Дом, в котором живет Том

* * *

Последующая неделя сентября ознаменовалась плавным подъемом здоровья пленного, — могло быть куда быстрее, если бы Реддл упрямо не отказывался от еды. Поднос, оставляемый эльфами в гостиной, под чарами левитации поднимался наверх, однако вечерами хозяин жилья обнаруживал пищу в цельном состоянии, то бишь, не тронутой. Немногие диалоги, состоявшиеся за тот период, были совсем незамысловаты. — Выпустите меня! — потребовал Реддл в понедельник. — Вы не думаете, что с моей стороны будет очень глупо выпустить вас просто так? — обрубил жалостливым тоном профессор «Общих Благ». — Тогда скажите, что мне сделать? — Думать. Думайте, Том. Мы больше не на уроках, я не обязан класть вам в рот разжеванные истины, — Дамблдор проследовал на выход, и вдруг, задумчиво развернулся у дверей, вскинув вверх указательный палец. — Да, на этот раз я верно сформулировал предложение, — спустя несколько секунд молвил он, и удалился за дверь. — Ваши действия непростительны, — заявил юный колдун во вторник. — Правильно. Не нужно меня прощать, — предостерег Дамблдор. — Тем более, что я не ищу вашего прощения. — Если вы не выпустите меня… — Неправильно. «Если» предполагает «то», — поправил старший чародей в момент образовавшейся паузы, когда «великий злотворец» не мог придумать, чем бы пригрозить. — То вы будете изображать неизбывное горе еще старательней? То вы будете громко плакать? Злобно кричать? Развратно стонать? Что самое печальное, в мое отсутствие. Реддла заметно передернуло, он старался отвернуться к окну, стоя неподалеку, опускал взор и еле слышно рычал. Дамблдора забавляло, что его гость полагал, будто должен оказывать интимные услуги или нечто вроде того, — он не без удовольствия поощрял эти догадки, но, естественно, ничего предпринимать бы не стал. Было просто интересно следить за развитием догадок. Особенно, когда мальчик уже был сломлен. И уже делал для него так много, — держал марку, варил зелья, упорно казался вежливым. — Вы не можете так со мной обращаться, — выдал бывший староста в среду, когда волшебник пришел забрать нетронутый ужин, уже в первом часу ночи, задержавшись после совещания за стаканчиком бурбона с деканом кафедры змей. — Как обращаться? Я морю вас голодом, избиваю, насилую? — Реддл сидел на кровати спиной к двери и лицом к фортепиано, менее чем через полминуты оно заиграло, и он схватил палочку, лежащую рядом с его ногой и метнул заклинание заглушки. Так вот, как он избегал звуков. — Ах, прошу прощения. Наверное, вы разочарованы, Том, что я этого не делаю, — Дамблдор прошелся вперед, чтобы видеть, как у пленника сдают нервы. — Вы ненормальный. Вы психопат, — сказал мальчишка спокойно, будто никогда не шелестел бессвязно. С холодной мимикой, с ледяным презрением, он смотрел прямо, — куда-то поверх крышки музыкального инструмента, клавиши которого бряцали бесшумно. Тонкие губы только оскорблено кривились, будто никогда не дозволяли себе отчаянных всхлипов. Он отрепетировано сохранял осанку, будто до этого никогда не сутулился, не вздрагивал от боли. — Нет, Том. Я просто специфический, — Дамблдор присел в кресло, напротив постели. — Кстати, очень удивительно слышать таковые обвинения именно от вас. Еще раз: чем, кроме вспышки клаустрофобии, я вам навредил? Возникает невольный вопрос: всегда ли вы понимаете смысл слов, которые произносите? — Просто ответьте: какую цель вы преследуете, — также сдержано молвил Реддл. — Почему вы не можете напрямую сказать, что вам надо? — Мерлина ради, — маг расщедрился на ухмылку. — Очевидно, потому, что тут весьма деликатная тема фигурирует… Учитывая то, что Дамблдор явился сразу из ванной комнаты, сидел с расхристанными полами халата, обнажающими тощие ляжки, — конечно, это путало, сбивало с толку, но тем приятней было вводить в заблуждения умозрительно читающего между строк и до того увлекшегося, что основного текста уже не замечал, когдатошнего отличника — все очень двусмысленно, слишком лживо, а идея превратиться в крепостную наложницу пугающе сильна. — Очевидно, — спустя мгновение тон Реддла не изменился, а взгляд смотрел по-прежнему прямо. — В этой