Жара

Рената побросала в «авоську» все, что подсказала вынуть из хаоса вещей голова, сунула сбоку документы, и осмотрелась в поисках того, что бы она могла взять еще, но уже с поверхности. В приоткрытую дверь она увидела Земфиру и девушку, которая принесла лекарства. Она не слышала слов, только интонации, но эти две смутные фигуры, разговаривающие о чем-то личном, задели за живое. «За короткий срок Земфира меняет уже вторую женщину, — не могла поверить Рената и, посчитав своих, скорчила осуждающую гримасу. — И где только она их находит? А главное — зачем?» Продолжая наблюдать, как шушукаются бывшая жена и ее новая любовница, Рената заглянула в себя: «А я — зачем?» Да разве ответишь… Разве наложишь желание близости на какое-нибудь из лекал? Просто любви всегда недостаточно, в каких океанах поклонения ты бы ни купался — всегда хочется еще, чтобы не только «смотреть вместе в одну сторону» и «идти рядом рука об руку», но и проглатывать, и быть проглоченной — тоже. Она вспомнила фильм о Цветаевой с Исаковой в главной роли, где про Марину говорили: «Она же тебя сожрет!» В номер влетела стремительная Градова: «Готова?» Ренате так хотелось ответить: «Не готова и никогда готова не буду», но она сцепила зубы и кивнула. На попытку Ксении взять у нее сумку ответила отказом и краем глаза заметила, что Градова прихрамывает. «Уж не я ли этому виной, Господи?» — Литвинова подняла глаза к небу и стала вспоминать, какими своими движениями она могла ей навредить. Но ничего такого — особенно садистского — не обнаружила. Ну находит на нее иногда, в процессе, но этой ночью она держала себя в руках. Должно быть, старая травма? Рената почуяла, что от нее в очередной раз что-то скрывают… Но могла ли она требовать отчета, когда они даже не в отношениях? И как говорить о начале отношений? Взять за руку и сказать: «Ну все, мы встречаемся»? Земфира дежурно улыбнулась Ви, подтянула штаны, которые — из-за нервной худобы? — стали велики, и опустила глаза на сумку, которую Рената держала в руках. Пока Литвинова запирала номер, Рамазанова умыкнула «авоську» и победоносно зашагала — в сопровождении новой пассии — к лифту. Градова читала сообщения на телефоне, поэтому ничего из этого не заметила. Рената закончила с дверью и хотела взять сумку, но той рядом не оказалось. Ответ пришел не сразу — она забыла, как Рамазанова вырывает тяжелые поклажи из рук. Не спрашивая. — Земфира… — на выдохе произнесла она и сунула ключи в крохотную сумочку, болтающуюся на плече. Слава богам, она успела переодеться и натянула новый комплект удобной «Баленсиаги»: толстовка с капюшоном и шаровары, кроссовки оставались те же. У нее эти «комплекты» висели рядком — она специально купила несколько. Ну, как купила. Демна взмахнул рукой и сказал брать все, что нравится. Литвинова даже расшаркиваться не стала — она давно стала неофициальным лицом этого бренда. Сумочка совсем не подходила по стилю, но Ренате впервые в жизни было все равно. — А? — Ксения подняла глаза от телефона. — Да ничего, — отмахнулась Литвинова, заметив, как двери лифта сомкнулись. — Не знаешь, Земфира лекарство выпила? Я отошла, не видела… — Не следила, — пожала плечами Градова. Отлично, они теперь будят заботиться о Земфире вместе. Ксения чувствовала что-то вроде ревности, но подавила все намеки великодушием, которое в последнее время в себе воспитывала. Если б не великодушие, она бы тут не стояла, а давно бы нюхала в каком-нибудь московском клубе, в то время как телефон разрывался бы от звонков Марины. — Я убью ее когда-нибудь, — заключила Рената, нажимая