Дом, в котором живет Том

* * *

За окнами аудитории, где проходили занятия по трансфигурации, бушевал неистовый ливень с градом. Октябрьские ненастья в самом начале месяца напоминали водный апокалипсис. Альбус сверял сводную ведомость траволога Бири на заказ бюджетных саженцев для ученического огорода, параллельно просматривая отчет экспертизы по зелью «церебросерум», которое он сдал на проверку буквально вчера. Восхищенные отзывы целителей разных стран поразили волшебника, и он задумчиво перевел взгляд с листа пергамента на класс. — Записываем, мисс Хорнби, мистер Лестрейндж, — сказал директор, заменяющий захворавшего преподавателя. — Но, сэр, вы не задали тему… — Да что вы? — Да, сэр, — запели хором студенты. Он приказал шестому курсу хаффлпаффа и слизерина молчать в тряпочку, иначе с первого заговорившего факультета слетит пятьдесят баллов. — Итак, — вздохнул Дамблдор. — Мы пишем эссе по пройденному материалу. Новую тему будете изучать в понедельник с профессором Диппетом. Эссе сдать до следующей пятницы. Класс облегченно выдохнул. Это был далеко не первый раз, когда Альбус забывал задавать задания учащимся. От раза к разу психологический гнет сказывался явственней, и уроки представляли собой смесь волокиты с жутью. Мысли о том, как где-то в Годриковой лощине, за много миль от школы, монстр выращивает в себе силы, строит освободительные теории, мирясь с адской болью, утешаясь тем, что он — Лорд Волдеморт и скоро… И! Скоро! Он начнет действовать… будет решать — кому жить… Безусловно, это был гиперболизированный абсурд. Но все же… Эти мысли мешали. Когда занятия окончились, теперешний директор принялся устранять спрятанные под заклинаниями руны временного перехода, ибо проведение ритуала, пока что, не представлялось возможным. Возможно, — в ноябрьское полнолуние? Как бы не хотелось поспешить с этим, спешка ни к чему хорошему не приведет. Материализованные на мелкие дощечки символы в произвольном порядке укладывались на рабочий стол, следы заметались умело, но едва Альбус скомандовал дощатым планшеткам складываться в сумку с бесконечным дном, в кабинет вдруг ввалился кто-то. Неужели дверь не была заперта? Разве сейчас не время ужина? Выдающегося волшебника передернуло всем телом, и он тут же обратил внимание на вход. — А, как знал, что ты все еще здесь… — в кабинет шагнул Армандо Диппет, какой-то рассеянный и весьма бледный после болезни. — О, — гриффиндорский декан сжал пальцами руну, которую не успел положить в сумку, бросив на Диппета резкий взгляд, уважительно склонил голову в подобии приветствия, надеясь, что выглядел сам не слишком обеспокоенным для того, кого застали на месте преступления. — Разве целитель не велел вам соблюдать покой, профессор? Как ныне ваше самочувствие? — Дамблдор не узнавал собственного голоса, сделавшегося до жути дружелюбным. И пока Диппет удрученно жаловался на здоровье, ибо только у его бывшего заместителя имелась привилегия выслушивать все это, оный же заместитель принялся складывать свой рунический комплект для не вполне чистого ритуала, будто ничего особенного в этом не было, — ведь мастерски скрыться от чего-то под силу лишь тому, кто вообще никак не скрывается. Дамблдор собрался быстро, понимая, что диалог с Диппетом будет попыткой сохранить равновесие на банановой кожуре, так как с зельем беспамятства на какую-то определенную персону лучше не затрагивать воспоминания, по крайней мере, в течение полугода. И, словно предопределяя дальнейшее, старый директор вдруг выдал: — Могу ли я спросить тебя кое о чем? Это заставило Дамблдора глянуть на часы, несомненно, опять с застывшими стрелками, равнодушно смахнуть с мантии несуществующую пылинку и выйти из-за кафедры, растягивая губы в улыбке, тем самым давая понять: заданный вопрос должен быть коротким и годным для односложного ответа. — Конечно же, вы можете. Поскольку Диппет сначала умолк, изучая парты, а затем и плотную стену дождя, занавесившую окна и небо, окрасившую вечернюю мглу туманным цветом, Дамблдор создавал спокойствие якоря, лежащего на дне, позволяя этой паузе затянуться. — Если вы по урочной программе, то тут нет никакой срочности. Идите отдыхать, в понедельник допишите отчет… Диппет поводил по воздуху указательным пальцем из стороны в сторону, говоря, что не об этом речь, и медленно присел за одну из ученических парт. Этим жестом старец также пресек догадки о том, что Дамблдору надлежало побыть психотерапевтом, — критическое мышление плюс недремлющая ментальная ипостась уверяли о более тяжелом мотиве беседы. — Тогда, что вас обеспокоило? — Дамблдор отодвинул стул впереди стоящей парты, присел напротив прошлого директора и подался вперед, намеренно демонстрируя хорошего слушателя, изо всех сил стараясь отразить на лице маску вежливой заинтересованности. — Твой… выбор. — Прошу прощения? — создание отрешенного вида показалось Дамблдору наиболее полезной идеей, и он удивленно поднял бровь, пропуская в голове кучу гипотез о своей испорченной работе по поимке зла. — Твой выбор относительно прогнозирования ближайшего будущего. — М, об этом вся речь, — улыбнулся Дамблдор, держась исключительно рационально: ничего в нем не кричало об опасности, однако оставалось нечто блокирующее природное обаяние и чуткость, которыми он всегда привлекал, благодаря чему, он был всегда искренним в любой лжи. — Не думаешь ли ты, что твой подход… почему твой выбор пал именно на этот ритуал? Отрицать что-либо было бессмысленным, это могло сложить неправильное впечатление. Дамблдор, зачастую представляющий собой полную синхронизацию мимики, жестов и слов, начинал сильно нервничать внутренне. — Этот способ показался мне наиболее продуктивным, — изо всех сил спокойно ответил хогвартский глава. — Способ продуктивный, — согласился