Уже вчера и ещё сегодня

      Лев и Адриан сидели на подоконнике в пустом школьном коридоре и беззаботно разговаривали. На них была спортивная форма, но заниматься на физкультуре казалось чем-то скучным, поэтому они решили сбежать с урока и прогулять его, бродя по школе и стараясь не попадаться на глаза никому из учителей, которые могли бы оказаться во время урока на коридоре.       — Но это же бессмысленно, — в глазах Адриана горел холодный синий огонь, который разгорался всякий раз, когда он заговаривал о том, о чём до этого очень долго размышлял наедине с самим с собой. — То, что нам приходится добывать своим потом и временем, в большинстве своём мы тратим бездарно. А то, что дано нам природой, мы и вовсе игнорируем. Мы не развиваем свой разум, но зато мы истощаем планету, забирая у неё больше ресурсов, чем нам требуется.       Лев слушал друга только отчасти. Его внимание постоянно терзала мысль, что они могут попасться кому-нибудь на глаза или учитель, пришедший на урок физкультуры в качестве замены, заметит, что двух детишек не хватает. Адриан умолк, и Лев понял, что ему нужно срочно что-то сказать. Может быть, Адриан даже задал ему вопрос.       — Это ты к тому, чтобы я всё-таки написал что-нибудь? — спросил Лев и посмотрел на друга так, как будто до этого слушал его внимательно.       — Что? Нет, я вообще не про это! Хотя, — Адриан покачал свисающими с подоконника ногами в синих кроссовках, — я всё-таки уверен, что рано или поздно ты принесёшь мне что-нибудь почитать.       — Нет, — беззаботно ответил Лев, — делать мне больше ничего.       — Но всё, что ты делаешь, это игнорируешь собственные способности. Да и чего ты ломаешься! Ты же любишь выдумывать истории и читать, и всё в этом духе. Ты как будто в туалет хочешь!       — Чего? — протянул не понимающе Лев.       — Отказывать себе в занятии, к которому лежит душа, — это как хотеть в туалет в общественном месте.       — Вообще тебя не понимаю.       — Потому что не слушаешь! Я пытаюсь сказать, что ты либо найдёшь способ и метод заниматься своим любимым делом в своё удовольствие, либо будешь долго сдерживать себя, испытывать дискомфорт, скорее напоминающий страдания, чтобы в конечном итоге понять, что ты облажался. Либо в буквальном, либо в переносном смысле.       — Отстань, Адриан. И сравнения у тебя, если что, отвратительные, — Лев увидел в конце коридора силуэт кого-то из школьного персонала, — эй, пойдём назад в спортивный зал.       Адриан молча спрыгнул с подоконника. Он больше не возвращался к этому разговору, но Лев думал о предложении друга постоянно. Ну чего ему стоит написать для Адриана какую-нибудь глупую историю, чтобы тот понял, что он не так уж и хорош? Конечно, Александре нравятся истории, которые он выдумывает, но Александра младше его на четыре года. Он в её глазах чуть ли не Бог, поэтому не стоит обольщаться восхищением в её широко распахнутых детских глазах.       Лев упорно находил причины, по которым ему не стоило писать историю для Адриана, но так же он неосознанно придумывал истории с ним и Адрианом в главных ролях всякий раз, как становилось скучно. А скучно Льву было очень часто.       После того, как он открыл для себя мифы Древней Греции, всё остальное начало казаться серым и пресным. Он по-прежнему отлично справлялся с уроками, но теперь он не делал домашнюю работу с увлечением, а старался покончить с ней как можно скорее, чтобы уделить всё своё внимание любимой книжке про приключения богов и древних героев.       Виктор и Александра не разделяли его увлечения, они не понимали, что интересного брат нашёл в легендах, которые не похожи на то, что им читают в садике или на уроках в начальной школе. А Лев, подстёгиваемый влиянием Адриана, не понимал, что интересного все находят в сказках о Революции и идеальном утопическом мире, в котором они теперь живут.       Ведь гораздо интереснее было, когда с неба сыпались молнии и падали столбы воды! Гораздо интереснее было, когда люди верили в истории о том, как герой отправлялся в подземное царство смерти, чтобы спасти свою возлюбленную. Минотавры и мантикоры были лучше Лидера и министров. Но, казалось, что так было только в глазах Льва.       