на кнопку вызова лифта. Да, если бы они все вместе ехали в одном лифте, это была бы картина, достойная «Оскара». — Тоже самое она говорила о тебе. — Ну хоть в чем-то мы пересекаемся, — грустно пошутила Литвинова и сняла с души первую кошку, желающую выпустить когти. Так, не время для личных страданий. Они сейчас в опасности. Главное — Ульяна сейчас в опасности. Ее нужно забрать из больницы и отправить обратно, во Францию — подальше от впутавшейся в криминал матери. И самой улепетывать — подобру-поздорову. Вернуться к спектаклю, который простаивает (а ведь в него вложено столько сил!), и начать съемки фильма (а до этого разобраться с общим счетом — сколько она может оттуда брать; и кто будет теперь писать ей музыку? неужели придется нанимать стороннего композитора? кошмар какой!). Ответить на ворох писем в мессенджерах — как-никак люди пишут ей, а не на рабочую почту, которая разгребает ассистентка. Выпутаться наконец-то из этой паутины, развеять морок… Как там? «Встать в рабочую колею»? И решить что-то с разводом, о чем хотелось думать в последнюю очередь. Знала ли она, что церемония, произошедшая в крайне узком кругу, была доказательством не вечной любви, а того, что все хорошее в этой жизни подходит к концу? Это для простых россиян они «просто подруги», а для дотошных европейцев — женщины, имеющие общую недвижимость и даже бизнес. И разбираться со всем этим — наступать на еще одну мину времен Великой Отечественной: неизвестно, взорвется она или нет, а если взорвется, то что она тебе оторвет: руку, ногу или голову. Она была согласна на голову — чтоб не думать больше ни о чем, не терзаться. В лифте она перевела взгляд на сгорбленную — в сторону телефона, где велась оживленная переписка — фигуру Градовой. Волосы были забраны в пучок на затылке, а на шее виднелся след укуса, который Ксения, видимо, забыла скрыть. Хотя синяки на лице исправно, все до единого, замазала. Литвинова прищурилась, рассматривая тонкую, такую трогательную и уже мученическую — шею. Она не так упивалась вниманием этого храброго человека к своей персоне, как упивалась собственной властью — над «бравым солдатом». С Земфирой она редко когда могла руководить — та все время брала бразды правления в свои руки. До сих пор берет — вспомнить этот «фортель» с сумкой. Не могла мимо пройти, пощебетать со своей избранницей о своем, о личном, так нет, надо было и тут показать — «я главная». Нет, конечно, были моменты, когда Рената включала лидера в отношениях, но это было очень редко — надо было ее до такого состояния довести. Иным словом, она должна была убрать страх, который стоял между ней и Земфирой все эти годы. Страх боли, новой раны, ухода. Поэтому неудивительно, что она отрывалась — на дочери и работе. И единственная сфера, которая оставалась под ее контролем — это, конечно, работа. Потому что девочка выросла и стала звонить со словами: «Мама, ко мне пришел следователь». Бабушка узнает — убьет их обеих. Но сначала, конечно, Ренату, ибо «как ты могла такое допустить? что ты за мать?» Как будто она была лучше — пропадала на работе и кормила дочь холодными сосисками. «Нет, нельзя думать о маме плохо, — одернула себя Литвинова. — Она многое для меня сделала». — Прости, — Градова вернулась в реальность. — Мне тут сумму перевели на одежду, вроде как безвозвратно. Но я так не могу. Хочу поскрести по сусекам и все-таки отдать хоть какую-то часть. У этого человека не так много денег, чтобы ими разбрасываться. — Кто перевел? — Литвинова дернула бровями. Обычно она такое у своих знакомых не спрашивала, но тут