Дом, в котором живет Том

* * *

Альбус мог закрыться в своем кабинете на ночь, сутки или неделю, мог дезертировать в школу через камин, встретить начало учебного года, отслеживая целостность чар жилья снаружи и не нагнетать магию пленника своей персоной. Однако он предпочел остаться, даже иллюзорные кошмары не смели решимости быть на территории поместья. Болеющего, зараженного злом поместья, подающего сигналы бедствия, отражая все новые и новые нападки. Поздним утром, когда хозяин вышел из укрытия, чтобы оценить потери, его голова все еще болела и кружилась. Естественно, он не сомкнул глаз, хотя, после трех ночи, ни гость, ни Дом не издавали ни звука. Это позволило настроиться на прежнее терпение. Но, увидев, что происходило за дверью кабинета, Альбус понял, что враг проник в него, что он будет пытаться сломить его изнутри, пытать его, рисовать фрагменты, которые будут внушать Альбусу вину за каждый шаг. Отныне, он будет чувствовать во всем помещение, в воздухе, в обеденном чае, в каждом жесте… только вину. Он оказался в каком-то чистилище — пространство заиндевело под покровом темно-серого пепла. Стихийная порча, проявляющаяся под влиянием слишком глубоких эмоций. Именно поэтому, волшебник не ночевал у себя в спальне — внешне комната казалась выгоревшей. И, интересно, что Том Реддл воспроизвел порчу так же, как в спальне учителя. Мебель, предметы быта, стены, — все выглядело обгоревшим, но сохранившим форму. В гостиной стоял теперь уже обугленный диван, где Альбус когда-то давно, забывая обо всем человеческом, превращался в жидкую субстанцию, умоляющую об удовлетворении потребностей свою первую любовь, и где ловкие пальцы заставляли его прогибаться в спине и шире раздвигать ноги, прокладывая скользкий путь под ремень его штанов. Он, само собой понимал, — допуск сюда очередного темного лорда, ничем замечательным не увенчается. Но испорченная мебель была последним из оставшегося святого в этом Доме. Тот же диван, будь он неладен. Напольные часы, которые заводили еще материны руки. — Фините, — маг направил палочку на часы, они тут же рассыпались в прах при попадании заклинания. — Черт подери… Мебель можно было вернуть, копии, точно воссозданных вещей для Альбуса не были проблемой, только вот, ему были все-таки дороги те — старые вещи. Он проследовал в трапезную, такую же, как и предыдущий обугленный зал. Но теперь, едва он вошел, вся мебель, включая кухонные тумбы, большой стол, стулья и кресла — обратились в пепел сразу же. Не осталось сервиза, вазы, бокала или фужера, спасшихся от истребления чужеродной магией. — Эдакий сюрприз… — прокомментировал мужчина невесело. Он снял жилетку, бросил ее на пол и трансфигурировал в мелкую софу, присел, принялся оглядывать полностью пустую комнату, как никогда отчетливей, похожую нынче на склеп. Странное зрелище. То, что еще хранило память веков оказалось безвозвратно канувшим, ради Общего Блага. И как никогда ранее, Альбус чувствовал обязательство принимать на себя эти удары, тем же — очищая землю. Посреди родных пустот, насквозь пропитавшись ностальгией, хозяин ощущал гостя на втором этаже. Некоторое время, он мог угадывать движения в ванной комнате, казавшиеся бесполезным бренчаньем на интимных струнах прошлого. Некоторое время он мог даже, по непонятным причинам, соединять прошлые чувства с настоящими. И фигура его маленького Велиала, в солидарности вредить, представала в образе всемогущего подонка, имеющего власть над каждым дюймом кожи своего почитателя. И искрящаяся жизнью улыбка, сулившая только погибель, заставляла его полюбить боль, когда его пальцы утопали в спиралях пшеничных, отливающих золотом, волос. И в тоже опустошенной голове проплывали лишь монотонные