Жертва

Они целовались, забыв обо всем. Рафаэль прижимал Ваню к грязной облезлой стене в подсобке. Забирался руками под водолазку, такую ненужную в этот момент, оглаживал, стискивал кожу на боках и спине, впивался в нее ногтями, стремясь причинить боль, заставить почувствовать себя, подчинить тело перед собой. Ваня трепетал в его объятиях, из последних сил сдерживая зверя, рвавшегося наружу, он пытался сохранить человеческий разум, хладнокровие, но с каждой минутой распалявшейся страсти между ними голод овладевал им. Желание напиться свежей, изумительно вкусной крови молодого мужчины, который сейчас желал его как никто другой. Ванино сознание готово было покинуть тело, предоставив его во власть чудовищу, жадному до плоти и крови. Он вдруг ощутил, что еще немного — пересечет эту грань между человеком и зверем и назад дороги не будет. — Подожди, — прохрипел он, отталкивая Рафаэля, — я не хочу. — Хочешь, — возразил Абашев, снова накидываясь на него, — я чувствую же. — Нет! — Ваня снова в объятиях отчима, который разрывает на нем пижаму, стаскивает штаны, совершенно не заботясь о том, каково сейчас мальчику, он врезается в его тело, с утробным рыком, как будто стремится разорвать пополам. — Да что с тобой? — страж отступил наконец и вгляделся в ужас, застывший на Ванином лице, — ну? — Все хорошо, — пробормотал Ваня, отворачиваясь и одергивая водолазку, — просто… — Просто что? — Абашев пристально посмотрел на него и, вздохнув, отвернулся. — Я не хотел, чтобы так вышло, — пробормотал Ваня, стараясь не смотреть на его шею, открытую и такую манящую. Он ужаснулся воспоминанию, так некстати всплывшему в памяти, как он разъяренным зверем накинулся на Малого, выплескивая на него всю ярость и обиду, всю желчь, копившуюся годами внутри, всю злость и ненависть к этому миру. После ему было спокойно. Словно он проснулся однажды у себя дома от запаха бабушкиных оладушек. Сейчас же Ваня испугался себя. Как бы он ни ненавидел Абашева, но человеческое в нем пока держало вверх над телом, не давая бездумно сожрать и погубить себя. — Знаешь, — сказал Рафаэль в дверях, — если надумаешь, я оставлю свою визитку. Ты мне нравишься. Ваня промолчал. Он вышел вслед за стражем спустя минуту и заметил деньги на прилавке и самого Рафаэля, выходящего на улицу. — Абашев, — тихо произнес Ваня, — я постараюсь простить тебя. Рафаэль не расслышал, даже не обернулся, закрывая за собой дверь, печально скрипнувшую ржавой пружиной. Прощение, которое пообещал Ваня, было частью его человечности, зацепившееся и старающиеся держаться крепче за его сущность, чтобы не дать зверю возыметь над ним власть. Ваня умел прощать. Всегда это делал, всю свою жизнь. Простил отчима, мать, даже бабушку, которая покинула его, бросив на произвол судьбы, простил Суворова. Не мог только заставить себя простить Измайлова и Малого, но был уже близок к этому, почти отыскав каждому из них оправдание. Ваня привык быть жертвой и сейчас, встав на другую, темную, сторону, ощутил себя не в своей тарелке. Он метнулся к выходу и щелкнул на двери замком. Нужно было убираться отсюда, пока страж не вспомнил его лица. Вообще Петров до смерти испугался, что будет узнан Рафаэлем, но тот, видимо, за время расследования совсем выдохся и стал невнимательным, или сам Ваня так изменился, что теперь может спокойно пройти инкогнито мимо родного УВД и даже заглянуть внутрь, не опасаясь за свою жизнь. Волосы у него отросли прилично и он старался зачесывать их, чтобы не мешали перед глазами, щетина, мягкая и редкая, все равно делала его лицо мужественнее. Рафаэль тоже изменился за минувшие три недели. Постарел как-то разом от безрезультатных поисков, исхудал. Лицо его вытянулось, а под глазами навечно, кажется, залегли темные круги. Местные полицейские только мешали, а управление особым отделом в столице уже готово было предать его суду за измену. Он не спал сутками, жил в кабинете, зарывшись в бесконечные рапорты и отчеты, отправлял бумаги в центр со скоростью десять экземпляров в минуту, ни с кем не разговаривал. Чуев тоже ходил мрачнее тучи. Когда две недели назад они обнаружили растерзанного Малого на даче его покойных родителей, то сразу вынесли Петрову обвинительный приговор, поклявшись перед законом найти его и пристрелить, как бы случайно. Рафаэль слушал это рассеяно, согласно кивая, не догадываясь на что подписывается. Ему до смерти надоели бесконечные оперативки, собрания, лекции, он предпочитал действовать по обстоятельствам. Бежать, к примеру. Несколько оперативных групп тут же были отправлены в пригород в несколько направлений прочесывать леса и трассы, но спустя две недели Чуев готов был признать, что-либо вурдалак бегает, как гепард, либо обдурил их и вернулся в город. Сам страж склонялся ко второму варианту, но боялся даже заикнуться в рапорте об этом. Он понимал, что будут присланы еще несколько групп из центра для оцепления города и вылавливания зверя. Он ни разу не был на охоте, но слышал от деда, что в подобном лучше не участвовать. Ваня пересчитал кассу, сложил небольшую выручку отдельно от общей суммы, провел учет товара и осторожно прошел к выходу — никого. До утра он сидел, уставившись в прямоугольный кусок картона.

