо. И шуточки… Шуточки, которым не было конца. Мало у кого юмор поднимается выше пояса, еще меньше — у кого он остается в пределах черепной коробки. Градова имела тот самый «культурный бэкграунд», поэтому шутила так тонко, что понимали ее только такие же. А еще они громко ругались матом, курили в местах, где запрещено, косили штрафы и пили — по-черному. Теперь вот Рената, забавная до помешательства. Жалеющая всех и вся, отдающая последнее, готовая приютить всех бездомных котов, да и не только котов, даже проституток по имени Магдалена. Понимающая — неизведанным, из глубины Марианской впадины, чувством. Живущая снами, реализующая эти сны в реальности — в виде очередного фильма. Оперирующая метафорами даже в крайней степени опьянения, потому что мир в ее прекрасной голове разделен по полочкам и украшен бантиками. Бегающая по барахолкам Европы с бешеными — от счастья — глазами. Скупающая на этих барахолках — если деньги с собой — все, чтобы «украсить очередную действительность». Скучающая — от пошлости. Ангельскими ресницами — хлопающая (когда надо). Стегающая — себя и других — кнутом, смазанным ядом кобры, который собирал абсолютно голый мулат в третий четверг января. Заставляющая отворачиваться — одним единственным прищуром, за которым стояла обычная близорукость. Стыдливо прячущая желание привязывать к себе, владеть умом и сердцем, иметь, обладать, вбирать в себя — пока смерть не разлучит вас. А еще была Марина… Градова со вздохом поднялась и открыла шкаф, где на полке лежало «белье», а точнее — три простыни. Она повертела их в руках и задумалась. То ли шутка судьбы, то ли издевательство. «Хваленый британский сервис», — процедила она сквозь зубы и постелила две простыни на диване. Наволочек не было, поэтому — скрепя сердце — пришлось положить вместо привычных диванные, не уступающие в жесткости доскам. Обычные положить она не решилась — смущали желтые — страшно подумать, от чего — разводы. И стала мониторить ванную — чтобы проскользнуть туда, не глядя на искусительницу, запереться на сто замков и ждать, пока та уснет. Иначе — смерть. Дверь приоткрылась, и из ванной вышла замотанная в полотенце, сверкающая плечами Литвинова. Ксения, свернувшись в клубок, метнулась на ее место, но Рената, все еще под хмелем, поставила руку и окольцевала ее собой, пахнущей дешевым гостиничным гелем. — Я что хотела сказать… — начала она, с трудом ворочающая язык. Градова выдохнула и посмотрела в ее лишенное красок лицо. Только не о том, что было на балконе, пожалуйста! Литвинова медлила — она почти спала. — Там это… Слив плохо работает… Градова выдохнула. «Как-нибудь разберусь», — ответила она, стараясь казаться равнодушной, и выбралась из блестящих, влажных и ароматных рук. Ксения заперлась на «сто замков» и, сев на крышку унитаза, стала разбирать образовавшийся на телефоне завал. Уехав в Лондон, она действительно бросила все, вплоть до любви. Заказы, планы, договоренности — все полетело к чертям. Она настрочила несколько деловых писем, чтобы отправить их с утра, и зашла в чат с Мариной. «Стоит ли мне переживать?» — спрашивала та, сопровождая это грустными смайликами, и Градова вцепилась зубами в кулак. «Я сейчас в крупной передряге, — писала она ледяными от нервов пальцами. — Надеюсь, все обойдется. Вернусь в Россию — напишу». «Да, хуевая из меня половинка», — подумала Ксения, нажимая на «Отправить». Ответ пришел сразу же (не спит!): «Если будет нужна моя помощь, не молчи!» Градова подняла к потолку полные слез глаза, и одна слезинка все-таки сорвалась и чиркнула по щеке. Как же она себя сейчас ненавидела… Если бы можно было набить морду себе, она бы непременно это сделала. С остервенением она бросила свитер в раковину и стала застирывать кровавые пятна. В сливе закружилась розовая вода. Из зеркала на нее смотрело бледное испуганное лицо, с синевой под глазами и желтым, припухшим — от удара — носом. На шее — следы зубов, словно вампир хотел испить ее кровушки, но передумал. Губы — сухие, с