строчки, как шаманские куплеты. Тебя приворожил мой ум, и тень моих всегдашних дум в твои переселилась думы — он всюду, призрак мой угрюмый. Заносчив он, не утаю. И даже тетушку Змею пугает вид его геройский, как, впрочем, всех в загробном войске. Могилой веет от него, он здесь, и все в тебе мертво. И ночью он отстать не хочет: целует, ластится, хохочет. Давно в земле истлел мой прах, но дух мой, старый вертопрах, с мечтой о тепленьком местечке свил гнездышко в твоем сердечке. И там притих, как домовой, он не уйдет, мучитель твой. В Китай сбежишь ты, на Формозу, из сердца не извлечь занозу. Хоть целый мир ты обойди, он будет жить в твоей груди. То ночью вскрикнет вдруг с испугу, то колесом пойдет по кругу. Вот он залился соловьем, и тучи блох в белье твоем, волшебною пленившись трелью, взвились, ликуя, над постелью! * Спустя минуты, на лестнице послышались шаги. Слизеринец вырисовался в проеме двери, не спеша заходить, уставившись на профессора на вновь образованном сидении. На фоне домашних разрушений, радостно было отметить, что он был столь же ослабленным, оцепеневшим от тирании мощных чар, природа которых им неизведанна, как и его узилище. Каждое мгновение отнимало у него силы. Мертвенно-бледное лицо, приобретшее синеватый оттенок, вытянулось и утратило всякое выражение. — Здорово вы здесь все обустроили, Том, — не скрывая расстроенного тона, произнес маг, и гость шагнул в периметр зала, будто помимо воли. Реддл успел переодеться, умыться, он был во фланелевых брюках, форменном пуловере, сквозь левый рукав белой рубашки проступала кровь, как и сквозь тонкий пластырь над левой бровью. Он сделал еще несколько шагов, главной задачей которых было сохранение равновесия, взглянул на Дамблдора, демонстрируя усталость. — Этого не произошло, если бы вы… — Если бы я что? Позволил вам уйти посреди ночи невесть куда? — подсказал волшебник. Он говорил с легкой иронией, ибо у нападающей стороны никаких преимуществ в лагере оппозиции уже не было. Мальчишка был слишком слаб, чтоб держаться враждебно, потупившись, проникаясь состраданием к собственной судьбе, Дамблдор — слишком опечален, чтоб готовить обвинительную речь. — Позвольте мне уйти сейчас, — с холодностью великих преступников, потребовал Реддл: — и я не буду больше досаждать вам своим присутствием. — Посмотрите кругом. Ничего не замечаете? — издевательски уточнил профессор. — Я тоже. — Это были стихийные всплески, я не мог контролировать их. Я верну ваши вещи. — Вряд ли это будут те же самые вещи. Но впрочем, у вас появилось обширное поле для оттачивания навыков трансфигурации. Уж изволите-с, сделать, как было. — Мне жаль, — выдавил колдун, стараясь управлять эмоциями. — Да неужели? Вам жаль? Вы уничтожили, разложили до молекул весь семейный инвентарь. Я понимаю, вам экзотично слово: семья. Наплевать на наследия, не принадлежащие вам. Лишенным всего нечем дорожить. Связь поколений вам неведома. — В этом вы ошибаетесь… сэр. Дамблдор поставил ногу на ногу, оперся одной рукой о подлокотник, соединив пальцы так, что они образовывали треугольник. Взяв на себя роль ментора, он был счастлив подковырнуть сироту. Сладко давить на самое больное. Хуже того, — ему нравилось наблюдать, как студент заводится, пропитываясь ядом, волнуясь, как свирепый океан, могущий на несколько секунды замереть и заново разбушеваться. — Вы дважды попытались напасть на меня в моем жилище. Беспричинно. — Беспричинно? Дом… жрал меня… — прерывисто выпалил пленник. — О да. Дом может немножко подкрепляться вашей энергией. Ну, это, если уж вы будете слишком выказывать презрение к хозяину. То бишь, ко мне. Всякий ваш выброс негатива в мой адрес будет сопровождаться упадком вашего магического и физического