Жертва

Ваня шел леском в полной темноте, полагаясь только на обострившееся звериное чутье. Он все прокручивал перед глазами состоявшуюся драку и преображение Аннушки, напугавшее его до черта. Ноги уже болели от постоянного спотыкания об извилистые корни деревьев, в горле пересохло, а чудовище внутри ворчало сильнее. «Если бы я его сожрал, ничего этого бы не было.» Ваня вздохнул. Он только-только осознал, что на него велась охота. Стало не по себе от этой мысли еще больше. Вдруг мир, которому было плевать на младшего сержанта Петрова, теперь ополчился на него весь и задумал стереть его с лица Земли. Холод пробирался под одежду, заставляя тело дрожать, а ветер, шелестевший ветками над его головой, казался теперь шепотом тысяч жертв вурдалаков, взывающих к еще одному подобному их убийцам. Так не бывает, думал Ваня, я хочу проснуться. Он даже был согласен проснуться снова в детстве, чтобы ненавидеть отчима, мать. Он бы вновь обнял бабушку. «Люди нас боятся.» Правда, они боятся то, с чем не могут справиться. Но парадокс был в том, что вурдалаки боятся людей ничуть не меньше. Ваня огляделся. Даже намека на ближайший поселок или огонька одинокой сторожки лесника не было. Смертельная усталость навалилась вдруг. «Не спи, иначе я возьму твое тело и пойду сам.» Да что ты знаешь о выживании, размышлял Ваня, вот если бы добраться до следующего поселка и там переждать в каком-нибудь заброшенном доме, а потом опять идти. Куда? Он вдруг вспомнил Рафаэля. Почему-то в памяти всплыли его губы. Нежные, мягкие, словно созданные специально для Вани и ни для чего более. Захотелось прижаться к нему, довериться, но проклятое чутье, осторожность не позволили это сделать. Когда в отдалении мелькнул огонек, Ваня чуть не подпрыгнул от радости. Наконец-то! Он ускорился, срезая путь через колючий кустарник, продираясь сквозь него, царапаясь руками, лицом. Он почти выбежал на освещенную убогим фонарем тропку к деревушке. Успокоился, отдышался и двинулся к домам, осматриваясь и вздрагивая от каждого шороха. Собачья свора, спавшая в этот момент возле крайней избы, почуяла его. Вожак навострил уши и сдавленно зарычал.

***

— Вот так, Рафаэль, — Чуев волок его по двору к дому, — потерпи еще немного. — Мог бы хоть наручники перекусить, — хрипел Абашев, силясь сдержать болезненные стоны, вырывающиеся уже самостоятельно. — Ты уж ‘звиняй, — возразил Семен, — но в машине это неудобно делать. Они ввалились в темноту прихожей и позволили себе отдышаться. Рафаэль лежал спиной на капитане, а тот пыхтел, пытаясь выползти из-под своей ноши. Он кряхтел и отдувался, пока сталкивал Абашева с себя, но аккуратно и бережно. В комнате он оттащил стража на широкий диван и положил на него животом, чтобы удобнее было перекусывать наручники. — Ну, рассказывай, — начал Чуев, осматривая фронт предстоящих работ, — чем ты так насолил своему начальству? У нас, если в немилость попадешь, к примеру, разжалуют, оштрафуют, накажут, уволят в конце концов, но чтобы сжечь… это мы еще не практикуем. — Не выполнил своих обязанностей, — простонал Рафаэль, ворочаясь, — а остальное тебе знать не нужно. — Ясно, — пожал плечами Чуев и принялся перекусывать цепь между браслетами, — тогда нужно тебя спрятать. Он все-таки справился с наручниками, когда Абашев уже не мог дольше терпеть боль и лежа на животе готов был грызть пыльную вонючую обивку сидения зубами. Потом перевернул его и аккуратно резанул небольшим ножом штанину, распарывая ее до колена. Взору открылась опухшая нога с кровоподтеком и синеющая — перелом, стало быть. Чуев не был врачом, но курсы оказания первой помощи когда-то посещал по служебной необходимости. Он не был уверен в своем диагнозе, думал, что будет лучше перестраховаться и предвидеть самое страшное. Что может быть страшнее, чем человек, от души желающий тебе добра, фиксирующий тебе сустав при помощи подручных средств, при этом шипя на тебя и зачем-то дуя на поврежденное место? Абашев взвыл, когда первая повязка была наложена. Он готов был отключиться, чтобы позволить Семену помочь, не препятствуя этому, как до него с улицы донесся лай собак.

