Жертва

Чуев выбежал из дома, как только пришел в себя и вскочил с грязного пыльного половика, на котором лежал. Он не мог больше находиться среди чудовищ, жалел, что согласился на подобное, даже ради спасения Абашева. Теперь ему казалось, будто он совершил непростительный грех, участвовал в обращении ни в чем не повинного человека. Ему было стыдно, что он не предоставил выбора самой жертве. Обряд теперь ему казался не просто мерзким и ужасающим, а чем-то вроде призыва дьявола. Беспрестанно крестясь на ходу, он сел на водительское сидение и без единой тени сомнения в правильности своих действий рванул прочь из места, ставшего теперь скопищем адского и бесчеловечного на Земле. — Рафаэль, — Ваня сидел на коленях перед Абашевым, гладил его волосы, щеки, заглядывал в лицо, пытаясь уловить эмоции. Он не уверен был, что тот обрадуется, осознав, кем стал. Страх потерять то, что приобрел только что, не позволил Ване отступить. Он надеялся, что со временем Рафаэль его поймет и примет это решение, как единственное верное. Но для этого нужно время. Аннушке быстро наскучила романтическая атмосфера и она ушла в кухню, как только новообращенный оторвался от тазика с кровью, устряпав попутно и себя, и диван, и Петрова. Приторный сладковатый запах не выветривался, заставляя вурдалаков выделять слюну и желать жрать еще больше, но нельзя. Она понимала это. Пес ушел следом, оставляя влюбленных наедине. — Ваня, — прошептал Рафаэль, приникая щекой к ласковой руке, — зачем? — Прости, — Ваня ткнулся ему в грудь лбом, — у меня не было выбора. — Я не могу быть чудовищем, — Абашев погладил его по голове, перебирая волосы между пальцами, — я же должен убивать чудовищ. — Нет, — Ваня поднял на него глаза, — мы убежим далеко, насколько это возможно, слышишь? — И всю жизнь будем охотиться на людей? — вдруг жестко спросил Рафаэль, приподнимаясь на локтях, — ты так себе это видишь? — Ну… — Да, — он оттолкнул от себя Ваню и сел на диване, осматривая ногу, — это же райская жизнь, по-вашему! Прятаться, убивать и снова прятаться, пока однажды не найдется такой страж, который сумеет… — Ты нужен мне, — Ваня схватил его за грудки и дернул к себе, впиваясь в губы настойчивым поцелуем, стараясь забрать с ним все страхи, все переживания, оставить только чувства к себе, только желание. Рафаэль ответил. Он неосознанно, скорее, потянулся к нему, обнимая и привлекая к себе, прижимаясь всем телом в поисках укрытия, пальцы запутались в растрепавшихся волосах, не позволяя отстраниться. Ваня же забрался руками к нему под рубашку, оглаживая напрягшийся живот, грудь, плечи, разрывая почти ненужную ткань. Страсть, разгоревшаяся от одной искры, опалила их, не оставляя ни единого шанса на здравомыслие и самосохранение. Они желали друг друга именно сейчас, полностью, без остатка, за все пережитое. Чем бы это закончилось, если бы Аннушка громко не закашлялась на пороге и, недовольно покачивая головой, не прошла мимо них к двери. — Здесь, голубчик, здесь я, — проговорила она и указала крючковатым пальцем на дверь спальни, — а вы выметайтесь, это только мое дело. Ваня подставил Абашеву плечо и помог подняться. Тот осторожно ступал на поврежденную ногу, морщась от боли, и они проковыляли в комнату, где стали ждать прибытия последнего из Горыныча. Ваня сидел на кровати и думал, что сейчас все должно разрешиться. Он мечтал быть любимым, быть необходимым кому-то, хотел стать центром чьей-то Вселенной и стал. Сколько жертв было принесено на пути к этой цели, сколько крови пролито, сколько мучений пережито. Рафаэль молчал. Ему до смерти захотелось сейчас обнять Ваню и сказать, что они будут счастливы, если не сейчас, так завтра или через неделю, месяц, год, но непременно счастливы. Только он сомневался, что они заслужили это счастье, которое скорее будет мимолетным, непостоянным, потому что, став одним из тех, кто не заслуживает права на существование, Рафаэль испугался будущего. Пусть оно будет в Ваниных объятиях, пусть они, наконец, познают близость друг с другом, но это теперь и все вообще носит несмываемый сладковатый запах голода. Он взял Ванину руку и стиснул в своей, чтобы почувствовать его тепло, чтобы доказать в первую очередь самому себе, что еще живой, что не стал зверем. Раздался тихий скрип калитки, затем шаги.