здоровья. Так что, я советую вам научиться меня не ненавидеть. Это в ваших интересах. Не то вы будете чахнуть в своем сопротивлении. В том, в чем вам придется потерпеть фиаско, в итоге. Пока несостоявшемуся Волдеморту излагались правила поведения, Дамблдор мог поклясться, что не знал еще такого ученика, ненавидевшего его сильнее, чем этот ученик, в этот самый момент. Перед ним онемело опасное существо, которое нужно держать на привязи, вдали от невинного человечества. — Значит, вы намерено оставили меня здесь? Что вы задумали, Дамблдор? — Мм, пожалуй, я желал показать вам, что рано или поздно каждый повелитель сталкивается с тем, кто может заставить его платить за совершенные им дурные поступки. Потому что зло оборачивается злом даже против злодея. — Что вы имеете в виду? Причем здесь я? — Реддл крайне подозрительно сощурился. Он держался в стороне, избегая чрезмерно близкого общения, сцепив руки за спиной, почти храбро, не растратив слизеринского апломба. Ползучая тьма опять начала купироваться от углов к центру, не касаясь собеседников, но затягивая флером дневной свет, источаемый окнами без штор. — У вас будет много времени подумать: что я имею в виду и причем здесь вы, Томас, — Дамблдор взмахнул палочкой, отправляя огонек в камин музейного образца, дабы осветить пространство. — Пара дней? — Эн-нет, боюсь, гораздо больше. — Через два дня я возвращаюсь в школу! — Зачем? — делано удивился куратор львиного факультета. Внимание Реддла было всецело поглощено объектом его ошеломления. Его безумные глаза затронул секундный испуг, судорожный тик уродовал ему рот. Студент молчал, погружаясь в ужасный смысл, проникая в жуткое значение этого циничного вопроса. Он повернулся к профессору в анфас и медлительно приблизился еще футов на десять. Пятно крови на рукаве разрасталось заметно быстрее. — Зачем я возвращаюсь в школу? — переспросил Реддл глухим голосом, после нервного ступора. — Верно, зачем, — согласно кивнул бывший завуч. — Летние каникулы заканчиваются, — выцедил затворник. — И я должен быть в школе, чтобы продолжить обучение. — В этом никакой необходимости нет. По всем предметам вам проставлен экстерн за отменную успеваемость. Поздравляю, — сообщил Дамблдор, одобрительно прихлопнув в ладони и заразительно улыбнувшись. — Вы блефуете, — Реддл чуть не шептал, никакой уверенности, только надежда на блеф. Его чудное личико плавно искажалось от осознания совершенной ошибки. Роковой, грандиозной ошибки — работы на летний период. Скорее всего, практик презлейших волхвований еще не понимал всей глубины данного мероприятия. Во всяком случае, он уже сожалел о своем спесивом эгоизме. — Совсем недолго осталось для проверки: блефую я или не блефую. — Но я должен вернуться! — Как я уже и говорил, вы лучший ученик Хогвартса, вам незачем возвращаться к учебе, — волшебник проворковал так, чтобы самообладание его в тот момент контрастировало с растерянностью гостя, а во фразе заключалась вся обреченность ситуации. Как ловко Дамблдору удалось обернуть против колдуна то, чем тот так гордился. — Нет! — закричал юный убийца, отпрянув дальше. — Мне повторить на серпентарго? Боюсь, это будет звучать менее красиво, чем у тех, кто наделен природным даром… — Выпустите меня! — выхватил палочку Реддл и направил ее на сидящего. — Том, не нужно опрометчивых действий. Родовая магия не позволит вам произнести даже первого слога убивающего заклинания, вы понимаете? Я не желаю вашей смерти. Опустите палочку. — Вы не можете удерживать меня здесь… — Том, когда вы вмешиваетесь в магический фон, готовьтесь получить сдачи, — сказал Дамблдор, видя стрелы трещин, режущие пол и стены молниевидными зигзагами. — Довольно глупо мериться силами с