***

Ваня замер на месте, продумывая план побега. Он не любил собак, особенно бродячих, особенно стайных. Даже больше — боялся их. Те же, учуяв страх, принюхались и медленно поднялись. Ветер подул Ване в спину, от чего тот поежился и сжался в комок, готовясь к нападению. С тех пор, как его обернули, он был изнасилован, его пытались убить, теперь вот собаки. Вожак оскалился, обнажая здоровенные клыки и медленно, прижав уши к голове, двинулся на него. За ним последовало еще три псины, а остальные разбежались в стороны, видимо, готовясь окружать свою жертву. Ваня не слышал никогда о собаках-людоедах, но проверять сейчас возможность их существования не хотел. Он не мигая следил за плавными движениями зверя перед собой и молился. Это выходило само по себе. Животный страх перед животным, действия которого даже приблизительно просчитать нельзя было. Промелькнула даже мысль упасть на четвереньки, чтобы быть с врагом в одной зоне атаки. Боковым зрением он уловил движение — собаки окружили его и стояли теперь тихо порыкивая и ожидая команды. — Фу! — вспомнил Ваня и наклонился к земле рукой, чтобы хотя бы сделать вид, что берет средство защиты, но вожак не был трусливым, да и глупым, потому что это жест он проигнорировал, продолжая приближаться. Когда вышел на свет, Ваня ужаснулся. Перед ним стоял довольно крупных размеров дворовый пес с грязной скатавшейся шерстью. Огромные лапы, массивная голова и мощная грудь выдавали в нем помесь бойцовских пород, но размеры были, мягко говоря, не собачьими. «Волки? Здесь?» — подумал Петров и сделал шаг назад. Вожак зарычал громче, а позади вурдалака свора зашлась вдруг громким лаем. — Мы же не хотим этого, — прошептал Ваня, вытягивая вперед руки, — видишь, у меня ничего нет. Давай разойдемся просто. Псина посмотрела на него заинтересованно и наклонила голову вбок, топорща большие, как у овчарки, уши. — Пожрать с собой не взял, но, если найду, то обязательно тебе принесу, — пообещал Ваня, почти выплевывая перед собой сердце, бившееся в панической истерике уже в районе горла, — сейчас нет ничего.

***

— Я выгляну посмотреть только, — пообещал Семен и исчез за дверью. Абашев лежал, прикрыв глаза и пытаясь забыться в тревожном сне. Это даже получилось. Вот он снова в дедовом доме, снова сидит перед ним, ожидая приказа, как сторожевой пес. Собаки. Точно! Рафаэль открыл глаза и осмотрелся, насколько это позволяла больная нога. Семена не было. — Капитан? — позвал он тихо и прислушался, — Чуев? Тишина в комнате, да и во всем доме очень напрягала. Рафаэль представил, что их выследили и даже успели убрать неповоротливого Чуева, чтобы добраться до него и стиснул зубы. Не для этого он так стремился выжить. Боль разливалась теперь по всему телу, как раскаленное масло, обжигая и воспаляя все на своем пути. Виски сдавило, отчего казалось, еще немного и голова просто лопнет, дышать было тяжело, а руки почти не слушались. Он приподнялся на локтях и посмотрел вниз, прикидывая высоту падения, стащил со спинки дивана маленькую подушку-думочку, вцепился в нее зубами и, оттолкнувшись, шмякнулся на пол всем телом плашмя. Не рассчитал он, однако, что человеческие возможности не безграничны и силы его организма были уже на исходе. Измученный и почти неживой, в пограничном состоянии, он отплатил той же монетой — отключил сознание, чтобы ненароком не угробил больной мозг истерзанное сердце. Абашев забылся, лежа на грязном холодном дощатом полу, уткнувшись в него носом. Семен выглянул во двор и прислушался — лай доносился с окраины, да такой громкий, словно все собаки в округе сбежались. Он потрогал служебную кобуру и на всякий случай снял с нее заглушку, чтобы быть готовым. Стрелял он плохо, но сейчас нужно было собраться и обнаружить врага. Всю деревню — три дома в два ряда — освещало всего два фонаря: на въезде и на окраине. В домах свет не горел, да и у кого? Жителей здесь осталось, если десяток наберется, слава Богу. Он прокрался к забору и выглянул на улицу. Крайний дом просматривался плохо из-за темени, нужно было подобраться поближе. Оставлять Рафаэля одного не хотелось, но куда он может уйти с больной ногой, измотанный и уставший. Чуев думал. Он прикидывал, сможет ли в одиночку дать отпор одному врагу? А группе? А вооруженной группе? Вдруг лай прекратился. Он даже дышать перестал от волнения. Тишина наполнила все вокруг, как будто вакуумом обволакивая. Ветер стих, прислушиваясь. Чуев медленно достал пистолет из кобуры и слишком громко, по его мнению, взвел курок, изо всех сил вглядываясь в темноту.