Диппет. — Однако. Руны непредсказуемый инструмент, поддающийся лишь рукам мастера. Иначе сказать, с таковым инструментом нужно работать часто и долго. Магию руноскриптов так плотно изучают, пожалуй, только в Дурмштранге, по велению их Северной традиции, нигде больше. А ты, помнится, даже рунические гадания прогуливал из-за квиддича. — Было дело, грешон, — оба волшебника улыбнулись. — Я понимаю, события в мире тревожат всех нас. И надеюсь на твою мудрость, — Диппет посмотрел влево, на ближайшую к ученическим столам маленькую тумбу, где лежал «Ежедневный пророк». Дамблдор посмотрел туда тоже, но совсем по-другому… будто перед ним находился не снимок из газеты, а сам магический дуумвир. Текст первой полосы содержал обрывки интервью, данного «Колдовскому рейху», накануне заключения сепаратного мира, хотя Вторая Мировая маггловская война еще не считалась оконченной, ибо союзники враждующих государств еще договора о примирении не подписывали. «Впервые за многие годы, мы настолько приблизились к объединению германо-скандинавов и славяно-ариев. В дальнейшем, мы будем объединять с нашим культом западных собратьев. А те, кто не пожелают объединения… Пожелают этого позже», — должно быть, пожалеют об этом позже? — думалось Дамблдору, когда он прочел это за завтраком в Большом зале. Но нет. Ни единого слова угрозы не прозвучало этим хорошо поставленным баритоном, который Дамблдор слышал в своей голове, читая строчки и глядя на изображение. Гриндевальд был похож на фарфоровую куклу, на мраморное изваяние, — безумно красивое, за счет чего, внушающее поклонение, но безэмоциональное, за счет чего, непостижимое. От него веяло высокомерием аристократа, но, в то же время, каждому пролетарию он будто говорил: «я такой же, как ты, доверься мне, иди за мной, я ведаю истину, я веду тебя правильным путем». Короче, вместо пустого звона и несбыточных мечтаний, в нем начали ярко проявляться лидерские черты. И, если бы губы на колдографии не шевелились, то можно было решить, что это маггловский снимок. — Рано иль поздно, Спенсер-Мун придет к тебе с ходатайством о помощи в обороне, — сказал Диппет откуда-то издали. Слишком много шумихи на событийной ленте выдалось, чтобы обращать внимание на загадочное исчезновение какого-то ученика, — поблагодарил фортуну Дамблдор. Он пожертвовал своей стабильностью, мог пожертвовать статусом в обществе ради поимки маленького чернокнижника, когда Британия находилась в зоне планируемой стыковки с магическими националистами. Судя по всему, скоро их территория превратится в островок проблем, а всякие дипломатические связи будут балансом на острие ножа, — совсем тот баланс, что теперь происходил в душе Дамблдора, за фамильным фасадом которого скрывалось чудовище. — Альбус, ты куда-то исчезаешь, — напомнил о своем присутствии Армандо Диппет. — Фигурально выражаясь, — улыбнулся он. — М, ну слава Мерлину, — вернул улыбку Дамблдор, тайком посмотрев на кисти своих рук. — Я лишь хотел предупредить, поскольку министр непременно обратится к тебе за консультацией, что временной ритуал отбрасывает практика к моменту, когда… у него имелся выбор. Обычно, это самый непростой в его жизни выбор, способный изменить очень многое и даже… глобально многое. Велик соблазн… — Вы не первый день меня знаете, Армандо, — поморщился в замешательстве маг. — О нет, не первый. И все же, Альбус… соблазн велик. — Я оцениваю риски, — произнес Дамблдор учено. Он давно не был подростком, а в глазах Диппета был непогрешим, но почему-то почувствовал себя студентом, вызывающим подозрения, причем оправданные, пытающимся напустить флеру, так же, как Том Реддл, ответивший бы сейчас похожим образом. Правда, его скулы не могли предательски вспыхнуть в одно неловкое мгновение, позволяя распознать ложь, кожа не могла мертвенно побледнеть от свирепости и отвращения, — Том вдруг показался Дамблдору таким милым дилетантом в сравнении с действительно Темными Лордами, когда он подумал о разговоре «на ножах» в зале своего поместья. — Нисколько не подвожу под сомнения твои компетентные качества, — пробормотал Диппет. — Но считаю своим долгом предупредить, исходя из личного эксперимента: мантика древних рунических ритуалов весьма коварная область ворожбы. Однажды, я… использовал этот ритуал. Мой фантом не только поведал мне, что предстоит делать по моему вопросу, но и познакомил с его супругой, которой в моей реальности быть не могло. К чему я клоню? Реальность неоднородна. Как это выражается? Двадцать лет назад, у меня в самом деле имелся выбор, но в промежутке времени, который я посетил, это случилось на пятьдесят лет раньше. К слову сказать, на тот момент я смирился со своим одиночеством, да еще в тот период появился человек, увлеченный своей работой так же, как я. Один молодой практикант. От него всегда исходит забота, таков он. Днем свет божий затмевает, ночью землю освещает, — старик мягко ухмыльнулся, качая головой. — Только он теперь не практикант вовсе… — Вы явно преувеличили, профессор, — отмахнулся Дамблдор со смешком, никак не относящимся к тому, что шок просквозил через его тело и что-то защекотало изнутри от этого откровения. — Попрошу заметить: нисколько не преувеличил, — отказался Диппет. — Просто ты чрезвычайно скромен… В какой-то степени комплименты позабавили Дамблдора, Диппет периодически расхваливал его, да толку? Они находились выше уровня взаимодействия коллег, — это было чуть больше внимания, чем мужчины, наделенные разным романтическим опытом, могли позволить себе, но это сложно было обозвать романом, потому что Диппет уже был в преклонный годах, а Дамблдор похоронил себя в педагогическом ремесле задолго до того, как стал деканом. — Пожалуй, я доверюсь вашему совету, Армандо, — директор встал, дабы пресечь развитие этой