Однажды, когда Лев проснулся ночью, чтобы сходить в туалет, возвращаясь по коридору назад в свою комнату, он увидел, что в столовой комнате горел свет. Это было поздно ночью, все в доме уже спали, поэтому мальчик решил, что свет просто забыли выключить. Но когда он уже сделал несколько шагов к комнате, чтобы погасить там свет, голос отца, сидящего за длинным столом с телефоном в руке, проговорил что-то за стеной тоном, который Лев ещё никогда не слышал.       Хриплый голос раздавался тихо, но он заставил мальчика остановиться. Отец никогда на него не кричал, но, если бы он повысил однажды на сына голос, это произвело бы меньшее впечатление, чем тот его тихий тон, который Лев услышал из столовой. Отец говорил по телефону и его спокойный тон был страшнее любого крика.       — Нет, ты не можешь этого сделать, — хриплый голос отца заставлял сердце Льва биться сильнее, словно на него кричали, словно его наказывали. — Только попробуй пожертвовать жизнями всех этих людей, ради этого сомнительного предложения. Нам нужно продвигаться дальше, нам нужны финансы, но не такой ценой.       Лев прижался к стене. Конечно, он знал, что в том, чтобы подслушивать, нет ничего хорошего, но всё казалось чем-то нереальным и очень важным. И, конечно, Адриан хотел бы знать как можно больше об этом разговоре, потому что он касался работы отца. Это было очевидно.       — Ну конечно, — голос его отца хрипел как будто не из-за сигарет, а из-за презрения и ненависти, — на деньги можно обменять всё, даже совесть и честь, верно? Нет, не делай этого! Не опускайся до того, чтобы обвинять моих братьев, ты сам решаешь, следовать их указаниям или нет. Не строй из себя жертву, это просто противно и низко.       В столовой комнате снова грозовой тучей нависла тишина. Лев сидел на полу у двери, обняв колени и оперевшись спиной на стену. Он слышал тяжёлое дыхание отца и понимал, что тот сердится как никогда сильно.       — Это будет твой выбор, — раздался приглушённый голос его отца. — Я не говорю, что мои руки чисты. Они давно уже в крови у всех нас, но это не значит, что теперь нам терять нечего. Просто, знай, что твоё согласие будет равносильно согласию устроить кровавую бойню. От которой, конечно, будет больше выгоды, чем потерь. Но бойня от этого не перестанет быть бойней.       Тишина, которая наступила после этих слов, длилась недолго.       — Вот сукин сын! — раздалось из-за стены, и Лев услышал, как телефон его отца полетел в стену.       Лев быстро поднялся с пола и вернулся в постель сразу же после того, как услышал звон вдребезги разбившегося телефона. До этого он свято верил в то, что его отец настолько завален своей важной работой, что уже давно потерял способность к настоящим эмоциям. Все эти его громкие речи, которые потом показывали по всем каналам, не вызывали у Льва доверия. О хорошем вине его отец говорил с большим запалом, чем о светлом будущем и классовой справедливости.       На следующее утро в школе Лев ждал Адриана у входной двери. Как только его друг появился, мальчик помахал рукой и широко улыбнулся       — У меня новости! И они покажутся тебе интересными! — Лев прижал Адриана к стене, чтобы пропустить остальных детей, спешащих на уроки.       — Ты всё-таки что-то написал?       Лев улыбнулся неосведомлённости своего друга.       — О, нет, гораздо лучше!       — Ты либо говори, либо пропусти меня, — Адриан с лёгкостью отодвинул от себя Льва, чтобы пройти дальше к раздевалке.       — Я вчера подслушал разговор отца!       Мальчики шли по коридору, но вид у них был не как у беззаботных и слегка отдалённых ото всех школьников, а как у настоящих заговорщиков.       — Ну? — протянул Адриан, слегка замедлив шаг.       На самом деле нельзя было сказать, что друг Льва сильно изменился в лице. Его взгляд по-прежнему казался уходящим куда-то внутрь себя, а лицо не выражало возбуждённости. Но Лев слишком хорошо знал Морозова, чтобы понять, что он завладел всем вниманием друга.       — Ты же знаешь, что мой отец не просто работает с Лидером, а они, скорее, друзья детства. Вроде нас. Так что этот разговор совсем не был похож на рабочий, но, как всегда, он всё-таки говорил с ним про работу. Что-то про деньги, выгоду и кровавую бойню. Он прямо так и сказал! Да! Знаешь, нам нужно следить за новостями, потому что что-то точно должно произойти!       — Война? — Адриан наклонил голову.       — Ты что? — Лев держал рюкзак друга, пока тот снимал куртку в гардеробе. — Нет, конечно. Этого просто не может быть.       — А что тогда?       — Ну, я точно не знаю, но отец говорил о том, что если этот вариант примут, то Лидер точно отправит людей на смерть. Но тот ведь ещё может и отказаться. Они же друзья. Он ведь должен прислушиваться к моему отцу, да?       — Я не знаю. Мне кажется, Лидер вообще ничего не решает.       Лев смотрел на друга, приоткрыв рот, и глаза его сияли от восхищения. Подумать только! Этот маленький мальчик с волосами цвета снега и обычно равнодушным лицом так просто говорит подобные вещи. Он говорит их так, словно не делает ничего особенного. Лицо Льва выражало восхищение, которое никогда не смущало Адриана.       — Но как же так? — наконец выдавил из себя Лев.       — Он просто нравится людям, у него драматичная грустная история, он красивый, вот его и используют. Но всё, что он говорит, ему приказывают говорить. Хотя, конечно, он согласен с теми, кто им управляет.       — А ты не думаешь, что это как-то… слишком?       — Я думаю, что-то, что кажется нам, как ты говоришь, «слишком», обычно и есть правда.       Раздался громкий школьный звонок.       — О, нет! Побежали, не хочу опаздывать на урок!       Лев рванул с места, и Адриан бежал с ним рядом. Но, в отличие ото Льва, Адриан совсем не переживал о том, что они могут опоздать на урок и получить от учительницы выговор. Адриан терял своё вечное выражение безразличия и спокойствия, только когда веселился и дурачился вместе со Львом или затрагивал тему несправедливости современного устоя и вранья, которое лилось на них со всех сторон. А дурачились они со Львом всё реже и реже, поэтому огонь в голубых глазах Адриана загорался только тогда, когда он в очередной раз слышал о том, как без веских и адекватных причин превозносится Революция и её последствия.       Лев чувствовал себя в какой-то степени никчёмным рядом со своим другом. Он видел в Адриане героя, будущего Геракла и Одиссея в одном лице. Но своей роли рядом с таким выдающимся героем он не понимал. В нём не было никакого огня, о котором так кричали со всех сторон. Если Революция, изменившая мир, и была Огненной, то на Льва запала явно не хватило. Лев как будто просто за всем наблюдал со стороны. И наблюдал он с безразличием, ведь все его мысли занимало не современное общество, а жители и народ античных цивилизаций.       В Адриане было то, чего совсем не было во Льве. Это был червь, паразит, грызущий человека изнутри, совместная работа с которым, дарует успех. И имя этому червю — злость. Лев не мог противопоставить доброту злости, которые все почему-то воспринимают исключительно как нечто отрицательное, игнорируя её способность подвигать человека на великие поступки. В конце концов, если в тебе совершенно нет злости, ты не можешь использовать свою доброту, как оружие. Но ты всегда можешь использовать её в качестве щита. Нападать не обязательно, чтобы чего-то добиться, достаточно просто идти вперёд и отражать все удары.       Адриан и Лев стали следить за новостями: они смотрели на заголовки огромных экранов, висящих в центре города, включали новости и даже просматривали скучные газеты. Но везде говорилось лишь о том, что мир находится в равновесии и гармонии. Адриан снова и снова презрительно фыркал, потому что коматозное спокойствие мира казалось ему только маской, которая скрывает гримасы боли и ужаса.       Лев же, пришёл к выводу, что ничего страшного не произошло, и Лидер прислушался к совету отца. Однако мальчик не озвучивал свою мысль, потому что ждал, что скажет Адриан. А Адриан не заставил себя долго ждать. Спустя несколько дней, сложив руки на груди, Адриан сказал:       — От нас всё скрывают.       — Чего? — протянул Лев, до этого спокойно наслаждающийся своим обедом.       — Нам не говорят правду! Но это же просто смешно! Если новости всегда только хорошие, значит, они недостоверные. Ты понимаешь? Они неполные!       — Да с чего ты это взял?       — А ты видел последние заголовки?       — Ну да, но ведь там ни слова про кровопролитие.       — Вот именно!        — Я не улавливаю…       — Они усилено финансируют научные корпорации. И это с недавних пор.       — Так что же в этом плохого?       — Ты серьёзно не улавливаешь? — Адриан посмотрел на друга как-то грустно. — И слова «финансируют» тебя не настораживает? Ты же должен быть чутким к словам! Это ведь значит, что у правительства появились деньги! А откуда? Уж не из-за того ли предприятия, про которое твой отец говорил с Лидером?       Лев уставился на друга, а потом на одном выдохе произнёс:       — Ты чёртов гений.       Адриан натянуто улыбнулся, и это не осталось незамеченным.       — Что такое? Ты ещё что-то знаешь? — Лев упёрся локтями в стол и наклонился к другу ещё ближе.       — Нет, ничего.       — Да я ведь видел, что ты ещё что-то хотел сказать!       — Просто, — Адриан замялся, — просто я не уверен, что это хорошо, что меня так волнует, что там происходит у взрослых. Я, правда, много времени думаю обо всём этом, а иногда хотелось бы отвлечься.       — Так отвлекись, в чём проблема?       — Я ещё не нашёл свои греческие мифы.       — Тебе книжку дать? Или что?       — Да ладно, не бери в голову. Всё равно мы пока всего лишь дети и…       — И нас учат на примере истории тому, что даже дети могут перевернуть мир.       — Вот именно, — в глазах Адриана снова сверкнул злой огонёк, — а лучше бы нас учили тому, что детям лучше оставаться детьми. Человеческие жизни и всё, что так долго создавалось, не конструктор, чтобы позволять детям всё ломать и строить заново.       И Адриан замолчал. Весь оставшийся день он был молчаливым, и Лев никак не мог растолкать друга. Конечно, Адриан всегда был спокойным, но после обеда его спокойствие окрасилось в меланхолично-серый цвет. Лев вдруг впервые заметил, что его друг действительно окружает себя всем серым. Его одежда всегда была в серой цветовой гамме, изредка разбавляемая яркими синими или фиолетовыми пятнами. А сам же Лев беззастенчиво носил любимую оранжевую байку и яркий жёлтый рюкзак. Эта пара была слишком похожа на молнию в дождливый осенний день.       Спокойная грусть не отпускала Адриана, а Лев, не выделявшийся чувством юмора и умением всех развлекать, не мог вернуть другу бодрость духа. По его мнению, чтобы вернуть Адриану прежнее настроение, нужно было вернуть друга назад во времени в не такое уж и далёкое прошлое, о котором им рассказывают лишь плохое. Ведь Адриан скучал по той таинственной эпохе, о которой практически ничего не знал.       Одним мартовским вечером, Лев сидел за столом и делал домашнее задание по иностранному языку. Ему сложно было сосредоточить внимание на чём-то, что казалось ему и без упражнений понятным, поэтому время от времени он отрывал взгляд от учебника и смотрел в окно.       На лужайке перед берёзовой рощей Виктор и Александра играли с Айсом в сумрачном свете садящегося за вершины деревьев солнца. Лев мог бы выйти к ним, но из-за тающего снега на улице было мокро, а Лев, словно домашний кот, не выносил влажной погоды и вовсе не любил воду. Он не любил плавать, зато ему очень даже нравилось ходить по льду или издали смотреть на воду.       Льву было скучно, но и присоединиться к игре брата и сестры ему не хотелось тоже. Поэтому, как с ним это случалось всегда, когда становилось скучно, мальчик погрузился в свои мысли. Он думал о том, что могло бы развлечь Адриана, а потом, потянувшись и достав из ящика стола чистую тетрадь, Лев произнёс вслух:       — Ну ладно, это, в любом случае, было неизбежно.       И чёрная ручка зависла над белым листом. А потом она мягко заскользила по нему, оставляя за собой чёрные линии, вмещающие в себе больше смысла, чем могло бы вместиться в простых чёрных линиях, на наш взгляд. Линии бежали вперёд, прерывались, разделяя слова, а потом снова рисовали круги и чёрточки, слаживающиеся под нашим взглядом в слова, преисполненные смыслом.       