Жертва

Однажды Ваня задумался о смерти. Ему показался этот вопрос очень животрепещущим в момент, когда этот мир покинула его бабушка. Он смотрел на ее бездыханное тело в гостиной, где она упала, и думал, что не сможет больше пройти по этому месту. Не сможет вообще находиться в этой комнате. Да, лучше съехать отсюда, чтобы выкинуть из памяти тот фрагмент, когда ее искаженное болью лицо было обращено в сторону дверей. Ваня первым ее нашел, придя домой раньше положенного на полчаса. А так, она бы лежала на пыльном ковре, который никогда не пылесосила, среди осколков суповой миски, которую несла мыть. Почему-то он не стал уподобляться героям фильмов и бежать проверять ее пульс. Он сразу знал, что она умерла, как только увидел. Ваня просто спокойно вытащил из кармана телефон и позвонил в скорую. Было непривычно сидеть и ждать приезда специалистов, отвечать на вопросы, доставать документы, ехать куда-то, снова отвечать на вопросы и снова ехать. Он явился домой поздно ночью, разделся, постоял под душем, затем, опасливо обходя место ее кончины, зашел на кухню, где и просидел до рассвета. Сейчас, лежа посреди камеры, Ваня представлял, каково ей было. Думал, как больно и страшно умирать, как холодно и жестко лежать на полу, как обидно и нечестно обошлась с ним судьба. Измайлов склонился над ним низко, впиваясь губами в развороченную шею, высасывая последние крохи сознания вместе с кровью. — Кто-нибудь, — шептал Суворов рядом, предпринимая слабые попытки подняться, — на помощь… Он завошкался, стараясь достать неслушающимися руками табельное оружие, но потерял слишком много крови и это не удавалось. Измайлов оторвался от Петрова, оглянулся на другую жертву и оскалился, обнажая зубы, испачканные кровью. — Можешь крикнуть погромче, — посоветовал он, — а то тебя не слышно. Суворов бессильно ткнулся лбом в каменный пол и чертыхнулся. Рафаэль взлетел по лестнице на первый этаж, снося на своем пути углы и двери. Он закричал, как только первые люди появились у него на пути. — Быстро, все быстро вниз! Абашев смалодушничал, сбежав сразу, как Измайлов накинулся на Суворова, запер дверь в коридор с камерами и заставил белеющего от страха дежурного следить, чтобы никто не вышел. Было в этом что-то жестокое, как бросали раньше чумных, проклятых и обреченных на смерть. Он даже бровью не повел, просто быстро развернулся и захлопнул камеру за спиной у Петрова, замечая животный страх в глазах мальчишки. Ваня не понимал, почему еще жив, если лежит в луже собственной крови уже минут пять, а над ним копошится, ставший вдруг зверем, человек. Он ничего не чувствовал, словно падал в неизвестность, отделившись от собственного тела, вырвав нервные окончания, собрав их в кулак, растянув напряженное тело до предела и отпустив, наблюдая, как оно пружиной собирается в комок и кровоточит. Ване казалось, будто ничего, кроме него, сейчас не существует, не важно. Будь у него желание, он бы смеялся — считал себя победителем, потому что сейчас он избавится от страданий, от гнета воспоминаний, от тяжести жизни. В тот момент, когда Абашев щелкнул дверью у него за спиной и Ваня, обернувшись, встретился с ним глазами, он тут же ощутил всю несправедливость мира, всю жестокость создателя, будучи выкинутым с праздника жизни метким прицельным щелчком засова. Дальше сознание его швырнуло в боль и страх, а затем поместило в негу и равнодушие. — Сейчас, мой хороший, — шептал Измайлов, — потерпи еще немного. Он поднял Ваню на руки, заботливо оберегая его голову и шею, чтобы не повредить сильнее, чем уже, вгляделся в распахнутые глаза, в которых застыл ужас, прислушался к биению сердца. Еще успеет. — Только живи, малыш, — бормотал он, толкая ногой дверь, — только живи. Дверь не поддалась, а только печально лязгнула замком. Вурдалак взвыл гиеной и опустился с ношей на пол, прижимая его к себе, как ребенка. — Ладно, маленький, — он прижался губами к холодному уже лбу Вани, — я сделаю все, что смогу. Мир как-то разом остановился. Ощущение времени пропало, отчего стало так хорошо и спокойно, что Ваня готов был остаться здесь навсегда. Где-то на задворках петухом кричали инстинкты в предсмертной агонии «Я не хочу умирать!». Но эгоистичная душонка выскользнула из тела и воспарила, оглядывая его развороченное, отвратительно измазанное в крови, с разодранным горлом, с жалостью. Только