деликатной теме, я вас никогда не поддержу, потому что это… низость. — Да ну бросьте вы манеры разводить, — отмахнулся учитель. — Думайте лучше, я займу свои руки, пока вы соображаете, — центральная вена его тела отвердевала быстро, Реддл повернулся, но смотрел только в мужское лицо, хотя все остальное, выставленное напоказ, тоже прекрасно мог видеть. — Прекратите. Это отвратительно, — почти прошептал мальчишка, поставив поникшую голову под уклон и смотря исподлобья глазами, где боролись гнев, мольба, страх и то самое чувство, озвученное обладателем этих глаз. Черты у него заострились, будто у человека готового наносить увечья, невзирая на безопасный шепот. — Да, в мое время такое вообще считалось бесстыдством и полным дном, и бог знает что потом происходило, вроде слепоты или отсыхания конечностей, — получилось произнести благожелательно, но уже чуть хрипловато. — Маггловские католические догмы куда суровей ваших очаровательно сведенных в недовольстве бровей. — Я не могу это видеть… — Реддл отвернулся полубоком, теперь разглядывая голую сиреневую стену, на его шее пульсировала жилка. — Но вы это уже трогали, и вам не было так плохо, — ладонь мага неторопливо поглаживала по эрекции, пальцы всякий раз соскальзывали в промежность, огибая мягкую мошонку. — Ах, да. Упускаю одну подробность. Я тогда стоял на коленях. Вы так, вероятно, ощущаете свое лидерство? Когда перед вами преклоняются, Том. — Вам это нравится, не так ли, Дамблдор? Издеваться надо мной! Вы чувствуете себя могущественным? — Ну… это не совсем… — не успел договорить мужчина. — Хватит! Это невыносимо! — резко вскочил Реддл. Терпение темных лордов лопалось жутко сексуально, как огромные взрыв-пакеты с невралгией. И покамест, паховая невралгия сопутствовала лишь старшему чародею, ибо в один миг оказавшийся напротив него юноша едва склонился и придавил ему пах своим коленом, неся боль беззащитном органу, зажатому во взмокшем кулаке, цедя сквозь зубы: — Перестань-те. Это. Делать. При мне! Это отвратительно! За какие-то полторы минуты перевозбужденная плоть, теперь прижатая тыльной стороной ладони профессора и острым коленом бывшего студента, вминалась в низ живота, слепившись с кожей единым сгустком крови, разрастающимся постепенно в приступы наслаждения. И тело сталкивалось с бешеными оргазмами, как снаряды сталкиваются с землей, обрушиваясь с небес, пока Том стискивал воротник халата, нависая над магом и высказывая свое истинное отношение, и все, что на тот момент казалось ему скотским, мерзким. От Тома пахло Томом, — он был очень близко, чтоб дать ощутить этот запах больничной чистоты дешевых препаратов, антибактериальных и дезинфицирующих средств с его тонкого свитера и постельных штанов. От его слов прогрессировала внезапная мигрень, в его ярости было нечто завораживающее, отчего сложно было перестать кончать, — даже усилием воли, даже при столь грубом тактильном контакте. — Сдохни! — когда юноша начал душить локтем шею Дамблдора, он нащупал другой рукой чужую палочку в кармане банного халата. На фоне своего болезненного удовольствия, Дамблдор не мог и усмехнуться, поняв: что да к чему? Во-первых, вот для чего Реддл позволил себе такой тесный, явно отвратительный для него контакт. Во-вторых, был бы Реддл признан вторым хозяином, существовала, наверное, крошечная доля вероятности, что хоть какое-нибудь заклинание сработает. И в-третьих, разве Реддл до сих пор не знал, что не успеет воспользоваться палочкой из-за обратного посыла? И когда Дамблдор уже вцепился в крепкое юношеское запястье свободной рукой, тот и сам отпрянул, сжимая в руке палочку Дамблдора, и еще секунду так простоял. Потом, юный колдун упал на одно колено, привалившись боком к изножью кровати, а палочка выпала из его руки. Он стиснул кулаки, натягивая одеяло под руками, но чуть позднее — палочки уже не было. — Том, — улыбался профессор сквозь боль, схватив с пола свою палочку. — Я намекнул вам о, возможно, единственно верном для вас… варианте, но вы… снова делаете что-то другое. И не вполне разумное. Отдышавшись, Дамблдор поднялся, тяжело опираясь о кресло и оберегая свои пружинящие семь