темы. — Мантика рун еще непредсказуемей кофейной гущи. Мне следовало подыскать, м… более адекватный вариант. — Моя история разубедила тебя? — Никоим образом, — сразу ответил Дамблдор, призывая чемодан со стола. — Я изначально не ждал чудес от данной методики прогнозирования. Обменявшись парой любезных фраз прощания, Дамблдор нацелился на выход, наверное, проявляя нетипичное поведение в вопросах эксперимента, который старик считал не свершенным. И его преемник не стремился доказывать недостатки или преимущества ритуала, будучи одновременно открытым и нечитаемым. И также, идя по коридору, Дамблдор грустно улыбался: хотя мозги у него горели, губы были привычны ко лжи, пряча под улыбкой сотни невысказанных слов, и лживый язык никогда не лгал, что все хорошо, а на деле — только в единственном разовом случае, который был уже неактуален. Воспоминания чужого будущего наполняли его голову, когда он поднимался по винтовой лестнице. Могла ли произойти накладка одной реальности на другую? — Альбус игнорировал и был заинтригован такой фразировкой, продолжая бродить по кабинету и размышлять, разглядывая портреты, полки и шкафы. Он закрывал глаза, со вздохом опускаясь в кресло, внезапно вспоминая теорию Реддла: «Вы и есть Темный Лорд», начинал барабанить пальцами по подлокотнику. Конечно, если подойти к Темным Лордам с чисто научным интересом, исключая все, что было в них красивого, трагичного, и так странно желанного? Исключая волны влечения, исходящие из них и неизбежно захватывающие жертву, словно корабль, потерянный в штиль, тихий, бархатный голос и громкие команды, и раздраженные требования? И радикальное чувство юмора, которое за день могло переметнуться в полнейшее отсутствие чувства юмора, как такового, а потом обратно, вплоть до глупейшего угара от всего, что попадалось на глаза. И потом, это утонченное создание с золотистым нимбом из волос могло превратиться во враждебную свинью… Впрочем, юности это простительно… Исключая безразличие, с которым оно, это создание, говорило: «Иди ты в Хель, * маленькое, похотливое существо. Твой взгляд бессмысленен, если тебя не трахать», безразличие, проскальзывающее сквозь контекст легенд о Вальхалле, безразличие, настолько холодное, что жар омывал темя Альбуса, всякий раз, когда он думал о самом долгом для своей гордости увлечении, что живот до сих пор сжимался, будто тело падало в пропасть, а кровь пенилась и пела, что он почти смущался сам себя, не давая воображению разгуляться. Да, некую амбивалентность можно отследить между ними. Да, в них значительно много общего, в том числе и когдатошнее «Общее Благо», но Том Реддл с кого-то списывал раньше, чем попал в поместье Дамблдоров и что-то там накопал, раньше, чем пресса стала так афишировать события континентальной Европы. Пока новый Темный Лорд взрослел, действующий не был столь популярен, чтоб о нем писали в каждом выпуске «Ежедневного пророка», будто газету магической Британии уже перевербовали. Не мог Том унаследовать жилку Темного Лорда, и с молоком матери не мог впитать, ибо не питался даже им. И Дамблдор помнил, каким мальчиком был Том раньше: полным восторга из-за привода в мир магии, но необщительным, неприязненным, уязвимым, попав в среду магов, как он думал, более сильных и могущественных. И лишь позже, начав понимать, что его сверстники во многом отстают от него по способностям, он окреп. И что? Том не мог списывать с Гриндевальда, но кому-то подражал по принципу: «люди обязаны приносить пользу», только с пометкою: «а лучшая польза от людей, когда они не шевелятся, не дышат и лежат мертвые», — добавка отсебятины. Не мог же юный чернокнижник подражать Дамблдору, которого ненавидел так тщательно, точно ваял величайший в хрониках Хогвартса реферат? Мог ли Том срисовать себя с гриффиндорского декана? Опять же, последнего все любили, а Том презирал категорию волшебных любимчиков окружающих — нелегко было ими манипулировать. Поэтому, на старших курсах, ненависть к таковым стала единственным чувством, которое испытывал староста Слизерина, изматывающая для кого-то ненависть, для него служила источником питания, а любовь — удивления. Почему общественность благоволит иллюзиям? Ведь Том видел эти иллюзии, он копировал их: расхожая улыбка, официальный тон. Что же касалось Дамблдора, — живя с тем опытом отчаяния, его душа окрепла монолитом, не способным к расщеплению ни злом, ни добром, хотя за внешними тысячами приветливых масок, этого не скажешь. Никто не знал, что под мантией у старомодного, чертовски увлеченного своей профессией, профессора, бронь из погибших обещаний, вряд ли кто-то догадывался: сколь часто ему доводилось смеяться, когда он был жалок, ошибочно влюблен, еле жив или абсолютно дезориентирован? После должности завуча, никому бы на разум не взбрело, что у Дамблдора была трудная жизнь. Тем не менее, сравнительно Реддла, он не хотел посвятить свою жизнь ненависти, как предназначению, — идеала он бы все равно не добился. Ночь укрывала территорию замка, Запретный лес, Черное озеро, шотландские нагорья и половину планеты, когда Альбус вышел на балкон башни со своей сумкой, чтобы поставить руны там, напитываться энергией еще неделю. Ставить их в аудитории, действительно, было непродуманным решением. В директорском кабинете? В спальных апартаментах? Нет, безлюдное место намного выигрышней. Чем меньше «Диппетов» будут в курсе: над чем экспериментирует волшебник, — тем лучше. Он присел в центре возведенного невидимого круга и оставался в таком положении около получаса, чувствуя себя энергетически разграбленным. Он мог просидеть в этой апатии всю ночь, чтоб не возвращаться в поместье, не думать о грядущем столкновении с националистическими ведомствами, не взвешивать степень внедрения Реддла в родовой эгрегор.

