My Hero Academia

Ночью в Юэй довольно тихо. Пугающе тихо, можно сказать, если учесть то, какой шум стоит во время занятий. Коридоры пусты, в окнах отражается свет уличных фонарей. Двери кабинетов плотно закрыты, как и дверь лазарета. Здесь никого нет такой глубокой ночью, поэтому никто не может услышать. Мидория лежит на узкой, но удобной больничной кровати, уткнувшись лицом в пахнущие порошком простыни. Он буквально задыхается, ловит красными и припухшими губами горячий воздух и протяжно постанывает всякий раз, как Тодороки плавно и неспешно двигает бедрами. Тот лежит на нем, придавив своим весом, впечатав в матрац, и Деку нравится ощущение этой тяжести. Над ухом раздается хриплое, надсадное и частое дыхание Шото, одна его рука — правая, холодная из-за ледяной причуды — накрывает сжатую в кулак руку Мидории, которой тот комкает простыни от переизбытка эмоций. Вторая рука, горячая, как раскаленные угли, сжимает плечо Деку, и тот даже сквозь ткань больничного халата, все еще на нем надетого, чувствует этот жар, пульсирующими волнами растекающийся по телу. Ощущать контраст температур невероятно приятно, потому что своей причудой Тодороки умеет пользоваться в совершенстве и всегда контролирует ее, находясь рядом с Изуку. Для Мидории то, что происходит сейчас, не просто секс, первый в его жизни, кстати. Это нечто большее, потому что Тодороки нравится ему так сильно, что и слов не хватит сказать — как именно. После всего того, через что он прошел рядом с Каччаном, когда тот пытался столько раз силой уложить его в постель, но все заканчивалось драками, тем, что Кацуки просто целовал его или же дрочил, насильно выдаивая из Изуку все, что можно было. Это было истощающе, после такого Деку долго не мог прийти в себя, поэтому стал считать, что испытать нормального удовольствия от близости с кем-то не сможет никогда. Теперь же он задыхался от удовольствия и прикрывал глаза, наслаждаясь горячими волнами, расходящимися по телу. Шото словно знал, как именно нужно прикоснуться, чтобы Изуку выгибался и стонал во весь голос, отбросив все свое стеснение. Он прижимался так близко, что Изуку чувствовал биение его сердца и твердый, почти каменный пресс, прижимающийся к его спине. Тодороки чувственно кусал его влажную шею, проводил носом за ухом, чуть прикусывая и оттягивая мочку, целовал затылок чуть выше линии роста волос и шептал на ухо горячие и потрясающе пошлые слова. Деку и представить не мог, что Тодороки знает такие. Он не был похож на кого-то столь извращенного и падкого на удовольствия. Однако он и не со всеми был таким. Лишь Мидории посчастливилось узнать об этой его стороне, которая пришлась бы по душе многим девушкам. Тодороки и без того слыл горячим и желанным парнем для многих, а узнай кто о такой его стороне, вообще отбоя бы не было. Бедрами он двигал то размеренно и медленно, входя сантиметр за сантиметром, глубоко, вдавливая Деку в постель, то внезапно срывался и вколачивался в него, как сумасшедший. В такие моменты раздавались лишь протяжные стоны Изуку, горячий шепот Шото, пошлые шлепки кожи о кожу и хлюпанье смазки, которой было использовано довольно много — Тодороки не хотел испортить первый раз Деку. И не испортил — это точно. Изуку едва глаза не закатывал от удовольствия. Его потрясывало, легкие горели от недостатка кислорода, который он хватал редко, а тело сводило короткими судорогами. Напряженные мышцы живота начинали приятно ныть, разбавляя чистое удовольствие и принося нотку остроты. Легкие укусы Шото на шее, плечах и лопатках пульсировали. Боль в них была приятной, тянущей, и Деку едва не тек, когда Шото широко вылизывал их языком, прикусывая повторно, но мягко, лишь немного цепляя зубами. И холод от его правой половины сводил Изуку с ума. Его кожа была горячей, как нагретая сковородка, а холодная