любопытство взяло вверх — и фраза вылетела пулей. Рената заглушила приступ стыда, концентрируясь на реакции Градовой. Та отвела глаза в сторону. — Так, подруга, — нехотя ответила Ксения, и Рената заметила, как наморщился ее нос. «Подруга, которая на самом деле не подруга», — предположила она, продолжая считывать признаки нервозности. Кажется, она слишком мало знает о своем адвокате. Литвинова вспомнила досье, которое прислала ей Софья Иоганновна: два образования (юридическое и дизайнерское), мужа и детей нет, была замечена в отношениях с женщинами (интересно, как это замечают?). Что она могла добавить к этому скудному списку? Безответная любовь к матери, равнодушие к отцу, который умер в расцвете лет, безответная любовь к женщине, вернувшейся к мужу и родившей от него детей, нелюбовь к себе и неистовое желание уйти из этого мира побыстрее, а еще, кажется, «подруга», которая в нее влюблена (судя по всему, тоже безответно; или все-таки «ответно», только все, столкнувшись с испытаниями, разрушилось?). Ну да, и Рената Литвинова — с ворохом проблем. С которой ее познакомила Земфира. Забавная история, конечно. Градова выдохнула, погрузившись в тяжелые мысли, и вышла из лифта первая. Там, в холле, их уже ждали Земфира с девушкой, ведущие оживленную беседу. Рамазанова глухо смеялась, и Рената, встретившись с ее улыбкой, поймала себя на желании убежать прочь — от всей этой, ранящей по всем фронтам, компании. Она даже глаза закатила — так это было невыносимо. Земфира чмокнула Ви в щеку, и та, одарив всех присутствующих белоснежной улыбкой, скрылась за дверями отеля. Рамазанова, Литвинова и Градова молчали — они не знали, что можно сказать друг другу, после всего, что случилось. Знали только, что сейчас они поедут в больницу, чтобы выяснить, что стряслось у сбежавшей с радаров девочки. Рената попыталась вернуть себе сумку, но Земфира на всех парах рванула вперед, и Литвинова только цокнула языком. «Это ж надо…» — прошептала она, кривя губы. Только у такси Земфира наклонилась к Ксении и спросила, обязательно ли приходить в полицию лично. «А как еще?» — не понимала Градова. «Ну, по телефону нельзя этот вопрос решить?» — спрашивала ее Рамазанова, продолжая подтягивать убегающие с бедер штаны. «Как ты это видишь? Ты присылаешь им фотку, а они тебе — кошелек?» — Ксения рассмеялась, и Земфира одарила ее взглядом исподлобья. Подавив приступ гнева, она заговорила еще тише: «Хватит ржать, блять. Ты можешь серьезно ответить? Я, блять, впервые кошелек купила. Клевый, кожаный такой. Не за три рубля, понимаешь? Всегда у меня деньги по карманам распиханы, сама видела. А тут… Решила взрослой стать, называется. — Рамазанова закатила глаза. — Рената еще сказала, что деньги надо уважать. Держать их под присмотром. — Она покосилась на заднюю дверь такси, за которой сидела «эта женщина». — Лучше бы я их в карманах держала — украли бы часть тогда. А так — все, блять, до сраного рубля». «Тебе нужно подтвердить свою личность, указать место кражи, обстоятельства, были ли свидетели», — пояснила Градова так же шепотом. «А я ебу? — Рамазанова сунула в зубы сигарету. — Я даже не помню, как домой дошла…» Она осеклась — сказала слишком много, и эта информация может — изо рта в рот — дойти до Ренаты. Стала драматично курить. «Боишься, что тебя загребут за то, старое, дело?» — попыталась прояснить ситуацию Ксения. Рамазанова отрицательно покачала головой: «Там уже все решено. Берта вроде как забрала заявление. И это не я была… Тогда, с ножом…» Градова нахмурилась: «Как это, не ты? Ты же говорила…» «Мало