Жертва

Ваня разом обратился в слух и опустился на четвереньки, чтобы подобраться к двери. Он смотрел в желтющие глаза кота и слушал, продвигаясь ближе к двери. Тот лежал не шевелясь, как будто чучело, даже, кажется, дышать перестал. — Хорошо… я попробую… она совсем из ума выжила… старая ведьма… да, я вас понял… «Я предупреждал». Шаг. Протяжный скрип половицы. Назад. Ваня в страхе замер, прислушиваясь. Шепот смолк, в доме воцарилась тишина, сквозь которую до него донеслось бормотание Аннушки. Она, видимо, до сих пор сидела на кухне. — Я перезвоню. Буду аккуратен, понял, — Николай подошел к двери и, помедлив вошел в комнату, — к тебе кот зашел что ли? Когда он щелкнул выключателем, Ваня был готов к прыжку. Он собрался в единую точку, ощущая внутри, как зверь тяжело обволакивает его, почти разрывает горло в местах, отмеченных шрамами. Он был сыт и силен. У человека нет шансов. Еще одна доля секунды. Лампочка вспыхнула ярко, осветив место действия и разорвалась у него над головой искрами. Кот резко зашипел и кинулся под ноги Николаю, отчего тот пошатнулся и громко выругался, отступая за дверь. — Ваня? Ваня метнулся к окошку через гору подушек и попробовал толкнуться в деревянную раму. Она даже не шелохнулась — вросла, наверное, за долгие годы в проем и стала с ним единым целым. Разбить стекло. «Давай убьем его!» Ваня понимал, нельзя! Нельзя допустить еще больше жертв на своем пути. — Так, подними руки и отойди от окна, — вдруг жестко произнес Николай.

***

— Это ж надо так людям насрать, чтобы они тебя убить захотели, — ворчал Чуев, — ну, потерпи малость, сейчас доедем. Он напряженно вглядывался в дорожное полотно перед машиной, старался тормозить перед слишком глубокими ямами, которыми был прошит весь асфальт. Рафаэль лежал на заднем сидении и еле сдерживал болезненные стоны. Голова шла кругом, нога нестерпимо болела, рук своих, на которых он лежал, не чувствовал, а сознание подлетало над телом на каждой выбоине. Он хотел даже предложить ползти самостоятельно, только бы унять тошноту, поднимающуюся из самого нутра вверх, но говорить был не в силах, крепко сцепляя зубы в очередном рвотно-болезненном порыве. — Потерпи, потерпи, Абашев, — говорил Семен, — думаешь, зря я тебя спасаю, что ли? Как услышал краем уха, что ты погиб при исполнении, испугался и решил сам проверить. Подъезжаю, а тут вон чего. Потерпи немножко. — Куда… — нашел в себе силы простонать Рафаэль. — Туда, — Чуев обернулся к нему и пропустил очередную яму, с противным скрежетом шаркнув днищем машины по краю, — твою мать, Абашев, потерпи чуток. Если не сдох до сих пор, то уж наверняка не сдохнешь, пока едем. Если отвлекать меня не будешь. Рафаэль был согласен сейчас на что угодно, только бы с него сняли наручники и облегчили боль в ноге. Он немного поерзал, устраиваясь поудобнее. — Логично, что в больницу я тебя не повезу, — продолжил меж тем капитан, — сейчас ко мне заедем, я инструменты захвачу и за город рванем. Знал бы ты, какие нынче порядки у нас в конторе! Приехали сегодня хмыри из вашего отдела, по-своему все налаживают. Об охоте какой-то говорят. У них осведомителей, оказывается, до ебени матери! Ты представь, Рафаэль! Нас всех распустили, теперь у них красный уровень угрозы, подозревают что у нашего молодчика есть сообщники. Наверное, думают целую банду накрыть, — он нервно хохотнул и облизал пересохшие губы, — представляешь, мы-то и не знали о существовании этих тварей, а тут вдруг — нате вам. Ты живой там? — он снова обернулся, протянул руку, чтобы дотронуться до плеча Абашева, — держись, Рафаэль, скоро, очень скоро приедем. Подъехали к подъезду окольными путями, остановились возле мусорных баков. Чуев предупредил быть тихим, как мышь, и вышел из машины. Не было его целую вечность, за которую Рафаэль успел провалиться в небытие и сражался теперь там с собственной болью, которая стремилась сожрать, поглотить его тело полностью. Он постоянно балансировал на грани сознания, боясь не выкарабкаться в очередной раз, когда будет падать в новый приступ, скручивающий его организм от ноги и до самой макушки. — Прости, задержался, — Чуев тяжело опустился на водительское сидение, — позвонили из управления. Сообщили о тебе. Он посмотрел на бледного и Абашева и тяжело вздохнул.