фундаментальной магией. Только ваши мысли о том, чтобы навредить хозяину этого дома, уже причинят вам вред. Не надо. Но ничто не могло остановить восхитительного монстра, спущенного с цепи, одержимого перспективой реванша перед родовым ореолом. Тщеславие и самонадеянность слизеринского потомка в некоей степени отделяли его от объективного восприятия врагов, от анализа чужих возможностей. Страх смешивался с ненавистью, боль и злость, незнающие границ, раздувались, как шар. — Вы не можете меня запереть! Выпустите меня! Я должен отправиться в школу… — Опустите вашу палочку. Вы можете не просто пораниться, но даже убить себя. — Вы… вы не смеете! Вы не вправе! — Зря вы сомневаетесь, Том. На самом деле, я смею и я вправе. Но давайте мы поговорим без надрыва глоток и махания палочками, как вам идея? — Этого не может… — его звенящий смех разносился эхом по холлу и гостиной, казалось, звуковая акустика делала его дробящим старинное стекло. — Не может быть… — Что ж вы так вокализируете, Том… — Дамблдор мягко ощупал свое ухо, потом, встал. — Стой, — прошипел змееныш, отшатываясь к двери. Видимо, любое движение врага, даже самое безобидное, воспринималось им, как покушение. Губы его застыли в оскале, рука вместе с палочкой мелко вибрировала, жестокость боролась с паникой какие-то мгновения, прежде чем последовал неудержимый порыв. И колдун задрожал всем телом. Заклинание вот-вот вернется адресату. Дамблдор не мог идентифицировать этого заклинания, главное — это было не убивающее непростительное. Пыточное. И очень сильное. Равное мощи, которую вкладывал в него сам Реддл. По крайней мере, это нечто подействовало именно так. — Том, — волшебник смотрел со страхом и страданием, ожидая, когда обратный посыл пойдет на спад. — Я не хотел этого, я же вас предупреждал… Дамблдор мог подбежать и просто отобрать палочку, но в этом уже не было нужды. Ноги плененного противника подкосились, он упал навзничь, подогнув колени, выронив оружие из руки. Расколы в штукатурке комнат, в напольном покрытии перекидывались на темный туман, стелившийся повсюду. Вскоре, тьма обращалась в материю, с хрустальным треском покрываемую шрамами. Зал наполнился звуком раскалываемого вдребезги чего-то. Чего-то колкого, непрочного. Пласты тьмы уменьшались, постепенно превращались в кусочки… бумаги. — Том… — позвал Дамблдор, склонившись, присев на колени рядом с мальчиком. Он ничем не мог помочь, пока Реддл не примет весь откат от своего колдовства. И, если оно будет настолько сильным, что лишит разума? Дамблдор решил, что он вполне способен ухаживать за больным убийцей. У него имелся опыт на этом поприще. Куда лучше, чем летальный исход при наличии хоркруксов. — Я не хотел… — бесцветным, обреченным тоном повторял маг, наблюдая за стежкой крови из носа, пересекшей бледную скулу Реддла, а следом за ней — слезной сукровицей, скользнувшей вниз по виску из уголка века. Затуманенные, как загнившая вода, глаза, потеки на фарфоровой коже, открытый в немом крике рот, выкрученные от ужасающей боли, пальцы, — все это поднимало со дна воспоминания. И Дамблдор уже не думал о хоркруксах, как о причине не позволить будущему тирану магической Британии окончить свой земной путь сейчас, дотронувшись палочкой к сотрясавшейся груди, охваченного агонией, чтобы хоть немного снять чары. Еще несколько минут хозяин поместья сидел на полу, подпирая спиной дверной косяк, охраняя тело, оцепеневшее в болевом шоке. Взрослый маг держал запястье студента, периодически бросая реанимирующие заклинания, когда пульс пропадал. И выкинул он таких порядком дюжины. В трапезной, словно разодранные лохмотья, над головами летали в невесомости кусочки черного пергамента — материализованный магический посыл.