* * *

Пленный следовал по своему пути гнева, торга и принятия, разбирая алгоритм управления чарами, к которым он не имел никакого отношения. Все больше юный Волдеморт закрывался в себе и практически не разговаривал с хозяином Дома, днями, неделями, аж до середины октября. Однако, он присутствовал за завтраками, как если бы в утренние часы ему удавалось контролировать импульсы, растущего до грани срыва, смятения, и слизеринец тренировался в этом. Он полагал, что его присутствие окажет какое-либо давление на Дамблдора. — Сегодня я составлю вам компанию, сэр, — однажды перед Хэллоуином сказал Реддл, едва заслуженный учитель ступил за порог трапезного зала для того, чтоб проверить новый дизайн разрушений. — Том? Как вы смеете угрожать мне в столь прекрасное утро, — сменив изумление на спокойную улыбку, откашлялся маг, и поколебавшись от безмолвного очарования гостя, одернул себя и зашагал в направлении кухонных тумб. Мебель, посуда, приборы были целыми, невзирая на то, что ночью нечто хищное, бушуя и рыча, искало свободы. Внизу раздавались шумы хлыста при ударе о деревянные панели, со второго этажа доносились мощные взрывы, а последствия от них эхом отдавались в западном крыле помещения: мансарде, библиотеке, лаборатории. Грохот недвижимости иллюстрировал в сознании худшую картину: стоило выйти из домашнего кабинета, а все объекты вокруг окажутся просто растворены в черноте. И не будет ничего, кроме черного, неподвижного воздуха, пропитанного угрозой. Теперь же, Дамблдор напрягался лишь из-за обременительной посредственности, с которой его Источник хаоса удобно устроился на полу подле камина, смотрясь, как у себя дома, и смотря на ненавистного преподавателя неотрывно, будто настраивал гипнотический канал. — Ваши попытки взлома снова оказались тщетными, Томас? Очень жаль… вы по-прежнему считаете сопротивление эффективным. М-да, к сожалению, я не в силах избавить вас от принципиальной агрессии, стольких смелых и умных ребят делающей идиотами. Впрочем, разве я могу отговорить вас упражняться в идиотизме? Дамблдору ничуть не импонировало такое общество, когда он всего-то пытался позавтракать тортиком с зеленым чаем, но ему нельзя было вскрывать немилость. Зато обнаружилась возможность прочитать Реддлу еще одну лекцию о поведении, в течение коей, волшебник безрезультатно старался ощутить вкус того, что он ел, или хотя бы не выплюнуть десерт на тарелку. Это было новое меню, он обязан был научиться это переваривать: ненависть кружилась, яд пробирал до кости, а его собственный голос звучал будто из совершенно другого места, какого-то далекого и пустого. — Ну-а ваша компания, надо полагать, заключается в заглядывании ко мне в рот? Сядьте и выпейте чаю, что ли. Выражение лица бывшего студента не обещало ответа, однако глаза его сузились, а их обладатель казался еще глубже сосредоточенным в своем терпении. Точнее, в проявлении видимости того уникального явления, как терпение. Естественно, Реддл не сдвинулся с места, хотя пребывал в непривычной уверенности с недавних пор, демонстрируя намерения выдерживать хозяина жилища так долго, как потребуется. Следующий завтрак был примерно в таком же духе. Дамблдор разгадал цели этого испытания еще до основного блюда. До конца трапезы Реддл просидел в кресле перед камином, и пленитель зла не мог видеть лица подростка под косым углом, но чувствовал невероятные всплески онемения и темноты, похожие на ветер, хлещущий по коже, иногда раздувающий неряшливо собранные медные пряди и пар над чашкой горячего напитка, иногда рассылающий ощутимую дрожь по спине. — Бьюсь об заклад, вам нравится повергать себя в очередной позор перед магией рода… — Дамблдор взмахнул палочкой и отодвинул для гостя стул напротив. — Но уж не находите ли вы, будто добровольного отказа от питания будет достаточно для принятия вас в род? Скажу вам безо всяких преамбул: это чушь. Занять нишу в роду, просто принуждая себя находиться рядом с хозяином, сомнительная инициация. — Я понимаю, сэр, — не оглядываясь на собеседника, вдруг объявил Реддл. — Но я хочу воззвать к доверию вашего рода. После вашего бывшего второго хозяина, который до сих пор жив и до сих пор может пользоваться правами вашего рода. На щеке новоиспеченного директора дернулся мускул, на короткий промежуток повисла тишь. Слизеринский отличник желал закрепить успехи, поэтому продолжил: — Он пользуется правами еще двух родов, помимо вашего. И у него такое же вето на вход в это помещение, как и у меня, на выход. Он забрал у вас все. Вы не замените его мной, — Реддл внезапно повернулся и на секунду показалось, что его переполняли сильные эмоции, но они быстро исчезли, едва он моргнул. — Удивительно, что я знаю об этом, не так ли, сэр? — Уж я-то не удивлен, — Дамблдора одолевало нервное возбуждение, он не успел опомниться, когда заметил, что колдун доволен такой реакцией, отчего насмешливо склонил голову и моргнул в знак согласия. — Я знал, что рано или поздно вы обо всем узнаете. Пустите, что называется, корни. Мне даже радостно, Том, ведь, на этом этапе нашего «единства», между нами почти не осталось секретов. Желая спасти ситуацию, взрослый волшебник воссоздал одну из своих улыбок. Но… это была улыбка страданий, полная горя и невыносимой теплоты, расползающейся в тот момент у него в груди, словно сети акромантула. Ничего о нем уже не могло составлять для Реддла загадку, и настоящие опасения, наличествующие изначально, растаяли сами собой… так или иначе, приближение к чьим-то границам либо обостряет оборону либо ускоряет капитуляцию. — Раскройте последний