дюймов, которые приобрели видимый отек. Некоторое время Реддл сдавленно стонал, медлительно сгибаясь, будто под ужасной ношей, будто он сейчас же родит еще парочку осколков души. И вряд ли он что-то слышал, а при наличии слизистой, его глаза затуманились от слез, ведь возврат был намного интенсивней. Перегнувшись и опустив руки на пол, он скрутил пальцы так, словно собрался рыть себе могилу в паркете. Только тогда Дамблдор занес палочку, которую у него хотели выкрасть, и произнес заклинание отмены, имея свойство прощать небольшие неудобства, причиненные ему тем или иным гостем, ведь не сказать, что ему было очень уж больно… — Вы же не могли не догадываться, что не только лишь магия, а любое немагическое воздействие, направленное против хозяина, будет сторицей возвращено? — спросил Дамблдор, расхаживая подле кровати. — Я не знаю, о чем вы думаете, Том… — добавил он мечтательно, встав рядом с креслом. — Будьте вы прокляты… — прохрипел слизеринец, еще терпя остаточную боль, присев на полу и опершись спиной о край кровати, мелко, часто содрогаясь. — Покорнейше благодарю, — поклонился ему учитель, тот скривился. — Рад, что вы избавились от вашей непроницаемой маски и открыли вашу суть, увы, не такую белую и пушистую после целого ряда оплошностей. — Вы озабоченный… — Нет же. Не нужно принимать мое скверное чувство юмора за чистую монету. Мг, реплики, заканчивающиеся на какой-нибудь позе травмируют ваше воображение, я понимаю. Вы — красивая обложка, искушенному зрителю грешно не любоваться, не восхищаться ею. Хотя, я великолепно справляюсь и без вас. Вы — античная скульптура, но вожделеть какой-либо предмет искусства до того, чтобы портить его, мне не свойственно. Это я вам, как опытный маразматик говорю. Естественно, заколдовать или… что там у вас на уме? Делать что-либо, склоняющее вас к близости, — я не намерен. Ешьте хогвартскую еду. В ней ничего нет. Неужто от вас можно скрыть приворотное? Если бы я чего-то конкретно хотел, то обошелся бы без ваших, в кавычках, выгодных торгов. Просто моя гриффиндорская натура не могла не уведомить вас о том, что вы… по-настоящему неотразимы. — Меня воротит от вашего ханжества! Вы подозревали меня в черном колдовстве, вы презирали меня раньше, чем я успел взять в руки свой первый магический учебник! А теперь, вы говорите такое? — Я, скажем, могу испытывать неприязнь к составным вашей индивидуальности, но не к внешности, не к телу. Два полюса, которые я научился разграничивать. К тому же, вы достаточно долго брали, и теперь, когда настало время безвозмездно дарить, я ничего не требую насильно. Занимайтесь чем угодно, все к вашим услугам, прошу. А в своем заключении, думайте: отчего вы здесь? Вся ваша тягость в закрытом пространстве и в том, что вы не можете навредить мне. Обратный вред агрессору неизбежен. В чем вы неоднократно убедились и не устаете убеждаться. Опять-таки, вы можете попытаться снова. Вам же всегда охота узнать все на практике, верно? Дамблдор оперся о крышку фортепиано, прижав руки к груди, ладонь к ладони, с пальцами, опущенными вниз, и с выжидающей полуулыбкой, играющей на губах. Декан львиного факультета звучал так саркастично и доброжелательно, жестикулировал так отвлеченно, раскачивая ритм безнадежности, что Реддл точно проникся мыслью о необходимости спать с ним во имя освобождения. Теперь эта мысль пыталась прижиться, — процесс вживления мысли отслеживался по взгляду, — миг, — и мысль отторгалась вновь. — За пределами поместья, я все еще могу причинить вам вред… — О да. Если вы выйдете за пределы поместья. — Вы не можете держать меня здесь вечно! — А вы планируете жить вечно, Том? В самом деле? Такое возможно? — будто искра прозрения мелькнула в глазах юного чернокнижника. — Вы не волшебник. — Как вы еще меня обличите? — Волшебник не стал бы прикрываться родовыми чарами. Он бы сразился, как волшебник, и не нес всякую ересь. — Да, пожалуй, — Реддл удивленно нахмурился. Пожалуй, только он так и умел: хмуриться с удивлением. — Вы боитесь. Вы видите во мне угрозу. Заперев меня здесь, вы признали, что я опасен для вас, даже будучи школьником. Вы боитесь