* * *

Большой зал Хогвартса наполнился детьми. За столами собрались представители четырех факультетов. Преподаватели судачили за своим столом, после вступительной части торжественного ужина, на котором было объявлено о смене директора и нескольких учителей. — Представь же мое смущение, дорогой коллега, когда этот маглл заявил мне, что его дочь не будет учиться в нашей бесовской школе! А его супруга, — качал головой декан Слизерина. — Не хочется и говорить. Та вообще, приняла меня за какого-то шарлатана… профессор-поди, сказки не рассказывайте… — Не знаю, как ты это пережил, Гораций, — улыбнулся Дамблдор, отпив пунш из кубка. — Я уж и сам счел себя каким-то прохиндеем, — отмахнулся Слагхорн. — На следующий год поищи кого-нибудь другого на место завуча, умоляю. Я больше не вытерплю такой работы. Внешне Дамблдор ничем не походил на сумасшедшего, хотя внутри него жил оборотень, терзаемый полнолунием. Ему стоило огромных усилий слушать коллег, отвечать что-то, вступать в диалоги. Он вечно одергивал себя, чтоб не искать взглядом лишь одного ученика среди всех присутствующих в Большом зале. Он знал, что не найдет, — это была привычка, которую он заметил только теперь. Пока школьный поезд был в пути, Дамблдору пришлось орудовать в темпе. Сначала зелье забывчивости попало в подготовленные к ужину напитки, потому что заботливые, безмолвные эльфы были убеждены, что это ради блага студентов. Действительно, ведь, почти витамины. Первый месяц все равно одни конспекты, но за этот месяц притупится бдительность в плане, опять же, одного ученика. К отдельным индивидуумам, типа Розье, Нотта, и прочим из Реддлового набора, потребуется, конечно, отдельная доза «обливиэйта» на каждого. Слагхорн, взмыленный новыми, возложенными на него обязанностями, за своего любимчика уже не вспоминал, отчего Дамблдор еще не спешил расслабляться. Зельевар, тем временем, набивал себе цену, докладывая какими трудами он вытаскивал первокурсников — многие родители не пускали детей из-за странного несчастного случая с Малфоем. Совесть Дамблдора умудрилась списать на Лорда Волдеморта и эту жертву. Вечером общежития наполнились студентами, дежурства деканов и старост были сверены по графику, а руководителю школы, прежде чем освободиться, предстояло подкорректировать память кое-кому. Благодаря зелью и мастерскому воздействию легилименции, учитывая исправленную документацию, Милфорду Мальсиберу легко удалось внушить, что он — староста Слизерина, и всегда им был. Тем паче, что парень ухлестывал за пуффендуйкой, Хелен Стюард. Радоваться, конечно, было рано, — с ребятами, не дотянувшими до Пожирателей смерти, нужен глаз да глаз. Устроив себе выходной от выхаживания юного темного лорда, в честь дня заезда учащихся, Дамблдор все равно не мог уснуть в казенных апартаментах. И отправился домой после полуночи, через камин кабинета. Дом пребывал в прежнем упадке, хозяин укрепил чары, но мебели как не было — так и нет. Волшебник вынужденно вскрыл у себя вещизм и страдал на этой почве. Ничего иного, обратив свое жилье в тюрьму, ждать не стоило. За минувшие дни мужчина прибрался в родовом гнезде, так чтобы оно не выглядело погорелым хлевом с закупоренными досками окнами и ошметками внутреннего слоя. Нетронутыми остались: библиотека, лаборатория, кладовая и домашний кабинет, — под особой защитой от стихийных всплесков. Спальня Ариши, то есть, теперь уже Тома, ванная комната восстановились быстро, так как больше негатива настигло первый этаж. Реддл приходил в себе на несколько минут за сутки, и то — это были состояния между сознанием и бредом. Однако по взгляду было видно, что иногда он узнавал своего тюремщика. После того заклинания Дамблдор вливал в жалкого колдуна по три вида укрепляющих снадобий, противовоспалительное маггловское лекарство и «костерост», поскольку обнаружились многократные переломы. Пришлось кромсать студента, чтобы развороченные кости срослись правильно при помощи магии и зелий. Борьба основательно подкосила его «величество». Сколько бы катастроф не произошло по вине одного человека, Дамблдор не желал смерти своему темному гостю. Профессор не был убийцей. Когда начались занятия, — часы трансфигурации новоиспеченный директор поделил с Диппетом, — он выуживал время, чтобы отправиться домой посреди рабочего дня. И следить за здоровьем слизеринца.