секрет, сэр… сколькими членами семьи вы бы пожертвовали, лишь бы Темный Лорд продолжал вас трахать? — спросил Реддл хрипловатым, парализующим шепотом. — Мне казалось, ревность лежит ниже вашей концепции сотрудничества, — мужчина отложил вилку, заерзал на стуле, развернулся в анфас к гостю, нахмурившись, затем улыбнувшись, хмурясь. Он был не в состоянии отделить себя от этого эфира тления, только принимать: усталость, болезни, поражение. Жидкость, которую он только что выпил, схватила его за горло изнутри. Такая прямолинейность от слизеринца могла бы перемешать шаблоны, если бы в тот момент мальчишка элементарно не начал подавлять свою примитивную ярость, оттого, что препарирование морали не затронуло, не задело, не причинило чудовищных угрызений Дамблдору. — Признайте, у вас едет крыша при мысли… — воскликнул убийца высоким тоном, за малым не срывающемся на крик, потому он не окончил реплику сразу, но отчаянно добавил, спустя паузу в несколько секунд: — что вы погубили их всех, ради ублажения собственной похоти. — Не настолько едет, чтоб я забыл о том, кто под моей крышей, — сказал Дамблдор без учета второй части реплики. Реддл был в явном недоумении. Он поднялся с кресла, медленно подступая к краю стола, и даже знатоки древних пантомим не определили бы тотчас его гримасы однозначно: это какой-то океан печали, куда он окунулся, проецируя на себя чужую и личную боль, мол, кому-то досталась семья и кто-то обошелся с семьей таким ужасным образом, а у кого-то семьи никогда не было, — почему благополучие достается недостойным? Он был одновременно извиняющимся и оскорбленным, таким нехарактерно нежным и, в тот же миг, суровым. От этой нелицеприятной двоякости, пугающей пронзительности можно было опешить. — Как вам удается быть таким циничным, Дамблдор? Вы великий циник, это правда, — выпалил он. В какой-то миг показалось, что Реддл сейчас совершит нечто неприемлемое, совсем не свойственное ему: прыгнет, набросится, ударит или начнет просить, падать на колени, моля выпустить его из этого адского заповедника. Потом его плечи опустились, он выдохнул, готовясь нанести визит в ванную, ибо, по всей вероятности, его действительно тошнило, — он посерел на глазах. И Дамблдор заметно расслабился: — Ну вот. Вы вновь подцепили обратку, пытаясь вызвать у меня чувства, которые я уже пережил много раз. Поверьте, Том, я отплатил за свои ошибки. Вы не сможете сказать ничего такого, чтобы я забылся в припадке бешенства и выставил вас. Я вас не выгоню, как бы вы меня не расстраивали… Реддл уже не слышал окончание фразы, так как в спешке покинул зал, ничего не бросив вослед. Конечно, маленький Волдеморт наперво вычислил то, что слова хозяина поместья имеют вес и наиправильнейшим вариантом было вывести Дамблдора из себя методом рассусоливания семейных проблем. Но после парочки подобных откатов Реддл не только терял в этот метод веру, но и скатывался до самых банальнейших ругательств. Тем не менее, по правилам вхождения в род, гостю надлежало находиться с хозяином Дома чаще, чем хотелось обоим. Реддл все же надеялся, что права второго хозяина обеспечат ему доступ к двери или, хотя бы, к отправке писем. Для того, чтоб наследник Слизерина поменьше разглагольствовал о семейных делах, давя на психику профессора, кой на работе уже казался еще более сумасшедшим, чем в своем обычном сумасшествии, возвращаясь домой, он всегда делился новостями. Альбуса одолевало извращенное удовольствие при виде искривленных уголков губ несбывшегося Темного Лорда, при виде азартно загорающихся темных глаз, огонь в которых нужно было тушить, чтоб не огрызаться по мере рассказа о том, как обстоят дела в Хогвартсе. Было видно, как Том скучал по школе, как самые рядовые мелочи, которые он больше никогда не узнает и не поучаствует в них, будоражили сущность бывшего слизеринца до такой степени, что он задыхался и закрывал глаза, проклиная своего тюремщика на серпентарго, шепча о чем-то нехорошем каждый раз, грея трепетные ощущения в груди нынешнего директора. Дамблдор понимал, что завидная выдержка Реддла иссякнет однажды и он опять пустится в ментальный бой, но продолжал делиться достижениями змеиного факультета, кого оставил на отработку, кому сделал замечания и так далее, короче, оттачивал на нем разные грязные трюки. Как-то, юный колдун, очень тоскуя по студенческой жизни, даже заинтересовался обычной сплетней. — Гораций дежурил в ту ночь, когда получил подтверждение, что мисс Стюард действительно встречается с мистером Мальсибером у портрета хромого рыцаря, — поделился Дамблдор, ставя турку с кипящим кофе на горелку, чтоб добиться большего вспенивания. — Ерунда, — ощетинился Реддл, стоящий возле стола и опирающийся бедрами о спинку стула. — Не ерунда. Ваш декан клялся, что сам их видел. Вы выглядите разочарованным, не иначе, как если бы у вас имелись виды на мисс Стюард? Ах, нет, прошу прощения, — после опасного взгляда, ахнул Дамблдор, наблюдая со скептическим любопытством за примирительной тактикой пленного. — Она же магглорожденная. Это не про вас. Неужели на мистера Мальсибера? — Нет, — процедил он злобно. — Это про вас. — М, хорошо, — искренне улыбнулся волшебник. — Иначе мистер Мальсибер отнял бы у вашего факультета минимум десять баллов на следующем уроке трансфигурации из-за вас, Том, — посмеялся профессор. — Шучу. Мальсибер уже не посещает моих занятий. Я бы отнял у него баллы просто так. За развязавшийся шнурок. Все еще не понимаете моих шуток? — Я еще не слышал от вас шуток, сэр, — вежливое обращение значилось в правилах инициации вхождения