школьника, Дамблдор? — Горячо, — азартно сказал профессор. — Вы помешаны на моей силе, уме. На мне… — Мг, холодно. — Какие к троллю «горячо-холодно!» В вас что, совсем нет гордости? — Гордыни, — смеясь, поправил Дамблдор. — Гордыни во мне нет. Не путайте, это разные вещи. — Я знаю об этих различиях. А вы боитесь. Боитесь узнать, на что я действительно был способен, пока вы не заточили меня. — Вы меня на дуэль вызываете, Том? — забавлялся хозяин поместья, вновь заходив по комнате. — На дуэль вызывают волшебников. — Ах, да, — Дамблдор прошелся к двери, потому что его начинал бесить этот диалог. — Успешней всего у вас пока удается провоцировать мой член. В остальном… думайте. В черном коридоре учитель остановился. Все-таки, он дал уже достаточно намеков. И времена, когда его можно было победить простым вопросом: «ты что боишься?» давно миновали, несмотря на то, что любопытство по этой части у него восходило до стадии безумства, профессор научился просчитывать последствия. В четверг и пятницу Реддл молчал, не сказал ни слова, не желая присутствовать при актах онанизма или, чего доброго, — участвовать в них. Но и тех чар, накопленных за период бездействия, хватало, чтобы жалить. Жалить, но не словесно, ибо мальчишка под воздействием шока, осмысления, привыкания — дал обет молчания еще на несколько дней. По ночам помещение кренилось от чуждой магии, изучающей все секретные половицы. Стены дышали, двигались, как волны, рябили, содрогались. Тишина наполнялась шипением, будто полтергейсты перешептывались, перестукивались. Все в Доме напоминало хозяину о худших годах его жизни, о несчастьях семьи, в которых он был замешан. Черная аура колдуна, вопящая об опасности, взывающая к помощи тьмы и порока, пробуждала вокруг мерзкие галлюцинации, способные открывать в светлом чародее иную природу, воспоминания, нежно убаюканные подсознанием, неизгладимую горечь. Даже сквозь магические щиты, заглушки, нейтрализаторы и прочие меры, ментальные посылы влияли на Альбуса очень сильно, вызывая давление в черепе, заставляя его самого постоянно застывать в тревоге. Альбус старался не задерживаться дома, — то, что там творилось действительно нагоняло жути. Иногда со второго этажа доносились симфонии Малера, из гостиной — вопли — музыка детства, в коридоре по лестнице раздавалось глухое отбивание бараньих копыт. Овен символизировал солнце, огонь, энергию света. Аберфорт откопал, что эта эмблема являлась эмблемой рода. В то же время баран был агнцем, искупительной жертвой, а с другой стороны — воплощением дьявола. С большим трудом Альбус удерживался, чтоб не подняться и не похвалить сиротку за все эти знания. Но волшебник сохранял непричастность, пока его слизеринское величество серчало под раскатистые взрывы грома, избравшее, как возможность выхода, тактику мести за прошлое. Чужое прошлое, о котором он думал, что имел представление. Впервые после выздоровления гостя, заслуженный маг столкнулся с ним в трапезной, — миновала вторая неделя затворничества без лжи второстепенных целей. Вернее, без главных целей, ведь бездушное зло до сих пор барахталось в догадках. Том Реддл сидел в кресле около камина, уложив ноги крест-накрест, он не поздоровался и даже отказался удостоить взглядом учителя. Зато, следовало отметить, что зал обрел свое прежнее убранство, наконец-таки. — Халатное творчество, — произнес Дамблдор, тут же проходя вглубь комнаты и осматривая плоды трудов заключенного. — Кухонные тумбы ниже на несколько дюймов, обеденный стол был из красного дерева, а не из ясеня. Лепнина на потолке… м, я вообще промолчу. Мне интересно узнать, чем вы занимались на моих уроках все эти годы, мистер Реддл… Критика не действовала на юношу, очевидно, он успел взять эмоции под контроль, не стремясь повторить случившееся, исчерпавшее его избыточный ресурс фарса и фанфаронства, посрамившее его мнимое достоинство. Он не реагировал, просто уставившись в камин, пока Дамблдор вел свой обличительный монолог. Его казавшееся полудетским лицо, попадающее в пятно света от очага, и с темными кругами под глазами, выглядело весьма презентабельно для человека сошедшего с дистанции. — Вы