бордовыми линиями ранок. Жалко, нельзя было взглянуть на сердце. Оно, наверное, тоже кровоточит. Исполосованное лезвиями сомнений. Свитер, все с теми же, но посветлевшими, пятнами, повесила на сушилку, сбросила одежду, шагнула в душ и включила кипяток. Окруженная паром, она сначала захныкала, а потом беззвучно зарыдала. Плакала она от того, что ее так мало любили, когда она любила — многих и подолгу. Это сейчас она, на пике оргазма, не рыдает в три ручья, а раньше, с подачи воспоминаний, от которых потирает ладони психоаналитик, пускалась в слезы, и девушки — то одна, то другая — гладили ее по мокрым щекам и спрашивали, все ли у нее хорошо. Это были редкие минуты кристаллически чистой искренности. А потом возвращался разум, говорил, что люди — зло, любовь — зло и уязвимость. Можно прожить и без этого. Комната встретила ее арктическим холодом. Рената, свернувшись под тонкой простынкой, уже спала, подложив под щеку кулак. Ксения — черные: брюки и бюстгальтер — села в кресло напротив дивана и вылила остатки виски себе в стакан. Сделала глоток, покосилась на третью простынь: не накрыться ли, а то окочурюсь? Перевела взгляд на сопящую женщину: мокрые волосы волной, бесцветные губ и щеки, изгиб русых бровей. Вот так разбудишь не до конца — всю правду тебе расскажет, поведает о далеких планетах и людях с крыльями. Здесь — дамоклов меч смерти, там — бочка данаид истины. И неизвестно, где сон — по ту сторону или по эту. — Сколько я спала? — Литвинова приоткрыла глаза и моргнула. — Уже утро? — Почти четыре, — тихо ответила Градова, вращая стакан. Ей нравилось наблюдать, как напиток остается на стенках и искажает реальность. — Кажется, эта ночь никогда не кончится. — Проснувшаяся приподнялась на локтях. — А ты почему не спишь? — Не хочу, — соврала Ксения и повернулась к окну, за которым было еще темно. Или ей так казалось. — Холодно же. Иди сюда. В голове от напряжения запищало. Градова закрыла глаза. — Я сейчас напьюсь и усну, — уговаривала она себя. — Только не в кресле. Мне долго тебя уговаривать? — Это ничем хорошим не закончится… — По-твоему, я — это плохое? Ксения открыла глаза и посмотрела на лицо в киоте взлохмаченных волос. Женщина, с голым плечом, подставленным свету и сквозняку, ждала. На секунду Градова подумала, что древний змей, искушающий Еву яблоком, был в действительности женщиной. Не змей ее искушал, а змея. Ну, как искушала… Оплела своим телом, прилипла к коже и сунула «запретный плод» прямиком в зубы. — Черт возьми, Ксения… Я никого так долго не уговаривала, как тебя. — Но секса не будет. — Градова, словно ребенок, нахмурилась. — Как скажешь. Иди уже. Ксения стянула с себя брюки и прилегла на край дивана, укрывшись собственной простынкой. Спать в такой обстановке было невозможно. Точнее — невозможно было думать о сне, мысли были другие. Рената положила голову на вытянутую руку и вздохнула. — Интересно, как бы ты спала на этом кресле? Согнувшись в три погибели? — Как-нибудь. Люди даже стоя спят. — Градова смотрела в потолок. — На крайний случай, к Джине бы под бочок легла… — Под бочок? — Рената еле слышно рассмеялась. — А чем плох мой бочок? Ты меня боишься, что ли? — Я себя боюсь. — Ксения посмотрела на нее. — Точнее — того, что у меня в голове. — И зачем вся эта война? — На каком бы уровне мы сейчас находились, если бы не воевали с собой… Вся культура — это борьба с собственным невежеством. — Мне кажется, даже в варварстве есть своя прелесть… — Рената взяла Ксению за подбородок и повернула ее голову влево, чтобы разглядеть следы своих укусов. — Вся эта дикость, «стенка на стенку», разбитые бокалы, реки крови… Взмах клинка, голова с плеч… — Господи, Рената… — Что? — Она повернула ее голову к себе. — Блок так и остался бы поклонником скрипящих уключин и дам легкого поведения, если бы не написал через десять лет стихи о кровопролитии. Знаешь, чем он запомнился потомкам? — Прищурилась. — И чем же? — Градова подавила улыбку. — Думаешь, «ветром голубым»? — Рената