ли что я говорила, блять. Ты меня вообще видела тогда? — Рамазанова сбросила пепел и выдохнула. — Я действительно хотела ей въебать. Она же меня колотушкой вырубила, представляешь? Что я должна была ей сказать? «Спасибо, блять, делайте так еще»? Ну, они опомнились, растолкали… Но ты же знаешь, что я такое не прощаю. Я вообще мало кого прощаю. — Земфира задумалась. — Я этой суке высказала все, она начала орать. Началась возня. Вмешалась Лула, стала нож у Берты отнимать… Не знаю, уж что там, блять, произошло. Толкнула она ее, что ли. Короче, стоит она, в руках нож, с него кровь капает. Эта сука ползет к двери, кричит, за ней след кровавый. Как в ебаном фильме. Я этот нож отнимаю, говорю Луле, чтобы в скорую звонила. Мы, естественно, прижали к ране кофту, но Берта к тому времени уже отрубилась. Пересрала я тогда — пиздец как. Мне до конца дней моих будет эта хуйня сниться. Лула еще орет — я еле ее успокоила… Тогда и придумали всю эту историю. Андерсены, блять. Она же порывалась сдаваться, хотела чистосердечное писать. Дура. Я ей сказала, что она должна оставаться на свободе, чтобы мониторить состояние Берты этой, ебаной. Она ничем ей не помогла бы, если бы была за решеткой. Вот я и решила взять вину на себя. Как-никак я реально хотела ей въебать. Задушить, или той самой колотушкой. Ты бы знала, чего мне стоило уговорить Лу придумать историю про убийцу Земфиру!». «Расскажешь это Ренате?» — выпалила Ксения, вспоминая, что Литвинова до сих пор думает, что Земфира тогда озверела и пришила Берту. «С хуя ли?» — Рамазанова наморщила нос. «Ладно, а с кошельком что?» «А с кошельком… — Земфира улыбнулась. — Если честно, нихуя не помню. Помню Ви. Ну, как мы… А дальше такой сюр, пиздец. Ви говорит, у меня руки в крови по локоть были. Я даже подумала, что на этот раз точно кого-то пришила. Но насколько я понимаю, там прирезали парня, который решил побыковать. То ли я наваляла ему пиздюлей сверху, то ли я останавливала кровь, хуй знает». Ксения подавила смех, рвущийся наружу, и поняла, почему все так любят Земфиру. Помимо того, что она «без тормозов», она еще дико смешная. «Там реально все обрывками какими-то. Что помню, что не помню. Некоторое помню очень хорошо… — Рамазанова ковырнула ногтем встречу с Жаз. — А потом все как в тумане. Кажется, меня весь вечер тошнило. Блевала на три метра против ветра. Знаешь, во рту вкус кислятины… Даже утром выворачивало. Не смотри, что я такая живенькая. Это, скорее, для Ренаты. Чтобы та не кудахтала. — Земфира сбросила башню пепла. — На самом деле состояние чуть лучше, чем у трупака». «Лекарство выпила?» — передала вопрос Ренаты Градова, на что Рамазанова сморщила моську: «Яду мне, яду». Ксения выпятила нижнюю губу и сообщила, что сейчас они поедут в больницу, где полно всякой дряни, которой можно стащить с себя коньки, но их прервали. Из окна высунулся таксист, чтобы сообщить, что счетчик включен. Рок-звезда, ценившая личное пространство, сквозь зубы ответила, что в его работу не входит разговаривать с клиентами. Мужчина скорчил гримасу и скрылся. Ксения — после личного разговора — смягчилась. Она наклонила голову и заглянула Земфире в лицо: «Хочешь, я поеду в участок с тобой?» Рамазанова хмыкнула, но ничего не ответила. Выбросив сигарету, она уже хотела сесть на переднее сидение, но Градова ее опередила. Выругавшись, она открыла заднюю дверь и нехотя села рядом с Ренатой. Та улыбнулась, замечая на ее лице недовольство. — А что, твоя девочка с нами не едет? — пошутила Рената, глядя в винтажное зеркальце. — Она не моя девочка, блять, — проворчала