совершаете преступление… — тихо упрекнул малолетний преступник спустя несколько минут после того, как учитель прервал разгромную речь и направился к буфету, дабы проверить исправность горелок и сохранность столовых приборов, фактуры емкостей, восстановленных при помощи магии, всякие мелкие детали. — Вы со мной разговариваете, Том? — повел бровью хозяин поместья. — Говорите внятно, у вас раньше это получалось. С ракурса, занятого Дамблдором, было видно, что колдун закрыл глаза и тяжело вздохнул. — Люди спохватятся когда-нибудь. И директор Диппет… — Больше не директор, — завершил фразу Дамблдор. — Тогда… — он повернулся в сторону кухни еще с вопросом, но через секунду: — ах, я понял… разумеется, — понурившись, словно великая пустота в тот миг завладела им, Реддл кивнул и презрительно осклабился. — Теперь вы… — Конечно, Том. Ваш покорный слуга ныне выполняет руководящие функции. — Получается, так вы все подстроили… — Увы, так сложились обстоятельства только и всего. Мистер Спенсер-Мун решил, будто мне лучше занять этот пост, лишь бы я не подался вдруг в Министерство и случайно не вознамерился стать министром. Казалось, невольник заледенел до костей, он вновь уставился в пламя, проронив некую последнюю для себя истину: — Мои друзья будут искать меня… — М, ваши слизеринские прихвостни? Поверьте, они прекрасно обходятся без вас. Дамблдор изощрялся в методах морального насилия над монстром, ему ничего не стоило рассекать воздух мощными аргументами в противовес невозможности принятия Реддлом факта этого сожительства. Волшебник убедился, что из заколдованного крана по-прежнему лилась вода, а не яд, продолжив твердить, — какими липовыми оказались товарищеские узы Пожирателей. Отчего во рту пересохло. И он оборвал речь, чтобы отпить воды из стакана. — Меня все равно найдут… — Будьте уверены, вас никто не ищет, — Дамблдор призвал полотенце, чтоб обтереть вспотевший стакан. — А если кто-то начнет, я узнаю об этом первым и поиски быстро прекратятся. По крайней мере, я окажу все свое влияние. Когда Реддл повернулся вновь, посеревший, как протока, взбаламученная илом, он воплощал зеркальную злость незапятнанным дымом хитрости взглядом, он удерживал себя от новой глупости, сжимая пальцами подлокотник кресла. В него можно было смотреть, словно в бездну, пугающую и одновременно возбуждающую. И светлый чародей метафорично парил над этой влекомой злобностью, пока его душа искрилась, как пунш в торжественно поднятом бокале. Маг поднял стакан и отпил простую воду с таким же горьким привкусом, как и все, чего касалось это странное, ангелическое существо, чье имя: «Не ведающий жалости». Однако, жестокость — аномальная форма обольщения. И Дамблдору однажды удалось проникнуть в эту концепцию. — Одному Салазару известно, как я вас ненавижу, — прошептал мальчишка, прерывая минуту молчания, в которую поместился бы весь многогранный ад. Стакан лопнул в руке профессора, когда тот собирался сделать еще глоток. Его обрызгало водопадом осколков, звон стекла перекрывал шелест усмешки. — О, мой юный друг, это вполне логично, — по-доброму парировал Дамблдор, опять беря полотенце. Аномальная форма обольщения — мелодичная ирония. Ему так везло, что довелось бы услышать признание в любви и это было ни чем иным, как клятвой о вечных муках. Впрочем, без «если бы». Мог ли он сказать, что дело в хоркруксах? Конечно. Но, как же раскаяние, которому способствовало прохождение кары узника? Насколько люди безжалостны к тем, кого не любят. А в случае с темными лордами, — к тем, кого любят, они безжалостней вдвойне. Но тут, в общем-то, все зависело от вида данных особей. Так вот, — заключил вдруг Альбус, — «Не ведающий жалости», Велиал гораздо быстрей поддается депрессии, чем «Тот, кто вечно сеет зло, в итоге пожиная благо», его Мефистофеличный собрат * в такой ситуации вел бы себя абсолютно ровно, насмехаясь над своим тюремщиком из своего Нурменгарда, расценивая поражение, как освобождение, и оставляя всю тяжесть победы — тюремщику. Они были совсем не похожи с Томом. — С такими друзьями, враги не к чему, — пробормотал учитель, когда мальчишки уже не было в зале.