***

— Ваня, — Рафаэль с трудом поднялся со своего места, где лежал, и, прихрамывая все еще, кое-как добрался до Петрова, — пожалуйста, Ваня! Он принялся тормошить, бить по щекам бессознательное тело. Где-то за дверью обвалилась потолочная балка с грохотом. Дом складывался, как картонный. — Ваня, давай, родной! Петров открыл глаза, но смог разглядеть только белые пятна и, ничего не понимая, попытался подняться. — Давай, — Рафаэль подал ему руку, — вставай, нужно уходить.

***

— Второй раз убегаю через окно, — проговорил Ваня, наконец, когда выпал на землю, — надо научиться через дверь выходить. Рафаэль нервно хохотнул, и они поползли к месту, где некогда был дощатый забор, не оглядываясь и стараясь двигаться максимально осторожно, хотя за общим шумом все равно не были бы услышаны. — Куда теперь? — спросил Ваня, — куда бежать? — В лес, — Рафаэль поднялся и попробовал ступить всем весом на ногу — вроде не сильно болит, но бежать все равно невозможно. Шли довольно быстро, но все равно недостаточно, потому что за спиной все еще был слышен шум и грохот разваливающегося дома. Рафаэль не оборачивался, боясь столкнуться с третьим. Он не сомневался, что тот выжил. Такие, как он, обычно крайне живучи и могут довольно долго играть в прятки со смертью, не заботясь о последствиях своих поступков. Больше всего на свете сейчас хотелось просто полежать, чтобы туман, обнесший голову после первого взрыва, рассеялся и вернулась способность трезво оценивать ситуацию. Сейчас же на одних инстинктах они шли, чтобы скрыться за первыми деревьями и из жизни стражей. — Нога скоро пройдет, — зачем-то сказал Ваня, — быстро заживет. — Знаю, — отозвался Абашев, — сейчас просто потерпеть надо. Утро, холодное промозглое осеннее, встретило Ваню и Рафаэля, измазанных кровью, гарью и землей, у лесной опушки, когда они сбились с пути и, опасаясь вернуться к месту происшествия, сидели под большим раскидистым деревом, опершись друг о друга в молчании. Они держались за руки. Рафаэль что-то говорил, успокаивал Ваню, прислушиваясь к возродившемуся собственному зверю, сытому и довольному. — Нужно дойти до трассы и пойти вдоль по дороге в следующую деревню, за ней в следующую и так, пока не найдем хорошее место, чтобы жить, — говорил Рафаэль, — а там посмотрим. — Я устал быть один, — ответил Ваня, — не оставляй меня. Солнце выглянуло сквозь лысые ветви без единого листочка, освещая их, даже немного согревая, отчего Петров слабо улыбнулся, жмурясь, как кот и подставляя лицо под лучи. Рафаэль засмеялся, наблюдая за этим ритуалом и шутя почесал его за ухом. — Хороший мальчик, — проговорил он, — только у меня для тебя ничего нет. — Значит я запомню и потребую свою награду позже, — Ваня повернулся к нему и прижался губами к щеке, — и попробуй только не дать. — Даже пробовать не буду, — шепнул Рафаэль, обнимая его, — идем?

***

— Жертва: женщина, предположительно около восьмидесяти лет. Скончалась вследствие черепно-мозговой травмы, несовместимой с жизнью, — докладывал младший оперативник, сверяясь с рукописным отчетом по происшествию, — по предварительному анализу, первый взрыв уничтожил вход в дом, а второй одну из жилых комнат и кухню, — он посмотрел на третьего, — предположительно, в районе пяти утра, нужен опрос свидетелей, мы занимаемся… — Делайте свою работу, — устало махнул тот рукой, — не мешайте делать мне свою. — Там еще псина есть, — оперативник указал на служебную машину, — она обгорела немного, но жива. Отпустить? — Отпускайте, конечно, — третий даже головы не повернул в указанном направлении, постоянно вглядывался в сторону леса, — зачем нам лишние заботы. — Просто… жаль его. — Жаль? — тут страж посмотрел на оперативника, — там две твари ушли, вот что жаль! А не какую-то блохастую дрянь, которую вы на кой-то черт привязали к машинам. Мы убили вурдалака, которая когда-то держала в страхе целый город, но упустили двоих! Один из которых такой же страж, как и я! Вот что жаль! А теперь прочь с глаз моих! Парень испуганно опустил глаза, спрятал за спиной папку с бумагами и поспешил к своим, которые с любопытством осматривали здоровенного пса на привязи. — Велено прогнать собаку, — быстро доложил он, — она ни к чему. С пса сняли веревки и криками погнали прочь. Тот не думал сопротивляться, радостно затрусил вниз по улице, постепенно переходя на бег.