***

— Медленно и спокойно повернись ко мне, — голос Николая звучал напряженно тихо, будто ему требовались нечеловеческие усилия, чтобы вытолкнуть слова наружу, — медленно. Без резких движений. — За что? — Ваня поднял руки и обернулся, замечая фигуру в дверном проеме. Мужчина стоял, направив на него пистолет. — Страж Гордеев Николай, — он переступил с ноги на ногу, выбирая опорную, — тварь, ты не имеешь никаких прав и будешь передан для изучения в особый отдел по борьбе с вурдалаками. — За что? — Ваня сделал шаг к нему. — Не двигайся. Опустись на колени и ляг на пол. Я уполномочен в случае твоего сопротивления стрелять на поражение. — За что? — еще шаг. «Я сожру тебя». — Ты был признан «нечеловеком» и не имеешь права на жизнь, — взвел курок, — еще шаг и, клянусь, я пущу тебе пулю в лоб. — ЗА ЧТО?! — Ваня не стал ждать еще одного предупреждения, понимая, что Гордеев боится его больше и кинулся к нему, пригнувшись. Раздался звук выстрела, который разорвал тишину. Аннушка в кухне вскрикнула. Завязалась борьба. Ваня старался вырвать из рук Николая пистолет, чтобы отбросить его в сторону, а тот всячески изворачивался, чтобы скинуть с себя вурдалака, оказавшегося довольно сильным и быстрым. Наконец, воспользовавшись слабостью противника, Ваня-таки вырвал оружие из рук стража и ударил им его по голове, затем еще раз и еще раз. Осознав, что избивает несопротивляющееся уже тело, он поднялся и осмотрелся. Гордеев лежал перед ним, раскинув руки. Глаза его были закрыты, а по лбу стекала струйка крови. Но он был жив, Ваня видел, как вздымается грудная клетка. Бежать. «Дай я его сожру!» Не удержавшись, он протянул руку к голове стража и вытер кровь, размазывая ее по ладони. Своеобразный допинг опьянил его тут же, попав на язык. Свежая, дурманящая мозг, она позволила на мгновение слиться воедино со зверем, бушевавшим внутри. Нельзя было допускать его к телу, нельзя позволять взять верх, он должен быть на цепи. А тот, как будто специально провоцировал, изводил призрачной жаждой, которую просто так не удалить. Ваня потерял пистолет из виду в темноте, но на обшаривание пола вокруг не было времени. Тогда он бросился к двери. На кухню, там должны быть ножи! Аннушка сидела на своем месте и бормотала что-то под нос, почти не открывая рта. Только губы заметно слегка шевелились. Ваня, не обращая на нее внимания, проскочил мимо к столу. — Беги, идиот, — сказал она вдруг громко, отчего он резко развернулся и с ужасом уставился на нее, — они почти здесь. — Кто? — Как ты выжил до сих пор? — старуха повернула в его сторону голову и вдруг улыбнулась. По-настоящему так, расплылась в улыбке, обнажая здоровые ровные желтоватые зубы. Ваню прошил холод от макушки до самого копчика от этого зрелища, а она поднялась с табурета легко и непринужденно подошла к тумбе с электроплиткой и дернула один из ящиков на себя. — Как это они тебя не сцапали, — старуха вытащила столовый нож с деревянной ручкой, — я всегда в таких случаях говорю, не ходи с незнакомыми людьми ночью. Особенно, если встречаешь их в лесу. Либо убивай, либо беги. Она выпрямилась, отклонилась назад, хватаясь за поясницу и потягиваясь с наслаждением, немного постояла, разминая руки и плечи, потом повернулась к нему и снова улыбнулась. Было в этом либо чудо внезапного омоложения, потому что Ваня заметил, как немного разгладились морщины у нее на лице, либо страшный секрет, сказать который повернулся язык только у зверя: «Она такая же как мы!» — Вы кто? — Ваня вжался в стол и стоял, обескураженный неизвестной силы противником перед собой, как Аннушка резко и, ловко прокрутив в руках нож, подала ему его рукоятью вперед. — Беги, идиот. Мало что понимая, Петров принял нож из рук старухи и кинулся мимо нее в комнату, а оттуда в сени. Он запнулся о кота по дороге и чуть не влетел носом в дверь под его недовольной крик, и, выскочив на улицу, не задержался ни на минуту — побежал не раздумывая к высоким деревянным воротам, оттуда на пустынную темную улицу, не освещенную ни единым фонарем мимо джипа Гордеева, припаркованного на углу участка, затем на развилку и главную улицу поселка. Остановился только на выезде из деревни. Вдалеке мелькнул свет автомобильных фар. К поселку приближалось несколько машин. Аннушка тяжело вздохнула и вернулась на свое место, дотянулась до отброшенной клюки, поставила ее перед собой и снова оперлась на сложенные на ней руки подбородком, разом состарившись. — Вот ведь, шальной, — бормотала она, — ну, ничего, я дождусь тебя, золотце, дождусь, хороший мой, — она замерла в ожидании и прислушалась, — чу, людишки едут.