Посередине

Киришима вертится перед зеркалом, выворачивает шею так, что кажется — еще немного и будет слышен хруст ломающихся позвонков. Бакуго тянется за телефоном, бросает «повернись спиной» и делает фото. Киришима уже рядом, выхватывает из рук телефон и утыкается носом в экран. Смотрит долго, растягивая снимок, а потом поднимает на Бакуго растерянный взгляд. Бакуго его понимает. Только бы вспомнить, что было на вчерашней вечеринке, которую устроил придурок Каминари. — Это на всю жизнь, да? — Киришима выглядит подавленным. Татушка под лопаткой не входила в его список «успеть до тридцати». Желание врезать Каминари усиливается, неплохо было бы объяснить ему, где проходит грань дозволенных шуток. Киришима еще немного разглядывает свою спину, а потом заваливается на кровать. — Ничего не помню, — вздыхает он, мается пару минут, а потом отходит, — но посидели хорошо. Хорошо, соглашается Бакуго и морщится от головной боли. Соображать трудно, но он припоминает спор с Мономой, стакан виски в руке и ладонь Киришимы, которая что-то забыла на плече Тецу. А потом — провал. — С какого хера ты вчера обжимался с железякой? — Потому что мы дружим? Сойдет, соглашается Бакуго, давя рвущееся наружу недовольство, и перехватывает задумчивый взгляд Киришимы. — Я вспомнил, ты выдернул меня, когда перепил Моному, и мы вроде как пошли домой. Бакуго это тоже помнит. Особенно неловкую, извиняющуюся улыбку на лице Киришимы, словно он в чем-то провинился. Поэтому подходит ближе и слушает, какие сплетни ходят в кругу его друзей. Стандартные, типичные, как заезженная пластинка. Соулмейт, не соулмейт — какая, на хер, разница, считает Бакуго. Только для Киришимы они — больная тема. И, похоже, слушать их дальше Бакуго не стал. Киришима поворачивается к нему и подпирает ладонью голову. — Почему она только у меня? Могли бы сделать парные. Бакуго тянется к нему и сгребает под себя. Могли бы — но не сделали. Его это тоже удивляет. — Сходим еще раз. — Серьезно? — Киришима радостно выдыхает ему в шею, приподнимается, нависая, и улыбается неуверенно. Придурок. Бакуго хватает только на кивок. Киришиме достаточно и этого. Он утыкается носом в плечо, смеется счастливо и проходит короткими поцелуями по груди, вниз, к животу. Бакуго дышит реже, смотрит на крашеную макушку и не может отвести глаз. Парная татушка? Сделает. Приготовить обед? Пожалуйста. Купить краску? Конечно, «сам сходи, придурок», но ладно. Все, что угодно, на самом деле, Бакуго готов. И Киришима знает. — Эй, — Киришима устраивается между ног и трется щекой о бедро, — я нашел. Бакуго закатывает глаза — очередная тупая шутка, — но Киришима выглядит чертовски довольным и сияет не хуже солнца, словно и не он страдал пару минут назад. — Люблю тебя. Бакуго напрягается. Во рту пересыхает, остается только смотреть, неверяще, будто слышит в первый раз. Каждый раз как первый, когда-то верно замечает Киришима. Бакуго садится, обхватывает ладонями лицо Киришимы и целует. Медленно, непривычно нежно и осторожно. — Спасибо, — фыркает Киришима. — Я даже не думал об этом. Нет, думал, конечно, и даже переживал, что ты однажды уйдешь к... Он затыкается, когда Бакуго сжимает губы. Неприятно. Думал он, придурок. Глухое раздражение клокочет в груди, но оно не такое сильное, как удовольствие, расходящееся по телу от прикосновений Киришимы. — Где нашел и о чем не думал? Киришима кладет руку на бедро, поглаживает большим пальцем кожу и снова улыбается. — Здесь. Бакуго тоже готов сорваться к зеркалу, но заставляет себя сидеть на месте. — Блядь, по дороге домой нет тату... — Бакуго замолкает и все же подрывается к зеркалу. На внутренней стороне бедра действительно рисунок. Точно такой же красуется на спине Киришимы. Бакуго не может удержать смешок, а Киришима валяется на кровати, раскинувшись звездочкой. Парные татуировки, блядь? Все намного лучше, если это парные метки соулмейтов.