рука Шото жестко контрастировала с ней, заставляя дергаться, как от удара электричеством. Перед глазами все плыло от прохладных прикосновений. Это было потрясающе сладко и долго. Мидория счет времени потерял, желая остаться в руках Шото как можно дольше. И тот не противился. Они оба были ранены после очередной миссии, но никого это не волновало. Шото в равной степени наслаждался Мидорией, развернув его к себе лицом и уложив на спину. Так было более неловко, нежели на животе, чувствуя вес Шото на себе, но теперь Изуку завороженно смотрел в лицо Тодороки. Тот слегка покраснел, кусал и без того припухшие губы, а его глаза лихорадочно блестели. Причем его левый глаз в полутьме казался такого яркого голубого цвета и светился, словно драгоценный камень. Изуку никогда в жизни не видел такого цвета. И шрам совсем не портил Шото, наоборот делал его каким-то особенным. Он привлекал внимание, не портя лицо, но делая его еще красивее. Мидория понятия не имел, почему, но на него это производило именно такой эффект. Он улыбнулся, мягко и тепло, как умел только он, и протянул руки к Тодороки. Тот замер, все еще оставаясь внутри Мидории, немного испуганно наблюдая за ним. А Изуку хотелось прикоснуться, приблизить к себе и рассмотреть получше. Он сжал в ладонях лицо Шото и наклонил того ближе к себе, почти касаясь лбом лба. Горячее дыхание обоих смешивалось и оседало на коже. По вискам Шото стекали редкие капельки пота, прочерчивая дорожку по шее и ключицам. Мидория проследил за одной такой каплей и потянулся к человеку, которого безмерно любил, касаясь губами шрама и вынуждая Шото прикрыть глаз. Он целовал складку между чуть сведенных бровей, подрагивающие, длинные ресницы, грубую, шрамированную кожу, спускаясь все ниже — к губам. Шото весь сжался, словно ожидая чего-то неприятного, но Изуку замер возле его губ, коротко выдыхая: — Я люблю тебя. После чего все же поцеловал. И Тодороки ответил, крепко обнимая Изуку, вцепляясь пальцами ему в плечи, притискивая к себе, словно желая вплавить. А Мидория бы и не отказался. Он обнял в ответ, постанывая в поцелуй от возобновившихся движений Шото. Тот плавно покачивал бедрами, доводя Изуку до полного безумия. Внизу живота становилось с каждым разом все горячее, а мышцы напряженно подрагивали. Чьи-то невидимые руки словно скручивали что-то внутри него, и Деку почти задыхался от этого странного чувства. Он стал отчетливее чувствовать член Тодороки в себе, сжимаясь всякий раз, как в него входили глубоко и размеренно, проезжаясь по простате. Шото и сам был на грани, Деку чувствовал, как тот дрожит. Его спина была напряжена, лопатки сведены, а рука, которой он упирался в матрац, судорожно подергивалась. Было жарко, пот скатывался по коже, пальцы скользили. Больничные халаты намокли, и Изуку понятия не имел, как они завтра будут оправдываться перед Исцеляющей девочкой. Ему не было стыдно сейчас, когда он выстанывал имя Шото и извивался под ним, прося глубже и больше, но, возможно, будет стыдно завтра. — Мидо… Изуку, — исправился Тодороки, смотря в красное, как помидор, лицо Деку и покрывая поцелуями горячие щеки, мокрый от испарины лоб, чуть вздернутый нос и темнеющие на коже веснушки. — Я тоже люблю тебя. Мидория дернулся, словно не ожидал услышать ответ на собственное признание, и счастливо улыбнулся, снова притягивая Шото к себе. Кончили они почти одновременно, не прекращая трогать друг друга, царапая ногтями, и целоваться. Шото не хотел отпускать, поэтому так и навалился на Изуку, не выходя из него. Тот лишь чувствовал, как между ног стало липко, а по бедрам потекла горячая сперма. Ощущение было странным, но не сказать, чтобы таким уж неприятным. Долгие минуты они лежали в тишине, нарушаемой только тяжелым и прерывистым дыханием. Приходили в себя. Говорить не хотелось. Деку