* * *

Слизеринский наследник оборонялся как умел, давя своими пассивными атаками, — по правде, пленитель будущего тирана грязнокровок полагал, что все будет намного фатальней. Но мальчишка спасался в книгах, просиживал в библиотеке. Адаптивный механизм Реддла включался плоховато, и уходы от разговоров всякий раз, чтоб не показывать эмоций, были несколько импульсивными. За прошедший период соседства с темным лордом у них с профессором состоялась только пара приватных встреч, если их можно обозвать таковыми, — акты осквернения в пасти повседневности. Это были дни очерненные похотью и виной. Тем не менее, хозяин почти каждую ночь старался оставаться в поместье и отправлялся туда с работы, окрыленный — нет, отравленный, — триумфом. Но в последнее время, которое уже подбиралось к октябрю, Дамблдор позабыл о своем постоянном квартиранте из-за глобальных новостей. Это случилось через неделю после диалога в трапезной. Новоиспеченный хогвартский глава вернулся домой весьма разбитым и засел в гостиной с чашкой чая, кипой маггловских газет и магической прессы. «Расены, потомки Великой Расы. Раса — Рода Асов Страны Асов. Материк, на котором поселились наши Первопредки — Даария, Дар Ариям. Мы один народ Мидгард-Земли, поэтому славяне, скандинавы, арии никогда не должны воевать. И я призываю нас к объединению, во имя прекращения беспутной маггловской войны, объединению к изначальному, объединению к извечному», — порол в статье «Колдовского рейха» небезызвестный магический дуумвир Германии. Дуумвир, ибо Гриндевальд, якобы, уже имел власть наравне с маггловским диктатором. — Знатная белиберда, сударь, — прокомментировал Дамблдор, возвращаясь к «Ежедневному пророку». Британские средства массовой информации еще, по крайней мере, были вменяемыми, никто особенно не верил в прекращение Второй Мировой, хотя перевес сил русских уже обозначился. Волшебник задумался, — кажется, прошлый, вернее, будущий Альбус упоминал основные сроки важных мировых событий, и война магглов должна была закончиться только через два года? Итак, что-то начало путаться либо у Альбуса легкая амнезия? В любом случае, в пророке сообщалось, что министр магического сообщества Британии, Спенсер-Мун, не собирается примыкать к нацистам. Ниже, под интервью с министром, значилась сводка приспешников опасного движения. Первое: распознать нашивку объединения «Инглия» — солярный знак-нашивка на груди, символизирующая союз четырех великих народов даАрийцев, хАрийцев, Святорусов и Расенов с голубыми, серыми, зелеными и ореховыми глазами; белыми, светло-русыми или темно-русыми волосами. Второе: заговорите с магом-нацистом, это позволит легко распознать приверженность к объединению «Инглия». Дамблдор так задумался, что не сразу расслышал шаги по кухне. Мерлин, это партия была блистательно бредовой, — Гриндевальд увидел военный перевес русских в войне, которую так пропагандировал, а теперь весь евразийский континент мигом стал ему товарищем. Объединение «Инглия?» — очень мило, директор ожидал своего пригласительного после подписания капитуляции. Проследовав из гостиной в зал трапез, Дамблдор поймал себя на том, что просто застыл в проеме двери со своими мыслями и бессмысленно смотрел на спину плененного маленького зла, когда ему стоило бы уже готовиться ко встрече с большим. На кухонной тумбе остался поднос, где была тарелка школьного ужина с печеной курицей и каким-то гарниром с овощами, — директор в спешке пропустил вечерний прием пищи. Но Реддл, видимо, не намерен был пропускать ужина сегодня, жадно поедая подношение, даже не сев за стол, ибо пару дней до этого соблюдал пост протеста. — Одумайтесь, Том, вы не в концлагере, — учитель подошел к бывшему студенту сбоку и встал около серванта. Реддл проглотил, прежде чем ответить: — Лучше бы я был там, чем здесь, — Дамблдор покрутил у виска со словами: — Не порите горячку. Голодание, явно, не на пользу вашим мозгам. Тем более, что я готов дать вам все, что необходимо, — указывая на предметы, находящиеся на тумбе. — Тут еда, то, се, тыквенный сок. Вот, спасибо. — Спасибо? По-вашему, я должен благодарить за то, что вы держите меня здесь, как комнатного зверька? — Это я говорю спасибо, Том, — ласково улыбнулся профессор. — Дающий должен благодарить принимающего за