далеко отлететь ей не дал Измайлов, который рвал зубами свою руку, вгрызался в плоть, стремясь добраться до вены. Ему нужно было оставить после себя потомство, физиологическая потребность, оставшаяся с того момента, как был человеком. Он не думал сейчас, что род его обречен на смерть, что нужно позаботиться о собственной шкуре. Нет, ему нужно было оставить свой след, распространить болезнь дальше. Это словно наваждение всех живых существ — плодиться и размножаться. «Оставь меня в покое», — думал Ваня, уносясь к звездам. — Сейчас, сейчас, — повторял мужчина, вырывая из своей руки сухожилия, — сейчас, мой золотой. Он сунул разодранную руку свою в приоткрытый рот Вани и придержал его голову другой рукой бережно, даже нежно. Из развороченной гортани полилась свежая кровь. Ваня почувствовал, как хищные корни реальности ухватили его за горло и потянули вниз резко и без права выбора. Он забарахтался, стараясь вдохнуть побольше воздуха, скорее рефлекторно, чем по нужде, но его никто не слушал, сдавливая легкие и сердце. Мозг принялся отчаянно подавать сигналы в нервные окончания, чтобы найти действующие. Руки. Ваня изо всех сил подался вперед и выставил перед собой руки, отталкивая вурдалака. — Вот и все, — тихо проговорил тот, прижимая к себе пострадавшую конечность, — добро пожаловать в мой мир. --- Абашев осторожно заглянул в камеру, но из-за выбитой ранее лампочки, в ней царила темень. Он достал служебный фонарь и осветил пол перед дверью. Три тела лежали в разных местах, застывшие в смертельной агонии. Дальше всех находилось тело Суворова, который замер, уткнувшись носом в грязный бетонный пол. Чуть поодаль на спине лежал Измайлов весь в крови, раскинув руки в стороны. Ваню он нашел свернувшимся в позе эмбриона у самого порога. — Внимание, — тихо скомандовал Рафаэль, — тварь крайне опасна. Стрелять на поражение, если подаст признаки жизни. Отряд все как один кивнули и возвели курки на табельных пистолетах. На лбах под фуражками выступил пот, лица раскраснелись от напряжения. Абашев осторожно повернул ключ в замке и резко рванул дверь на себя. --- — Жертвы трое мужчин. Суворов Петр Андреевич, семьдесят восьмого года рождения. Петров Иван Александрович, … — Абашев? — капитан Чуев прошел к столу в кабинете следователей, за которым сидел страж, — какая честь. Знал деда твоего. — Очень приятно, — Рафаэль протянул ему руку. — Что за чертовщина здесь творится? — Вурдалак, — просто ответил Рафаэль, замечая, как спиной неприятный холодок от этого слова. Он повел плечами, стараясь сбросить это чувство, — две жертвы. Из ваших. — Суворов, черт, — капитан снял фуражку и провел рукой по седым коротко стриженным волосам, — зараза такая, даже умереть нормально не смог. — Не думаю, что у него был выбор, — отозвался Абашев, — я подготовлю рапорт о происшествии. — Ну, нет, дорогой, — Чуев хлопнул ладонью по столу, — мы с тобой сейчас на вскрытие, там уже и твои люди… — Мне нужно закончить рапорт, — спокойно ответил Рафаэль. Ему до смерти было страшно входить в холодный, жуткий морг, мерцающий люминесцентными бюджетными лампами, смотреть на тела, размещенные на металлических столах, осматривать их, осознавая, что именно он толкнул этих двоих людей в пасть зверю. Раньше страж Абашев никогда бы не подумал, что может решиться на подобный поступок, он всегда считал благородство своей сильный стороной. Защищать слабых, помогать обездоленным. Дед всегда говорил, что лучше уж сдохнуть самому с чистой совестью, нежели наблюдать, как гибнут другие, прижимая свою жопу в безопасном месте. Он учил маленького Рафаэля быть смелым, но в то же время иметь стратегию и модель поведения на разные случаи. Порой уроки эти заходили слишком далеко и уже мальчик плакал и просил выпустить его из подвала, куда запирал его дед, развязать, перестать бить. Он тренировал во внуке стойкость, выдержку, смелость, силу — качества настоящего мужчины. Мечтал, чтобы тот однажды гордо мог поднять голову на награждении выдающихся стражей, мог сказать, что сделал все для защиты своего народа. Рафаэль помнит детство, как в бесконечных тренировках, так и в непрекращающихся слезах. Он хотел бы родиться не в это время, не в этой стране, не в этой семье. — Чуев слушает. Что? — Семен сжал трубку стационарного телефона почти до хруста и посмотрел на стража, — сбежал один из хлопцев.