в род, и Реддл выуживал «сэр» с такой отвратительной натяжкой. — Это никакие не шутки. Вы дразните меня, издеваетесь. Специально, с нескрываемым обожанием. Вы не просто не волшебник, вы вообще не человек. Вы монстр. Вы питаетесь энергетикой смерти. Вы хуже любого Темного Лорда, потому что вы окружаете себя Темными Лордами, делаете из волшебников нечто похожее на вас. Таких же монстров… — Хотите кофе? — ласково предложил Дамблдор, уже наполняя чашки. — Я хочу, чтоб ты сдох, поганый полукровка. Монстр в шкуре овцы. Ты заслуживаешь самой мучительной расправы. Реддл произнес это так оглушительно спокойно, наверное, еще никому не доводилось слышать его в столь гуманной и мрачной манере. Его лицо еще никогда не было столь бесчувственным, — не было ни страха, ни гнева, ни сожаления. Он словно чистый лист. — Ваша оригинальность оценена очень высоко, — усмехнулся Дамблдор, теперь почти злодейски, левитируя чашки кофе и корзину выпечки на стол. — Кончайте свой аттракцион неслыханных щедрот, Том. Садитесь и съешьте что-нибудь, ради всего святого. — Катись к чертям! — мальчишка направился прочь из трапезной, уже еле контролируя свои конечности. — Аа, забастовка, голодовка? Тоже святое дело…

* * *

У Тома Марволо Реддла имелись все шансы стать вторым хозяином рода Дамблдоров, если бы не то факт, что он был Томом Марволо Реддлом. То бишь существом абсолютно иного пошиба. Его уничтожала упрямая спесь, одновременно спасая от поглощения родом, программа которого заключалась в веселье через боль, прощении через терзания и жизни через смерть, — слишком сложная система для начинающего Темного Лорда. Обычное убийство из побуждений власти стало бы глотком свежести для такого рода. И ближе к середине октября, Том уже достоверно знал, на что шел: чем больше он вникал в родовую магию, тем несчастнее становился и без того затравленный взгляд, а тонкие колкости все чаще перекидывались в беспомощные оскорбления. Том был все еще в ужасе оттого, что произошло с ним, но уже приходил к тем истинам, о коих хозяин поместья давно предупреждал: искренность и уважение. Это заставляло гостя играть спектакль товарищества, как предусматривалось правилами инициации, завтракать или ужинать с хозяином, вести с ним беседы и прочее. Другой вопрос, что гость с этим не особенно справлялся, однако с упорством верил в привилегии принадлежности к роду. И чем более Дамблдор уверял, что ничего хорошего из этой затеи не выйдет, тем упорнее пленник старался. Поскольку, не стал бы Дамблдор отговаривать его, если бы ничего не изменилось. В общем-то, Дамблдор не то чтобы отговаривал. Спонтанное удовлетворение для него заключалось отнюдь не в том, что унижение стало кому-то из идейных злодеев домом родным, а то, как этих злодеев, по крайней мере, одного из них, корежило от невозможности чинить тут свое господство. Занимательным опытом стали поиски отражения в личности Реддла другой личности, вынимающей из первой личности ее змеиную часть. Это выражалось в моментах, когда Реддл срывался. Он выталкивал на поверхность человека, живущего у Дамблдора в подсознании, не того, искусственного, каким стал тот человек теперь, на страницах печати. А того, с берсеркским стержнем… духовным берсеркским стержнем, который был Альбусу поразительно знаком. Дух бунтарства. То бунтарское дитя Севера не уравновешивали никакие зелья спокойствия, оно не было хитро, бросаясь на баррикады, борясь со всякими указаниями, и могло запросто сказать любому кому угодно, как этот кто-то мерзок или глуп и какой смерти заслуживает, могло петь древние Эдды, ** а потом рассерженно заорать: «В гробу я видел эти традиции!», могло без раздумий кинуть себя в костер инквизиции, чтобы доказать свою веру во что-либо. Таким образом, понадобилось еще какое-то время, прежде чем зло заговорило своим учтивым, слащавым голоском. Субботний полдень еще не располагал к этому событию, хотя Реддл, определенно либо косвенно, требовал к себе внимания, ибо сидел на месте, которое обычно занимал за столом Дамблдор. Перед ним стояла тарелка начатой овсянки, стакан воды, сам же узник рассматривал свои длинные, холеные пальцы, настроившись на длительное терпение, хотя Дамблдор думал, что его пошлют еще на закуске, не дожидаясь гарнира. — Зелье «церебросерум» анонимного авторства активно обсуждают в СМИ. Вы анонимный герой, Том. Ну, сдалась вам эта слава? Так ведь куда лучше, чем никак, согласитесь? — истолковав молчание колдуна, как отказ не от заданной темы, а вообще, обыкновенный отказ вести диалог, профессор продолжал говорить во время еды и после, пересев в кресло и призвав к себе недочитанный «Пророк». Ища статьи о национал-магическом объединении «Инглия»: кем еще они пополнились, кто объявил бойкот либо вступил в военное противостояние, какие страны Коалиции признали сепаратный мир среди магглов, — Дамблдор перебрал еще пару-тройку газет. И атмосфера была почти непринужденной, если бы гость не наблюдал за ним с затаенной местью, так и не покинув места за столом. Он видел, что губы Реддла приоткрывались, что-то шепча, тихо-тихо. Он знал, что это не могло быть колдовство, — скорее какой-то психический синдром. — Мы… мы все еще можем договориться, — наконец, отрепетировал Реддл. Это был полувопрос, полуутверждение, и учитель отреагировал не сразу. Вначале, Дамблдор оторвал взор от печатных строк, посмотрел на стену впереди себя, затем — на свод потока, и лишь потом перевел взгляд на слизеринское наследие. — Можем договориться, — повторил Дамблдор. — У меня к вам предложение, сэр, — бывший учащийся змеиного факультета