прищурилась еще сильнее, и ее глаза превратились в щелочки. — А вот и нет. Запомнился он описанием выстрелов на улицах разграбленного Петербурга! — На этом моменте Ксения прикрыла глаза рукой и все-таки улыбнулась. — А это что? Тоже борьба? — Литвинова кивнула на бордовый, уродливый шрам, чуть выше сердца. — Это моя дурость. — Очередная долгая история, которую ты не расскажешь? — Почему я должна это рассказывать? — Может, потому, что мы были близки? — Рената дернула бровями, и Градова издала внутренний, протяжный — так кричат дикие обезьяны — крик. Воспоминания о событиях на балконе наполнили сначала голову, потом сердце и эхом отозвались в животе. — Там нечего рассказывать. Я любила женщину, которая, как мне казалось, любит меня. Но она была замужем. Говорила, что оставит мужа, разведется. Каждый раз — вот-вот. — Ксения сглотнула. — Строили планы, я даже кольца купила… Дура, конечно… И на что я рассчитывала? В один прекрасный момент я прихожу в нашу квартиру, а ее вещей нет. И записка на столе — «Прости». И больше ничего, ни слова единого. Представляешь? — Она посмотрела на Ренату, ожидая поддержки. — Звоню — не отвечает. Оказывается, уехала с ним в другую страну! Как мне сказали, родила там двойняшек… Почему все так? Почему она ничего не объяснила? — Ты хотела себя убить? — Рената, закусив губу, провела указательным пальцем по уродливой, стянутой коже. — Я хотела вырезать себе сердце. Взяла на кухне нож для мяса и полоснула… — Градова схватила ее руку, широко распахнув глаза. — В тот момент я не понимала, что это невозможно. Что до сердца я не дотянусь, тут же ребра все-таки… Но я не могла больше жить с этой тяжестью. Я представляла, что выдергиваю из груди огромное дерево, пустившее в меня корни, и плакала — от боли. Тогда я даже не различала, где эмоциональная боль, а где физическая. Все — одно. — Она прижала ее руку к щеке. — Я все это рассказываю не для того, чтобы ты меня жалела. Я жалость терпеть не могу. Не надо меня жалеть. — Я не жалею… Я, наверное, в восхищении… — Рената убрала свою руку от щеки Ксении и, облизнув подушечку пальца, провела по канавке душевной раны. — Умирать и не умереть… Это ведь надо иметь силы. Когда на месте, где был до этого палец, оказались губы, Ксения даже не заметила — у нее сильно кружилась голова. Расцеловав шрам, Рената поцеловала свои укусы на шее — при этом эмпатия кольнула иголкой в самое нутро, — нырнула языком в ухо и, запустив пальцы в волосы на затылке, закончила свое путешествие поцелуем в губы. Чтобы ответить, Градовой пришлось повернуться и податься вперед. Сердце стучало бешено, внизу живота «кундалини» исполняла свои дикие танцы. Рената, судя по всему, не умела целоваться «романтически», то есть нежно, местами робко — у нее «поцелуй» и «страсть» стояли на одной полке. Зубы бились об зубы, язык нырял чуть ли не в горло, пальцы когтями впивались в затылок. Ксения была уничтожена этим необузданным желанием. Отказаться от такого — это все-таки распилить эти ребра, вынуть свое сердце и бросить его собакам. Опомнившись, Ксения оторвала свои губы от ее губ и, взяв ее руки за запястья, села сверху. Рената, недовольная таким положением, дернулась — потому что рассчитывала вести. Градовой даже пришлось побороться, чтобы пробраться к ее шее. Нащупав натянутые жилы, она лизнула их, а потом показала зубы. Рената, не открывая рта, взвыла, на глазах выступили слезы, но она была согласна на них. Ей хотелось даже большего — откровенного садизма, чтобы ее схватили за волосы, искусали шею, губы, тело, надавили на горло, сунули в губы кляп, хлестали ее по щекам, расцарапали плечи, спину, выворачивали руки… Ксения не была садисткой — она просто реализовывала правило «око за око», хотя тут, наверное, «зуб за зуб». Коротко покусав верхнюю губу, она стала терзать нижнюю — и все это, не отпуская запястий. Поверженная порывалась схватить зубами язык — Ксения улыбалась и срывалась с крючка. Она облизнула ямку между ключицами, спустилась