Земфира, закутываясь в куртку. Ее все так же бил озноб. — Сколько раз тебе это сказать, чтобы ты от меня отстала? От грубого тона у Ренаты дернулись брови. Оскорбленная, она отвернулась к окну и захлопнула зеркальце, которое захотелось смять в кулаке — чтобы осколки, видевшие тебя пару секунд назад, впились в гладкую, холодную ладонь, и кровь закапала бы на колени. Тот случай, когда ты хочешь, чтобы снаружи все было так, как внутри. Не просто так она носит черное, ой непросто. И не просто так периодами носит красную помаду — помада как символ окровавленных — об чужую шею — губ. Ей, кстати, предлагали вампирскую фотосессию несколько лет назад, но она отказалась, сославшись на забитый график. На самом деле ей не хотелось вовлекать себя в круговорот лесбийских ассоциаций (фотосессия должна была быть с девушкой), но такое же никому не скажешь… Неужели она не заслуживает хотя бы уважения — за все эти годы поддержки? То есть со всеми, с кем Земфира имела «контакт», она худо-бедно общается — на уровне «привет — пока», а ей теперь до конца дней встречать грубость и взгляд, стреляющий ядовитыми стрелами? Чем больше ты делал добра, тем больше получаешь зла — так, значит? Видимо, все шло к тому, чтобы они разошлись. Потому что она больше не будет терпеть такое — пренебрежительное — отношение. В любви нет места грубости, а если вы скажете, что любовь может быть груба, то она ответит, что любовь бывает только первой свежести. Она устала бегать, устала догонять, спотыкаясь на поворотах. Устала убеждать, заламывая руки: «Я люблю тебя. Неужели ты не видишь?» На колени вставать — в процессе ссоры, потому что думаешь: «Без нее нет жизни». Опускать голову — на очередную претензию: «И как ты с ней общаешься? Она же дура». Затыкать себе рот, прощать абсолютно всё, потому что «я же добрая, я мягкая, я женщина, я люблю». Только почему так больно? Почему из груди рвутся рыдания, а она их из последних сил глушит? «Да потому что нельзя отрывать человека — без боли, без крови», — заключила Рената, глотающая слезы. — Ты выпила лекарство? — выдавила она из себя вопрос, потому что терзала совесть: Земфира — без ее присмотра — опять подхватила простуду. А она как-никак не простая смертная, а гениальная певица, у которой летом фестивали. Голос — это не вещь, которой ты управляешь по своему усмотрению. Вещь эта может и отказать — что было не раз, и каждый раз Земфира думала, что все, это конец карьеры. Каждый раз они ругались: Земфира драматизировала, а Рената обнимала ее колени, успокаивая, что голос вернется, стоит только подождать и подлечиться. Так увещевания стали частью их жизни. Сколько бы Рената бы ни била себя по рукам, материнские чувства она подавить не могла. Земфира всегда останется человеком, за которого она будет переживать. Потому что они — силами небесными — связаны, и разорвать эту связь было невозможно: ломались ножницы и ножи. — Мне не нужна нянька. Я сама знаю, что и когда мне надо пить, — отчеканила разъяренная Рамазанова, и Литвинова выпалила в мыслях целую матную тираду. «Эта женщина» неисправима. — Я спрашиваю не как нянька, — говорила Рената сдавленным голосом. — Я спрашиваю как человек. Человек, которому… — За своим здоровьем следи, — продолжала огрызаться соседка. Ее не так бесило нахождение рядом «этой женщины», как-то, что она, такая, существует. — Я, конечно, понимаю, что ты на меня зла… — Зла? Зла?! — вспылила Земфира, взмахнув руками. — Ты серьезно? Или это очередная издевка, в которых ты, я так понимаю, мастер? Зла я, блять… Зла, — хмыкала она, качая