покинул сидение, застыв около стола, он обратил взор на столешницу, словно нуждаясь в способе усилить паузу. — Дельное, на сей раз? В прошлый раз, когда Реддл говорил так, его предложением Дамблдору было повеситься так же, как поступил младший брат, не оправившийся от потери Ариши. Мальчишке поступала различная информация семьи и, конечно, он спешил ею поделиться с оставшимся единственным хозяином из рода. Пузырек зелья спокойствия решал эти недоразумения. Внезапно, Альбуса пронзило воспоминание будущего, — тот единственный раз, когда он повстречался со своим фантомом, который указывал на нейтральное в магических войнах лицо, шпионящее за группами Пожирателей, иногда собирающихся в «Кабаньей голове». И его будто осенило, что этим лицом мог быть Аберфорт. Он однажды назвал Альбуса монстром, и фантом Альбуса указал на это, — Том иногда это цитировал, если его выводил из себя треп ненавистного декана, — но, такая маленькая деталь, как живой Аберфорт меняла слишком многое. Она допускала попадание ритуальной проекции чародея в совершенно иную реальность… — Едва ли нынешнее предложение будет столь шедевральным, — напомнил Дамблдор внушительно, оправившись от внезапной гипотезы в своем уме. Переламывая гордыню, стараясь не уделять услышанному сарказму внимания, Реддл сдержанно прошипел, так очаровательно и опасно: — Я все еще могу быть полезен, — он рвано, будто что-то в горле мешало, вздохнул. — Если вы намерены держать меня в качестве слуги. Я бы мог, опять же, заняться зельями. Если хотите, быть сподручным в делах, какие вам будут выгодны. Конечно, если дела не касаются ваших сексуальных пристрастий. Чего вы хотите от меня, сэр? Скажите напрямую. Я сделаю все, что вы прикажете. — Как это «не касаются моих пристрастий?» Это оговорка, — прыснул профессор. — Сподручным перебирать не приходится. Это уже не «все, что вы прикажете», Том. — Я готов делать все, кроме этого, — Реддл стиснул зубы и подкатил глаза под веки, негодуя с огромным терпением. — Вот оно как, мистер Реддл? — Дамблдор высоко вопросительно взвел брови. Почетный волшебник скрутил газеты, отлевитировал их на каминную полку, положил ногу на ногу, будто размышляя, рассеянно тронул свой подбородок. И наконец, у него созрел ехидный план. — А если… я прикажу вам кого-нибудь убить? У юного создателя хоркруксов, вероятно, отвисла бы челюсть, будь он более наивен, но Том Реддл просто выдул весь воздух через узкие ноздри, если бы воздух в этом Доме разъедал ему легкие и колол грудь. — Вы бы не могли… говорить по существу, — выпалил обретший приют сиротка. — Именно так я и говорю, — улыбнулся Дамблдор, клоня голову. — Это не всерьез. — Очень даже всерьез. — Вы просто издеваетесь надо мной. — Не могу позволить себе такой роскоши. — Перестаньте глумиться! — заорал колдун, и все вокруг почернело в одночасье, стены начали медленно смыкаться, а предметы плавать, превращаясь в абстракции, все, кроме кресла Дамблдора. — Я знаю, что это ваши проверки! Я не убийца! — Пожалуй, я, в самом деле, ошибался на ваш счет, Том. Клоун в цирке больший Темный Лорд, чем вы. Пожалуй, вы и впрямь достойны вашего плачевного положения. Запугивание приютских малышей и убийство кроликов: вот весь ваш пиковый уровень. Вы способны только рассуждать о силе, не смея к ней притронуться. Носитесь с ней и не знаете, куда бы ее приткнуть… и суете, как следствие, куда попало, — эдакая формулировочка окончательно запутала Реддла, поэтому он резко сократил дистанцию, и остановился в полутора футах от кресла, пребывая в состоянии полной деструкции. Можно было еще намекнуть, что угрожая хозяину поместья палочкой или ножом, колдун выглядел вполне способным на убийство, но Дамблдор предпочел гнуть линию противоречий. — Насколько я понимаю, отсутствие знаковых критериев Темного Лорда не должно вас так огорчать, Томас? Или вы теперь желаете заверить обратное? Наличие этих самых критериев… — Что я вам сделал? Я никого не убивал, у вас нет доказательств! — воскликнул достаточно уже вскипяченный чернокнижник, подскочив впритык к креслу. — Так нет доказательств или не убивал, в конечном счете? Отсутствие доказательств не доказывает отсутствия факта, слышали ли вы о таком… — Заткнитесь, — Реддл опять не выдержал, в какой-то миг собственного краха, он схватил воротник домашней рубашки Дамблдора и потянул на себя, одновременно с этим, ставя свое колено на подлокотник кресла, надавливая им на кисть лежащей на подлокотнике руки мужчины, сидящего до этого момента в прежней расслабленной позе и смело ухмыляющегося колдуну в лицо. — Том, ну я так надеялся на ваши дипломатические навыки, а вы за старое… Это сложно было назвать нападением. Руки бывшего студента до того тряслись от ярости, что не могли, как следует, сжать ткань, они просто трепали ее в хаотичной манере, никак не умея зацепиться в одном месте. Таким образом, пара пуговиц отлетела с рубашки «жертвы», а жилетка от костюма тоже растрепалась и съехала набок. Мальчик выражал само остервенение, но, в то же время, он задыхался, будто биение сердца мешало ему вдохнуть, он постоянно повторял: — Я хочу знать! Почему? Почему, Дамблдор? Скажи, мне: почему? Волшебник слабо пытался отстраниться, не прекращая усмехаться, он чувствовал, как мышцы вибрировали от напряжения этого тела, нависающего над ним. И, как всегда, болезненное наслаждение от обжигающей кожи, когда некрепкая ладонь кропотливо пыталась сжать его горло, но в тщетных попытках просто срывала очередную пуговку, что придавало трагической комичности этим действиям и заставляло Альбуса отшучиваться, чем-то