предоставленную возможность дать. Даосская притча. Слизеринец оторвался от приема пищи, запил водой, и, ну очень вымучено сохраняя спокойствие, повернулся к оппоненту, держа стакан навесу с неизменным изяществом непрочной хватки, оперся бедрами о тумбу и едко прищурился, выпалив: — Меня от вас тошнит, сэр. — Я вас тоже люблю. И еще раз спасибо за откровенность. Простите, я исчезаю до завтрашнего завтрака. Целоваться не будем? В издевательской интонации содержалось лишь стремление скрыться. Профессор уже начал подготавливать почву для нового взгляда в будущее, оставалось выбрать подходящее ритуалу время. Полнолуние только через неделю. Он знал об «эффекте бабочки», который сейчас вершился десятками лет вперед и ему нужно было знать — насколько успешно. Поэтому Дамблдор поспешно развернулся к двери и даже успел отойти от серванта на несколько шагов, когда услышал за своей спиной приказ: — Стойте! — Дамблдор удивленно развернулся: — Что, все-таки будем? В одной руке Реддла место стакана заняла рукоять столового ножа, пальцами другой руки мальчишка аккуратно, дабы не пораниться, покручивал по острому лезвию. — Сэр, как вы думаете, — вкрадчиво молвил пленник. — Успеете ли вы достать палочку и отбить этот нож раньше, чем его лезвие вскроет вашу глотку? Не двигайтесь. Удивление на лице Дамблдора пропало, он испустил тяжелый вдох и опустошенно осклабился, застыв в расслабленной стойке. Палочка находилась в верхнем внутреннем кармане, но волшебник не спешил ее выхватывать. Он так старался хранить бесстрастие дома, что в общественных местах зачастую походил на фурию. И даже сейчас у хозяина поместья получалось казаться невозмутимым. — А, вы позвали меня, чтобы посоветоваться о моем же убийстве? Вы настоящий джентльмен, Томас. Дамблдор не испытывал страха нынче, словно пропитавшись безысходным роком, — чего еще можно было ждать, живя в одном помещение с убийцей? Том Реддл мог отправить заклинанием нож и в спину, что более свойственно для него. — Уверен, вы знаете о последствиях, — сказал профессор. — Если я не успею отбить заколдованный нож и родовая магия не отразит посыл вовремя, в любом случае, я успею достать палочку и остановить кровь, когда лезвие ранит меня. А вот насчет вас я сомневаюсь. Для вас этот риск не оправдан. Вам что, настолько скучно, мальчик мой? — А если меня уже не заботят эти последствия, сэр? Реддл выглядел опасно уверенно. Но, само собой, он колебался. Знал ли мастер хоркруксов: что случится между смертью и возрождением? Чем он станет? Будет ли его мощь прежней, когда он вернется в тело? И главное — кто поспособствует его новому воплощению? Дамблдор был более чем убедительным, поминая друзей слизеринца, которые вряд ли вспомнят о существовании вожака их подколодной группировки. Никто из чернокнижников не давал однозначного ответа о том, что, бросив вызов смерти, можно воспроизвестись вторично без значительных убытков, поэтому радикальные меры Реддл не выберет. — Я так не думаю. — Я не собираюсь становиться рабом этого Дома! Войти в опись вашего имущества… — Уверен, подспудное осознание того, что именно таким и должно быть наказание, в вас присутствует. — Так это наказание? Быть подручным Темного Лорда? — Какого еще Темного Лорда? — изобразил удивление Дамблдор, неспешно подходя к угрожающему гостю. — Бессмыслица какая-то, не находите? Вы будете себе Лордом и сподручным, странно. Это как в еврейской пословице: хочешь два кусочка пирога, разрежь свой кусочек. Дамблдор дал слишком много намеков о хоркруксах, актерствовать святую простоту было совершенно ни к чему, но не вырос бы змееныш в аспида, коли не мог юлить и извиваться. — Откуда вы черпаете эту дрянь? Вы и есть Темный Лорд! — Да уж вряд ли, — беззаботно отмахнулся учитель, будто в нескольких футах от него не стоял юный монстр с ножом. — Темные лорды по своей природе всегда обиженные на тяжелое детство, обязательно безработные, с запалом революционных идей в заднице, извечно недовольные их нынешним положением и трескающиеся от амбиций люди. — По-вашему, таков мой портрет? — Честно говоря, на данный момент, нет. И я до последнего сомневался, однако вы, Том, меня постоянно спешили разубедить. — Вы обвиняете меня в чем-то? — Вы знаете, что на вашей совести, Том… — Вы не имеете права меня судить. Вы