Посередине

Поезд прибывает в Мусутафу ровно в полдень. Бакуго бегло оглядывает перрон — не то чтобы хотелось, чтобы его встречали, вот еще — ни одной знакомой морды. Три недели он торчит в командировке, в гребанном лесу, наблюдая за ебанутыми на голову последователями Альянса. За три недели Бакуго получает три скупых сообщения от Тодороки — по одному каждый вторник. Тодороки спрашивает про злодеев: что планируют, где планируют и когда будут действовать. И не спрашивает про самого Бакуго. Но это не мешает Бакуго забивать болт на тупые вопросы и с удовольствием расписывать, как задрали комары, без умолку болтающие напарники, спальный мешок и еда быстрого приготовления. Хочется въебать всем и свалить. Бакуго, в принципе, насрать на сообщения, но они, блядь, встречаются или как? Бакуго закидывает рюкзак на плечо и выходит из здания вокзала. Нужная остановка — через дорогу, светофор плавно переключается с оранжевого на красный, когда мимо Бакуго пробегают два пацана. Он успевает поймать их за шкирку. Джинс когда-то втирал ему про «профилактические речи», когда пытался уложить его волосы. Наверняка это тот самый случай. Только на языке вертится одно «блядь, жить надоело, молокососы?» Пока Бакуго думает, дети успевают побледнеть и отойти на два шага назад. «Ну и страшная рожа», — вспоминаются слова Каминари, когда видит, как они пытаются спрятаться друг за другом. «Нужны вы мне», — недовольно фыркает Бакуго и переходит на зеленый. Эта часть геройства — явно не его. Подъехавший автобус едва полон, Бакуго продвигается в самый конец и отворачивается к окну, но и это не спасает. Боковым зрением он улавливает взбудораженного школьника, который тычет локтем соседа, слышит восторженный вздох, и если подождать пару секунд, то можно заметить, как они наводят камеры телефонов. Бакуго это не нравится — «просто позируй, детка», — в таких случаях говорит Аояма и улыбается в объектив, но он вынужден мириться и продолжать смотреть в окно. Его терпения хватает ровно на пять остановок. Ещё три Бакуго идёт пешком, думая, есть ли что пожрать дома. Он готов поставить свой аванс на то, что нормальная еда в их доме закончилась на второй день и Тодороки все три недели питался одной лишь собой. Поэтому заворачивает в комбини. Ключ в замке проворачивается один раз — Тодороки дома. Однако в квартире тихо и воняет антисептиком. Привычно, но Бакуго хмурится и не успевает пройти дальше порога, как навстречу выползает сонный Тодороки. Правый глаз подбит и наливается фиолетовым, от скулы до подбородка тянется порез, а волосы топорщатся в разные стороны. Если бы они были ещё в школе — Бакуго бы усмехнулся и отпустил пару шпилек на тему «так себе боец». А сейчас Бакуго вырос. Влюбился. И Тодороки вошёл в небольшой список людей, на которых Бакуго было откровенно не наплевать. Тодороки выглядит удивленным — ну да, Бакуго приехал на два дня раньше, нужно было задавать правильные вопросы, а не морозиться, — но быстро берет себя в руки. — Что-то не так, двумордый? — Ничего, просто не ждал. Пиздит, думает Бакуго, тот определенно смущен — и это совсем странно. Он щурится, оценивает взглядом Тодороки и давится воздухом. Открывает рот, но тут же сжимает губы. Блядь, приехали. Точнее приехал. Раньше. Поэтому футболка Бакуго все ещё на Тодороки. Футболка любимая, черная, немного выцветшая. Что делать в таких ситуациях, Бакуго не знает. Тодороки смущен. Бакуго теперь тоже. Возникшая вдруг неловкость отчего-то бесит. — Переоденусь и заварю лапшу, — спокойно произносит Тодороки, безмятежно смотря ему в глаза. А у Бакуго от этого спокойствия выбивает все предохранители. Три недели, ебнуться можно. — С хрена два. Тодороки удивленно приподнимает бровь, но продолжает стоять на месте. — Свою лапшу сам жри, — Бакуго фыркает и тянется к Тодороки, отвлекая. — Откуда ты такой красивый, двумордый? — Задание. Бакуго осторожно касается щеки, чувствует, как Тодороки затаивает дыхание, качает головой и молчит. Представляет, как тот ищет эту самую футболку, ходит в ней и спит. Невысказанное вслух «насколько было одиноко» повисает между ними. У Бакуго язык не поворачивается сказать «я скучал», у Тодороки, видимо, тоже. Только действия. Бакуго ведет ладонью вниз, сжимает футболку у него на груди и ухмыляется: — Нахуй слова. Тодороки мгновенно расслабляется и улыбается уголками губ. — Ты был словоохотлив. — Это моя любимая футболка. — Знаю, — кивает Тодороки и прижимается губами к губам Бакуго. Поцелуй выходит неспешным, ленивым. Забытое удовольствие расползается по всему телу. — Нарываешься, — хрипло выдыхает Бакуго, когда они отрываются друг от друга, и тянет вверх за край футболки. Настало время решать, кто скучал больше.