головой. — Пиздец. — Только не начинай, пожалуйста. Мы все с тобой уже обсудили, — тихо отвечала Рената, искоса поглядывая на Градову. — Так что же ты лезешь? — не унималась Рамазанова. — Ты не видишь, что мне плохо? Почему надо делать еще хуже? Тебе это удовольствие доставляет? — Я не хочу, чтобы тебе было… — Литвинова незаметно сглотнула слезы, приложив палец к губам. — Чтобы тебе было плохо… И не надо на меня кричать. Градова была бы рада все это не слышать, но не выпрыгивать же из машины на ходу. Это была очередная лесбийская драма, которую она смотрела спиной. Больше всего ей было жалко, конечно, Ренату, которая на самом деле беспокоилась за Земфиру, и здоровье ее — в частности. Как Литвинова ни прятала глаза, она все равно заметила ее взгляд — полный любви и заботы. И Земфиру она прекрасно понимала — начала строить жизнь без «главной женщины в ее жизни», наконец-то стала улыбаться, а Рената тут со своими перманентными проблемами и вдобавок не одна… Ксения задумалась о своем положении. И кто она Ренате, интересно? Очень хотелось бы — насильно — думать, что это всего лишь игра, что, закончив всю эту свистопляску, они разъедутся и никогда больше не пересекутся, но Рената — своим взглядом, всеми этими ласковыми жестами — заставляла надеяться, что это немного больше, чем просто «опасность сближает». Хотя кто знает, где актерство, а где — нет. Ксения уже давно потеряла объективность. Ее так ранил весь этот разговор, что она попыталась окунуться в переписку с Мариной, которая ни с того ни с сего начала волноваться и жаждать прислать деньги еще на билет, чтобы Градова все бросила и тотчас вернулась. Ксения даже представила, как она возвращается, Марина бросается ей на шею, начинает целовать… И что ей говорить? «Я без ума от другой женщины»? Или врать? Жить с ней под одной крышей, а по ночам грезить — о той, которая уже недостижима? «И о чем я только думаю? — начала корить себя Градова. — Мне убийством угрожают, а я розовые сопли размазываю!» — Можешь назвать клуб, где у тебя украли кошелек? — прервала напряженную паузу Рената, разблокировав экран телефона. Рамазанова нахмурилась. — С чего я должна тебе докладывать? — В том же районе? — продолжала допрос Литвинова. — Я не просто так спрашиваю. У меня есть знакомый, который может помочь. — Боюсь предположить, кто… — Земфира даже улыбнулась. — Но я сама разберусь. — Она хотела добавить: «В этом дерьме», но промолчала. Еще не хватало, чтобы Рената узнавала подробности той вакханалии. Пусть свои вакханалии расхлебывает. — Насколько я поняла, в том клубе ранили человека. Мне не составит труда найти, что это за клуб. Слухи расползаются очень быстро. — Литвинова потрясла айфоном. — И когда ты стала детективом? — Рамазанова продолжала язвить, и Рената, поняв, что помощи она не дождется, нажала на кнопку вызова одного из номеров. Земфира, полная яда, отвернулась. — Привет, Габриэль. Узнал? — Литвинова расплылась в улыбке. Она будет играть эту роль до конца! — Да, относительно. Ты как? Жаз появлялась? И не связывалась? Понятно. Ну, кто знает. Я не по этому поводу звоню. Я тут узнала, что в вашем районе, в одном из клубов ранили человека. Не знаешь, что это за клуб? Что? Ваш? Серьезно? — Рената повернулась к затылку Земфиры. — Может, ты и обстоятельства знаешь? Нет, нет… Я интересуюсь потому, что у моей хорошей знакомой в ту ночь кошелек украли. Она думает, может, это как-то связано. Да… Ты не дежурил в ту ночь? А, ясно. Ты не можешь узнать подробности у друга? Ну, и не возвращал ли кто-нибудь кошелек… Мы все же хотим попытать удачу, знаешь