нежился в теплых объятиях. — Спасибо, Тодороки-кун, — первым начал Изуку, поглаживая Шото по голове и перебирая пальцами шелковистые пряди. — За что? — отозвался тот хрипло, целуя в ключицу. — За сейчас, — Изуку улыбнулся. — После того, что было с Каччаном, я не думал, что смогу понять, что такое настоящая близость с кем-то. По тому, как дернулся Тодороки и как посмотрел на него, подняв голову, Мидория понял, что идиот и ляпнул лишнего. Сейчас глаза Шото потемнели от злости, а контраст между левой и правой сторонами его тела увеличился в разы. — Что? — почти прорычал он. Изуку потупился и виновато опустил взгляд на подбородок Тодороки. — П… прости меня, Тодороки-кун, — попытался оправдаться Деку. — Это было давно. Каччан всегда был сильнее, поэтому пытался заставить меня силой, но я не позволял. Ты первый, так что… Прости меня, пожалуйста. Я не должен был. Я могу уйти, если… Договорить ему не дали. Шото глубоко выдохнул и накрыл рот Мидории горячей ладонью. После чего навис сверху, утыкаясь лбом в лоб. — Успокойся, — попросил он. — Я не на тебя злился. Прямо сейчас мне хочется найти Бакугоу и врезать ему. — Не нужно, ты и так ранен, — Мидория запаниковал. Каччан — сильный противник, и в таком состоянии Тодороки может пострадать еще сильнее. Шото улыбнулся, утыкаясь лбом в лоб Изуку, проводя большим пальцем по его блестящим от слюны губам и целуя. Его правая рука заскользила по груди Мидории, цепляя холодными пальцами чувствительные соски, вырывая тихий стон. Изуку вскинулся, чувствуя губами улыбку Шото. Рука задвигалась дальше, опускаясь к паху, скользя по мокрой от семени коже. Тодороки провел пальцами между ягодиц, собирая влагу и проталкивая ее обратно в раскрытый и немного покрасневший вход. Мидория невольно замычал. — Забудь про Бакугоу, — выдохнул Тодороки. — Можно? Кажется, это было предложение еще одного раза, и отказываться Изуку точно не собирался. Поэтому качнул бедрами, самостоятельно насаживаясь на пальцы, обхватил Шото руками за шею и чувственно укусил его, выдыхая короткое «Да». И большего Тодороки было не нужно. На утро Мидория проснулся от слишком громких голосов и отборной ругани. Судя по ней, в лазарете находился Каччан. Только что он тут забыл? Неужели застал их с Тодороки? От этой мысли Изуку подскочил с постели, чувствуя приятную, тянущую боль по всему телу и характерную усталость. Даже голова была тяжелой, словно чугунной. Мидории с трудом удалось сесть. Отдернув штору, отгораживающую больничные кровати друг от друга, он застыл, наблюдая весьма интересную картину. Исцеляющая девочка ворчала и приговаривала что-то про ослов и взрывных идиотов, а перед ней сидели Каччан и Тодороки. Оба избитые, с наливающимися синяками на лице и кровавыми подтеками. У Кацуки был разбит правый глаз и нижняя губа, а на скуле красовался длинный порез. Тодороки щеголял похожим фингалом и разбитой губой. И когда только они успели подраться? Стоило Мидории появиться, как оба перевели на него многозначительные взгляды. Только если Кацуки был немного в шоке, то глаза Тодороки стали темными, такими, какими были вчера. Изуку осмотрел себя и со стыдом заметил, что халат на нем едва держится, поэтому сполз с плеча, открывая вид на многочисленные засосы и укусы. Изуку поспешил привести себя в порядок, при этом мучительно краснея. — Хах, теперь понятно, чего этот припадочный половинчатый накинулся на меня, — прорычал Бакугоу. — Деку, успокой своего бешеного пса. Так вот, что произошло! Мидория мог бы догадаться о причине. Однако, это вызвало у него улыбку. Тодороки же старался выглядеть так, словно его заслуги в этом вообще нет и отношения к побоям Бакугоу он не имеет. Но Изуку поблагодарит его позже, когда они останутся наедине. И, желательно, не здесь, а то Исцеляющая девочка и так смотрела на них с подозрением.