вроде: — Господи, Том, сказать надо было, я бы и сам разделся… — Я не сделал вам ничего плохого… Вы же… Вы отняли мои права! Мою свободу! Почему? Реддл одернул свои руки в последний раз перед тем, как отпрыгнуть на шаг, не позволяющий трогать себя, зато уверенно нарушающий чужое личное пространство. Потирая кожу запястий, он просто сыпал ругательства и перевирал в ругательном ключе некоторые биографические и семейные архивы, колошматя всю муть прошлого. Его фигура будто крошилась в свете трещащего огня камина, как ни странно, не теряя былой элегантности, даже когда юноша приседал, закладывая руки за затылок, тер свою шею, свое лицо, поднимался и ходил туда-сюда мимо камина и кресла, хватался за каминную полку, опираясь на нее, скрипя зубами, и вновь продолжал перечислять те ситуации, кои он успел получить из информационного поля рода Дамблдоров. Он очень увлекся, ища мишень для порицания. Немного опомнившись, минуя этот безумный человеческий маятник, Дамблдор поднялся и достал палочку, чтоб убрать иллюзии. Мебель перестала ползти, но стены еще отбивали в ритме пульса и все кругом содрогалось. Конечно, соблюдать дежурный сарказм было нелегко, но Реддл не был тем человеком, который мог бы вывести директора из себя путем балагана, хотя напоминал того человека, уже весьма явно. В частности, чудом открывшейся, эмоциональностью. Дамблдор ни в жизнь бы не подумал, что можно получить столько разных эмоций от этого хладнокровного заучки. Конечно, он немало гордился собой за то, что добился таких эмоций от змееныша. — Ну, достаточно, Том. Усмиряйся ваше ущемленное Эго, прошу вас. И не впадайте в детство, дорогой мой, — вдруг строго, без усмешек, обмолвился маг. — Время «почемучек» закончилось. Вам нужно было раньше обращаться ко мне с вопросами. До того, как во что-нибудь вляпаться. — Во что? О чем речь? Я вляпался, да, в вас! В чокнутого садиста… Дамблдор опустил палочку, придав залу сносный вид, и встал за спинкой кресла, поскольку подозревал, что это бесноватое существо способно опять на него наброситься. Но, в целом, этот гнев был опьяняющим, обреченным и опьяняющим своей обреченностью. Реддл оборачивался на него со столь трогательной обидой, и гласные переходили в скулеж, пока он рассказывал о Гриндевальде, о том, что они друг друга стоят, что они с профессором одинаковые, только один убивает и разрушает мир в честь другого, а другой: — Ты садист, и мерзавец, проклятый трус и членосос… — Том, до чего же грубо… — почти спокойно, но ощутимо тяжело, вздохнул Дамблдор. — Пошел ты! Пошел ты! Расчленить тебя и скормить фестралам! Будет мало… Трахайся со своими… — Ваши навыки общения, Том, ухудшаются с каждой минутой, — на сей раз хозяин поместья услышал свой голос, каким низким, свинцовым еще не слышал или, по крайней мере, не мог припомнить этого сейчас. Он также не припоминал, чтоб Реддл когда-либо казался чуть ли не плачущим. Наверное, только на первом курсе, когда у мальчика не удалось трансфигурировать черепаху с первого раза, и у него была такая злость, что он чуть не заплакал или не расплавил парту. Почему-то, учитель почувствовал, как тепло разлилось по груди от этой мысли. Тем временем, юный колдун стих. Совсем. Он стоял спиной к огню, очерчивающему его силуэт светло-алыми и терракотовыми контурами, ранено осматривая предметы перед ним, в течение минуты, и наконец, зацепился взглядом за взгляд своего, на ту пору, главного врага. — Вы причинили мне великое зло, Дамблдор, я имею права знать: почему? — возвращаясь к тактичному, насколько это возможно, тону. Дамблдор улыбнулся некоей погруженной в себя улыбкой, оперся ладонями о спинку кресла, и Реддл отшатнулся, облокачиваясь о каминную полку, будто ноги уже не держали его. Это не было откатом за преднамеренное желание нанести физический вред домовладельцу, во всяком случае, Дамблдор не почувствовал родового витка магии в направлении слизеринца. Знал ли гость, насколько приблизился к принятию в род? Скорее всего, он был слишком поглощен своей проблемой. Однако, распутывая волшебную паутину иносказаний, он достаточно быстро понял, что ответ: «как отсюда выйти?» кроется в вопросе: «почему он здесь?» — Мм, — прогудел Дамблдор, снисходительно кивая. — Давайте вначале разберемся, что вы именуете злом, мальчик мой? Для ребенка полезная пища, типа овощей, овсянки, будет гадостью. А вот сладости… совершенно другое дело. То же самое на другом примере, дабы вызвать у вас наибольшее количество ассоциаций. Родители заставляют больного ребенка пить лекарства, полагая, что лечат его, то бишь, что? Совершают благо, не так ли? Но вот со стороны ребенка, глотающего горькую пилюлю, это отнюдь не так. Он, естественно, будет считать, будто ему причиняется великое зло… Дамблдор обогнул кресло, едва выходя вперед, выдерживая паузы в своей дикции для лучшего понимания и разводя раскрытые ладони на уровне своей поясницы, демонстрируя честность, заботу. От этого Реддл попятился вдоль стены в сторону выхода, шепча на серпентарго какие-то скверные лексемы. — Эм, ну вот же, Том, — поник учитель. — Вы снова не понимаете, даже не пытаетесь понять. Поразмыслить. Когда Волдеморт, ожидаемо, сбежал, выражая презрение к собеседнику, волшебник присел обратно в кресло. Он сцепил пальцы в замок и лицо у него буквально сползло. Это было лицо уничтоженного человека, совсем не того, что рассуждал трезво и вкрадчиво несколько секунд назад. Он нахмурился, глядя на огонь, по-прежнему трещащий в емкости камина, и вскоре ничего, кроме бликов пламени, не осталось в его не моргающих, голубых глазах.