* * *

Накануне первых в новом учебном году выходных, Реддл принимал ванну. Чары левитации удерживали его на плаву. Его губы шевелились, он что-то бормотал, шипел по-змеиному, и сквозь сиплое дыхание только слово: «зачем?» отчетливо слышалось Дамблдору. И, даже в столь безжизненном положении, с яркими синяками на местах раскуроченных суставов, с сизыми, выпирающими сквозь нежную кожу, контурами юношеского остова, — тело это казалось идеальным и… идеально отвлекающим фактором от всего, чем являлся Реддл вне своей обманной наружности. Дамблдор не мог притворяться незрячим, не мог более отрицать влечения, но ничто не могло его растрогать в чудовище… …Которое очнулось воскресным утром. Дамблдор сидел в небольшом креслице, дремал, положив голову на край кровати. Внезапно, он почувствовал резкий диссонанс чар, разбудивший его окончательно и заставивший вытянуть руку из пижамных штанов. Приподнявшись на локтях, мужчина увидел, что лежащий на постели открыл глаза. — Что происходит? — хрипло спросил прикованный гость. — Что произошло, — сонно поправил старший маг, тут же ответив: — ваше чудесное исцеление, господин Реддл. — Какой сегодня день? — Четвертое сентября… — учитель сел ровно, протирая веки ладонью, когда мальчик всхлипнул. Вид у него был похоронный, и вот, что удивительно, — он смотрел так жалобно, будто это Дамблдор и есть — воплощение абсолютного зла. Губы до того побелели, что их почти не осталось, щеки настолько ввалились, что образовали две симметричные дыры под скулами. — Выходит… это правда… — мальчик уставился в потолок. — Клянусь, четвертое число, одним августом позже, — со всей глумливой серьезностью, на которую был способен человек с повальным недосыпом, произнес Дамблдор. Реддл перевел взгляд на ненавистного профессора. Едва сведя брови, мгновение он смотрел, как на ополоумевшего шутника. Затем, он испустил тягостный вздох, содрогаясь при этом, словно муки пронизывали его до кончиков пальцев. — Я должен… быть… в школе… — тихо прохрипел чернокнижник, не скрывая ужаса от ощущения себя в полной власти врага. — Надеюсь, вы помните наш прошлый разговор? — осведомился Дамблдор, небрежно поправляясь ниже пояса. — Я должен вернуться! — ужас от осознания принадлежности, эквивалентной добычи, принадлежащей победителю, повысил голос слизеринского сироты. — Том, не затягивайте старую песню, — злорадно-рассудительно интонировал волшебник. — Закатывание сцен не посулит добрым знамением. Считаете, мне приятно вызывать у вас приступы ярости? Отнюдь. Я не поклонник перебранок с неизменным нанесением увечий кому-либо. Не важно. Вы не вернетесь в школу, пока на то не будет моей воли. — Хогвартс мой дом… — Теперь здесь ваш Дом. — Что? Этого… этого не может… — Да, может, — радушно подтвердил хозяин помещения. — Только вам сейчас совсем-совсем нельзя переживать по этому поводу. — И… как долго… — сглотнул Реддл. — Сколько вы прикажете мне здесь быть? — Долго, как показывает практика. Долго, ежели вы будете продолжать безалаберные потуги сокрушить ваше нынешнее пристанище. Долго, если вы не устраните существенную причину, из-за чего вам здесь так плохо и Дом, якобы, жрет вас. — Это слиток черной магии… а не поместье… сэр… — М, рад снова стать сэром, — усмехнулся Дамблдор. — Магия рода — защитная магия, обереговая. Она не нападает, если никто не причиняет зла