«Абашев Рафаэль. Следователь по особым делам. Следственное управление Московской области. Особый отдел. тел. _ _ _ _ _ _ _ _ e-mail _ _ _ _ _ _ _ _»

Разорвать и выбросить, чтобы не соблазняться такой легкой добычей, готовой кинуться в его объятия, подставить горло и почти наслаждаться заслуженной смертью. Нет, Ваня продолжал заучивать цифры, значившиеся на визитке, стараясь высечь их под корой головного мозга, чтобы в любой момент можно было связаться. Когда его начнет грызть совесть или… голод. Он вспомнил его руки на своей спине и улыбнулся. Такой нежный. Его губы — такой сладкий. Его возбуждение — такой желанный.

***

Витя. Рафаэль уже знал кто это, он даже почти нашел самого Григория, бывшего старшим братом убитого вурдалака. Только вот в бумагах значилось, что тот погиб при несчастном случае, упав под железнодорожный состав за городом. Его тело не опознали, потому что кроме ошметков одежды и раскатанного по путям кровавого месива, от него ничего не осталось. Абашев же видел его живым и вполне себе целым и даже был уверен, что тот мужчина, убитый просто так, не съеденный, был жертвой именно Измайлова старшего. Он, конечно, допустил еще ряд теорий, по которым мужчина тот мог оказаться другом/дальним родственником или вообще любовником Виктора, но все они проваливались на корню. Мать Виктора дала показания, из которых следовало, что Гришенька либо жив-здоров и иногда навещает ее, оставляя средства и продукты питания, либо она выжила из ума и несет явный бред. Абашев знал уже точно, с кем имеет дело. Он закурил, отходя недалеко от магазинчика и посмотрел себе под ноги. Спать хотелось жутко, желудок сводило от голода, а голова трещала. Продавец подарил ему на несколько минут призрачное ощущение нереальности происходящего. Ему было хорошо в его объятиях, он хотел большего, хотел это тело, но решиться на более серьезные смелые действия испугался. Особенно после того, как был отвергнут. «Может позвонит все-таки», — подумал он, бросая под ноги окурок.

***

Ваня дождался, когда в магазин войдет дородная женщина, представившаяся дневным продавцом, быстро сдал ей свою смену и почти бегом помчался по сонным еще дворам и улицам домой. Утренняя прохлада пробиралась по открытым участкам кожи, вызывала легкую дрожь и ощущение сырости. Он взлетел по лестничным пролетам на этаж и сунул ключ в замок. — Ваня? — позвал его Григорий из своей комнаты. — Да, — тоже шепотом отозвался Петров, — отработал. — Убирайся отсюда. — Что? Ваня толкнул дверь в его комнату и обомлел. Григорий лежал возле кровати, под ним уже собралась довольно приличная лужа, источающая аромат крови и гниения. Он отвернулся, чтобы не встречаться с Ваней глазами и тихо застонал. — Григорий, что случилось? — Все нормально, — проворчал тот не оборачиваясь, — тебе нужно уходить. Я со стражами столкнулся. Еле ноги унес. — Стражами? — Ваня вспомнил ночной визит Абашева. — Да, только эти другие. Они словно сами звери, — Измайлов посмотрел на него и закашлялся, обплевывая себя кровью, — похоже спета наша песенка. — Я помогу, — кинулся Ваня к нему, зажимая рваную рану на животе, — потерпите. — Нет, ключи от машины бери и дуй отсюда. Мой труп их задержит, — хрипел Григорий, отталкивая его руку, — беги отсюда, идиот. Ваня шарахнулся от него, как от прокаженного, мало что соображая, схватил ключи со старого комода при входе в комнату и выбежал в коридор. Нужно было что-то делать. — Беги, идиот, — шептал Измайлов, — уноси ноги. Он жалел себя. В этот самый миг, когда жизнь, еле теплящаяся в нем, собиралась погаснуть, ему было жаль себя до слез. Столько не сделал, столько не успел даже спланировать. Мечтал о своей семье, детях, мечтал помочь брату, матери. Ничего. Ваня замер, стараясь понять, что именно нужно сделать. Затем вдруг шагнул обратно в комнату. — Григорий, — прошептал он, — я есть хочу. — Ешь, мальчик, — разрешил мужчина, — а потом убирайся отсюда.