не председатель Визенгамота. — Совершенно верно. Я передал судейское право лично вам. Да, да. Не смотрите на меня так. Вы будете себе судом и присяжными, и оттого насколько вы будете честны и справедливы зависит ваше дальнейшее… — Хватит! Я ничего не сделал, не ровняйте меня с собой! Я не изучал черные заклятия с трех лет, я не трахался с действующими Темными Лордами, я не собирался убивать магглов, прикрываясь благими намерениями… — Конечно же, мы с вами не ровня, — в свою очередь перебил старший маг. — Я не желаю вам никакого зла. А то зло, что вы чувствуете, исходит лишь от вас… И всякие факты обо мне, которые вы лелеете, иначе чем драконьим навозом не назовешь. Существует понятие дилеммы: каждого ожидает выбор, каждый проходит развилку, после чего ему нужно будет следовать по заданной траектории либо вернуться к самому началу, если он где-то оступился. И я могу вернуться там, где вы, почему-то, не можете. Кроме того, каждый может любить и быть любимым, прощать и получать прощение, раскаиваться в своих ошибках, и в этом наше различие. Дамблдор ни секунды не сомневался, что в ход пойдет перетирание биографии, поэтому и запел старую песню «о великой силе любви». Он подступил достаточно близко, и убийце уже не нужно было использовать заклинание, чтоб ударить ненавистного пленителя ножом, но Реддл этого не делал, даже прекрасно понимая, что с ним играют. — Не подходите, — мальчишка вскинул холодное оружие, не выпрямляя согнутой в локте руки, кончик лезвия задел воротник расстегнутого сюртука чародея. — О, нихт шиссен, ** — улыбнулся Дамблдор, также невысоко подняв вверх руки, демонстрируя раскрытые безоружные ладони. На расстояние с пол широкого шага и явным намерением нанести увечья хозяину, узник не испытывал страданий. Скорее всего, этот фокус с острым предметом служил своеобразным способом проверки, ибо Реддла такое положение вещей порадовало. Слизеринское наследие ухмыльнулось и темные глаза заблестели, как раньше, когда их обладатель питал тщеславные умыслы, относительно сотрудничества. — Неужели, вы не ощущаете этого, сэр? Дом признает меня, — Реддл стал более чем спокоен, удостоверившись, что мог свободно угрожать, родовая магия не угнетала его. — Отличная проверка. Не зря вы высиживали в моей библиотеке. Теоретически возможно, что вы станете вторым хозяином. Вы проникните в тайны Дома, сроднитесь с его духами на ментальном уровне. Осечка в том, что основному члену семьи повредить вы также не можете и вето на выход за пределы поместья тоже не можете отменить. Пока я жив. — А если вы умрете? — Я пока не планировал умирать, уж извольте, — пожал плечами Дамблдор, невзирая на лезвие, застывшее в нескольких дюймах от яремного выреза грудины. — Но, ведь, никто не застрахован от трагической судьбы, — зафилософствовал гость прошлыми словами преподавателя, произнесенными в оправдание летней практики. — Вообще-то, да. Но тем хуже для вас, Том, — мурлыкнул волшебник. Реддл кивнул, отводя руку с ножом, а в следующий миг, снова приподнял, и чуточку заводя руку назад, воткнул нож острием вниз в поверхность кухонной тумбы, о которую опирался бедрами. — Я буду уповать на это, — сказал сирота после убийства кухонной тумбы, показывающего его приютское воспитание. — Да ну представьте только, я умру, а вы останетесь, так и не получив от меня разрешения выйти. — Я получу разрешение выйти, — колдун отступил немного в сторону, уходя из личного пространства неприятного ему тела. — С чего бы это вы решили? — Потому что, сэр, я вижу вашу сущность более ясно, чем вы думаете, что видите мою. Оставив мысленное эхо от своих слов Реддл зашагал прочь из зала, не так, как обычно, гораздо уверенней. Дамблдор подошел к месту, занимаемому недавно юношей, оперся о край тумбы, вытащил торчащий в ней прибор, взял его в правую руку и задумчиво повертел рукоятку в ладони. Да, достойный мастер темных искусств мог бы повлиять на чары рода, — только внутренне, а как еще? И надо признать, слияние с родом Дамблдоров будет куда болезненней заклинания, разрывающего душу на множество частей. Поэтому велика вероятность, что Тому Реддлу эта затея вскоре разонравится. В любом случае, теперь профессору нужно было избавиться от эрекции. Не каждый же день ему так возбуждающе угрожают расправой.