жильцам, охраняемым ею, когда жильцов уважают и любят, она тоже полюбит и зауважает таких квартирантов. Так что, все-таки, любовь, Том. Мг, понимаете? — он подмигнул, чтоб лучше дать прочувствовать неудачу Тома Марволо Реддла в этой изумительной партии. — Пропадите пропадом! — колдун, не скупясь в нецензурных формулировках, опрометью рвануть вверх, но ничего не получилось. — Ну-ну, мальчик мой. Воздержитесь от грубостей. — В чем дело? Я парализован? — Ой, прошу прощения, — Дамблдор достал палочку и взмахнул. — Вы норовили побродить во сне, а с вашими травмами нужно лежать… кстати, я и сейчас бы это настоятельно советовал. Фиксирующие чары ослабли, и Реддл выпрямился на руках, обнажая свой дико привлекательный торс и, наконец, понимая, что под одеялом на нем не было никакого белья. — Почему я голый? — в отчаянии повернулся к учителю. — Потому что у вас изумительное тело. А, это не то. Потому что, только так появляется интерес вести с вами дискуссии. Боже, опять не в ту степь… — За-молчи-те… — зарычал слизеринец, ссутулившись, мелко хватая ртом воздух, точно от удара под ложечку, и сжав кулаки на простыни, сгребая ткань пальцами. — Ладно, — откашлялся маг. — На самом деле, мы купались вчера и я просто забыл надеть на вас пижаму. При помощи магии, разумеется. Не беспокойтесь вы так, Том, ничего не было. Я вас вообще не касался, если хотите знать… — снисходительное добавление, казалось, было худшим, что когда-либо случалось с начинающим лордом, столько открытого издевательства даже в приюте он не терпел. От его взгляда, наполненного отчаянием и ненавистью, не уклонились непристойные движения, совершаемые профессором у себя в промежностной области, не занятой палочкой рукой. Несколько секунд Реддл игнорировал это. Ему бы льстило стать средоточием чьих-то смутных грез, при условии, что можно будет растоптать потом этого человека. Но Дамблдор был не тем человеком. — Ваши действия… омерзительны… — сказал юноша, вновь опрокинувшись на подушку, прикрыв лицо рукой, лишь бы ничего не видеть. — Я бы пригласил вас поучаствовать, как великого ценителя всего омерзительного… Повисла пауза, в течение которой, колдун подавлял раздражение, выворачивающее изнутри. Он был разбит, смежая веки, повернув голову в сторону двери, представляя, что все это — сон. Боковая мышца, от свода челюсти к щитовидной впадинке, натянулась на шее Реддла, прошептавшего еле слышно: — Если, после этого, вы, выпустите меня? Дамблдор не собирался настаивать на помощи неуклюжего мастера хоркруксов в избавлении от гнетущей эрекции, да и впрочем, ничего явного не делал. Однако его удивило отсутствие новой волны агрессии. Реддл был слишком слаб, чтоб уловить правдивые мысли, и хозяин поместья решил, будто проще будет поддерживать миф о том, что убийца когда-нибудь сможет выбраться отсюда. — Попробуйте. Слизеринец повернулся, глуша свои ущербные инстинкты, казалось, что его вырвет: — Значит, все дело в этом? — глаза его налились, как у плакальщицы. — Для этого я здесь? — он олицетворял собой всю злобу избиваемых детей, всю боль выросших без ласки зверенышей. — В чем? Для чего? — засмеялся Дамблдор. — Хватит! Говорите уже как есть! — Подумайте об этом над куриным бульоном, — чародей встал со своего места и устремился на выход. — Пока вам лучше отдыхать, а потом мы обсудим систему штрафов за ваше непослушание…