к груди. Рената зажмурилась — каждое прикосновение горячего языка било в ее мозг электрическим током. Она бы прикрыла рот ладонью, но не могла этого сделать, поэтому крепко сжала губы — чтобы случайно не крикнуть. Наигравшись с грудью, Ксения прямой линией поцеловала живот и двинулась ниже. Она уже не держала напряженные руки, поэтому они впились всеми десятью пальцами ей в макушку. Не хватит слов, чтобы описать противоречивые чувства Ренаты. Ей было стыдно — за то, что она пустилась в эти «отношения», не закончив старых. Что она до сих пор живет с любовью в сердце — не к той, кто с ней сейчас. Что она таки соблазнила Градову, которая привлекала ее сексуально и интеллектуально — вопреки многочисленным «не надо». И ей было сладко — ведь ее, «старую и больную женщину за пятьдесят», хотят. Хотят не только как объект сексуальных фантазий, а хотят любить — точнее, не хотят любить, но влюбляются, опять же — вопреки. Она все еще прекрасна, все так же неподражаема, даже в этой бомжацкой, за тысячи евро, одежде. Градова оказалась мастером своего дела, и Рената, вернувшаяся из рефлексии, все же прикрыла ладонью высохшие от непрерывного желания губы. Левая рука, освобожденная на ночь от колец, все так же держала мокрую голову за волосы. Когда в очередной раз било током, она сжимала пальцы и Ксения отвечала каким-нибудь «финтом», от которого темнело в глазах. Так они «разговаривали». Выгнув спину и приподнявшись на локтях, Рената запрокинула голову и тихо застонала. На самом деле ей хотелось кричать, кричать очень громко, чтобы соседи из других номеров — и даже домов — повыскакивали, стали шептать друг другу на ухо, обсуждать. Когда была возможность, она это делала, а потом, с горделивым смущением, спускалась в холл. «Это та дама из триста восемьдесят седьмого?» — шушукались посторонние. «Кажется, да», — отвечали другие посторонние. «Надо же…» — качали головами прекрасные женщины и косились на своих плешивых мужчин. Они и не догадывались, что причина тех криков — тоже женщина. Почувствовав, что Рената близка, Ксения запустила в нее палец, и та, упав с локтей, зажала ее голову между бедер. В этот момент дверь, ведущая в спальню, скрипнула, и в их комнату зашла сонная Джина с ребенком. — Не спите? — спросила она, протирая глаза. — А мы вот писать захотели… — И скрылась за дверью туалета. Рената, трясущаяся в приятной лихорадке, с трудом прикрылась простынкой и попыталась расслабить бедра, чтобы освободить Ксению, но те дрожали и повиноваться отказывались. Градова взяла ее за мокрые бедра и, применив силу, раздвинула их сама. Вытерев губы, она легла на горячий, вздымающийся от бешеного дыхания живот. Ей казалось, что она сейчас не человек, а жидкость — кипящая, рыжая, тугая; наверное, лава. Рената, следя за звуками из маленькой комнатки, приоткрыла простынь и посмотрела на эту взъерошенную голову: не только много думает, но и много умеет. Она наконец-то призналась себе: ей было мало, она хотела большего, не несколько минут или даже часов, а всю ночь, чтобы не отлипать друг от друга, реализовывая все свои — порой за гранью разумного — фантазии. Ничего — не бояться, никого — не вспоминать, прослыть — безумными, и безумие свое — оправдывать. Джина вернулась, и Литвинова натянула простынь до подбородка. — А где Ксения? — спросила та, покачиваясь. Образовалась пауза. — А… Ну, приятных… Снов. Скрипнув дверью, Джина увела малыша. Рената сбросила простынь и, повернувшись набок, освободила место, чтобы Ксения могла лечь рядом. Градова смотрела в ее почти черные — в свете торшера — глаза, а Рената осторожно гладила ее по побитому накануне лицу. Какое все же странное существо — существо человеческое. Не хочет любить, а любит. Не любит, а проводит с кем-то ночь. Хотя каждого можно любить, и все этой любви достойны. Возможно, за желанием быть вместе — как друзья или как любовники — тоже стоит определенный вид любви, просто не самый ее кровавый вид. Так, капли крови на свитере. Так, розовая вода.