ли. Да, ужасно, конечно. Она? — Рената посмотрела на затылок Градовой. — Да хорошо все. Габриэль спрашивает, продолжаешь ли ты нарываться. — Ксения рассмеялась и ответила, что это ее любимое занятие. — Она говорит, что это ее любимое занятие. Ага. Неисправимая. — На этом моменте Земфира развернулась. — Буду ждать звонка. Ну, или пиши. Хорошо? Ты очень нам поможешь. — Нарываться? — Земфира нахмурилась. — Мне ответить в твоем тоне, то есть «не твое дело»? Или как? — Рената стала расправлять складки на модной толстовке. — Вы опять во что-то влезли? — Мы и не вылезали, — ответила Градова, повернувшись в пол-оборота. — И что за Габриэль? Стриптизер какой-нибудь? — Боже упаси! — Литвинова рассмеялась. — Это бармен в том клубе, где была потасовка с твоим участием. Я столько там выпила, что мы успели подружиться. — Она открыла рот, чтобы продолжить рассказ, но передумала. В ее планы не входило рассказывать, как их вчера чуть не убили. «Да и я немало», — ответила Рамазанова мысленно. Она попыталась собрать кривенький-косенький паззл из этих разрозненных фактов: Габриэль, Жаз, Рената и Градова замешаны в каком-то — явно криминальном — деле. И так тесно замешаны, что Рената знает номер телефона Габриэля, а Жаз знает о «привязанности» Градовой к Ренате. Неизвестно, на какой там стадии эта «привязанность», но не просто так они в номере обнимались. Рамазанова сцепила зубы до скрипа. Надо же, отдала Ренату в лапы Градовой. Ебнуться можно. Земфира напрягла последние когнитивные силы и перенеслась в тот самый вечер, когда она видела Жаз. Кажется, та говорила, что что-то читала, написанное Ксенией — о Ренате (отсюда и прознала о «привязанности»). «Но Градова же на русском пишет. Так, а признание было на английском… — Рамазанова тряхнула головой, прогоняя наползающий из-за высокой температуры туман. — Зачем писать его на английском, блять? Что за игры такие?» То есть Градова подстроила так, чтобы Жаз узнала о ее якобы чувствах к Литвиновой. Специально сунула ей этот листок. Но зачем? Чтобы что? Насолить Жаз? Отомстить? И читала ли этот листок Рената? Рамазанова посмотрела на Ксению: «Ну и жучара ты, Градова». Она, конечно, любила детективы, но не в реальной же жизни. В книжках они были гораздо проще, и не надо было рвать жопу. — Я видела Жаз, — призналась она, решив, что скрывать такую информацию нельзя. — Когда? Где? — Рената открыла рот. — Вчера? — Она подалась вперед и заглянула ей в глаза. — Ну что ты молчишь? — Да, вчера. — Ты уверена, что это была она? Ты же ее мельком видела, разве нет? — Это была она. И мы говорили о тебе, — Рамазанова выверяла каждое слово. — И что она говорила? Что-то плохое? — Она сказала, что ты теперь не одна. Литвинова подняла брови. Она не знала, что отвечать на такое заявление. Больше всего ее интересовало, почему Жаз до сих пор в Лондоне. У нее достаточно денег, чтобы покинуть страну. Но она продолжает подвергать себя опасности. Неужели Жаз ее обманула? — Она должна быть уехать. — Рената стала грызть ноготь большого пальца. — И почему она не уехала? Она что-нибудь говорила об отъезде? — Нет, говорила о каких-то долгах. Вроде бы. Этот момент я плохо помню. А в чем, собственно, проблема? Почему она должна была уехать? И чего вы, блять, об этой обрыганке так печетесь?  — Ох, Земфира… — Литвинова качнула головой и прикрыла глаза. Если она начнет сейчас распускать эту вещь по ниточке, король останется голым. Внезапно ее осенило. — Подожди, а что она делала в клубе? — Что она там могла делать? Наркотой торговала, ясен же пень. — Господи… — Рената запустила пальцы в волосы. — Она совсем разум потеряла. Ей бежать надо. Срочно. — Жаз не уехала? — Градова повернулась к Земфире. — Это точно была она? — Из ее речи я поняла, что вы ей обе хорошо знакомы, — проворчала та. — И когда вы, интересно, успели подружиться? — Только не говори, что ты покупала у нее… — Рената подняла на Земфиру осуждающий взгляд. — Только не это, Земфира. — А что мы, по-твоему, должны были делать? Попить чаю и разойтись? — Ты с ума сошла?! — Литвинова сжала кулаки. В правой руке хрустнул в красном чехле телефон. — Я не буду перед тобой отчитываться, — фыркнула Рамазанова и вздрогнула, когда спокойная до этого Рената схватила ее за воротник куртки. Ей стало страшно — от взгляда, с которым она встретилась. — Для тебя все, через что мы прошли, это ерунда, да?! — выговаривала Литвинова ей в лицо. — Ничего не значит? Можно выбросить и забыть, раз меня рядом нет? Да как ты можешь к этому возвращаться — после того, что я для тебя сделала? Да не только я! Все, кому ты дорога! — Она хотела заглянуть в глаза, но Рамазанова все время их отводила. — Посмотри на меня! — Ре, да я только… — Земфира дернулась, но «эта женщина» держала ее мертвой хваткой. Не думала она, что за столь короткое время можно так накачать руки. — Как ты можешь? После всего того, что мы… — Рената запнулась, потому что ее душили гневные слезы. Она закрыла глаза, чтобы не разрыдаться — от бессилия. — Блять… — Это ничего не значит, — попыталась успокоить ее испуганная Зе. Она никак не ожидала такой бурной реакции. — Это всего на один раз. Так, побаловаться. Ты сама знаешь, что я иногда обращалась. Ну, чтобы в тонусе быть. В этом же нет ничего плохого… — Я не могу больше, — простонала Литвинова, отпуская воротник. Земфира хотела повернуть ее лицо к себе, но развела руки в стороны, чтобы избежать соблазна. — Я так устала. Устала говорить, что ты обязана беречь себя. Лечиться. Избегать зависимостей. «Самая большая моя зависимость — это ты», — подумала зависимая, глядя на ее дрожащие, в перстнях, руки. Она даже протянула свою, чтобы дотронуться до этих наверняка ледышек, но Литвинова схватила телефон и отвернулась, растерзанная услышанным, к окну. Рената думает, что она сволочь. Отлично. Только вот не знает она, что весь этот «улет с катушек» произошел не потому, что она хочет мстить или зла на нее (хотя чего греха таить, действительно зла), а потому, что она еще не знает, как жить дальше — без нее. Каждое свое размышление она заканчивает воспоминаниями о том, как им было вместе: дико весело, радостно и одновременно спокойно. И с Ви она не просто так вела себя «как джентльмен» — если бы Ренаты не было рядом, она послала бы ее на три веселых буквы, а так и под ручку взяла и в щечку поцеловала. Чтобы Рената видела, что она, Земфира, пытается жить эту жизнь и даже ей вроде как весело. Что она может сегодня спать с одной, а завтра — с другой: ВОТ ТАК Я МОГУ, ВИДИШЬ? Только ничего из этого не помогает. Как ты ни мажь этот образ черной краской, как ни ищи в нем изъяны, все равно он будет лучше остальных. Все равно сердце полно любви, затюканной, правда, вселенской ненавистью. Земфира заметила, как Рената, погрузившись в мысли, кусает губы. Такая расстроенная, замученная, с красными от слез глазами и белым лицом. Если бы не гордость (остов ее характера), она бы бросилась ей на колени, не стала бы говорить слов о любви (все они в песнях), но дала бы понять, что больше так не может. Поэтому она отмела все порывы души и тела и отвернулась к окну, где разогревался денек — наконец-то наступила весна.