Лев решил постараться и писать так красиво, как только мог. Он уже не делал это для того, чтобы обрадовать Адриана. Но он и не делал этого для того, чтобы скрасить свою скуку. Он всего лишь позволил чему-то внутри себя вырваться наружу, ведь это что-то давно уже ждало своего времени. Было очень похоже на то, что не мальчик двигает ручкой, а ручка тянет за собой его руку. И через какое-то время на странице появился узор из слов, составляющих предложения, которые до этого долгое время созревали в глубинах детского разума или и того хуже — сердца.       Запись в тетради начиналась с таких слов:       «Я ищу тебя в диких животных, запертых в клетках, я брожу в одиночестве по полям и думаю, на какое растение ты похож. В небе я ищу твоё созвездие, а в старых книгах — имена ангелов и демонов, ведущих себя, как ты. Почему-то я не хочу, чтобы ты был обычным человеком.       Когда-то достаточно было повернуть голову, чтобы увидеть твои глаза, похожие на небо из моих снов. Таким ярким оно бывает только во снах и грёзах, поэтому, наверное, сейчас я так часто туда сбегаю. Потому что сбегать в воспоминания я не смею. Это слишком болезненно. И, наверное, именно поэтому это кажется очень заманчивым.       Со времён, когда эта история началась, прошло слишком много времени, чтобы помнить всё именно так, как это было на самом деле. Память — кривое зеркало, которое играет на нашем самолюбии. Когда-то мы следовали за общей мечтой, но кто-то бросил в омут камень, и рябь, побежавшая по водной глади, запутала всё, что до этого было прямым, как жизненный путь ничего не предпринимающего человека.       Но мне всё ещё интересно, куда уходят наши мечты. Почему я больше не мечтаю питаться одними конфетами? Почему я больше не хочу быть космонавтом? Может быть, наши мечты никуда не уходят, они не исчезают, они всего лишь растут и меняются вместе с нами.       Когда-то давно мы думали, что Дьявол носит белый фрак, а чистые душой — чёрные одежды. Мы же с тобой были в сером, и мы были растеряны. И теперь, когда цветов стало гораздо больше, чем белый и чёрный, мы по-прежнему носим серое как дань прошлому.       Знал ли ты изначально, что в конце пути всё будет вот так? Мог ли ты предположить, через какой сложный лабиринт выборов и поступков нам придётся пройти? И у каждого оказался свой лабиринт со своими минотаврами в нём. Но вспоминая начало, вспоминая детские невинные образы и представление о мире, как о чём-то достаточно простом и одностороннем, иногда мне начинает казаться, что ты лишь претворялся таким же ребёнком, каким был я.       В отличие от меня, ты верил в судьбу. Но ведь жить с мыслью, что всё предопределено, невыносимо. Именно поэтому мимолётное ощущение предопределённости появляется так неожиданно, чувствуется интуитивно и легко забывается. С таким знанием тяжело было бы жить. Но ты как-то мог. Ты знал, что конец, каким бы драматичным он не был, изменить невозможно.       Теперь я стою среди руин, но в этих руинах я вижу твой след. Ты мой друг, и я не могу тебя ненавидеть, но разрушения вокруг заставляют меня сжимать кулаки от боли: я по-прежнему не могу сжимать их из-за злости. Я не могу тебе противостоять, но мне кажется, что я могу изменить твой взгляд на мир. Я должен был быть готов к тому, что настанет такое время. Это время взаимного непонимания, но притяжение на основе веры друг в друга и пыльных воспоминаний способно нас научить понимать.       Впуская в свою жизнь огонь, ярко освещающий всё вокруг, не удивляйся, если однажды твой мир превратится в серое пепелище. Ты был синим пламенем, которое хотело быть водой, которое хотело уничтожить пламя оранжевое. Ты стал тем, против чего хотел бороться. Потому что так случается всегда: когда ты начинаешь борьбу, ты автоматически становишься тем, чем является твой противник. И порой очень сложно вспомнить, кем ты был до того, как в твоей руке блеснул меч.       Ты всё ещё размахиваешь мечом, а я продолжаю цепко держаться за щит. Светлые тени улыбок на наших лицах стали белым гримом профессиональных актёров. Но мы продолжаем находить друг другу оправдания, продолжаем защищать друг друга от чужих нападок. Но защитить от самих себя мы друг друга не можем. Но разве можно так просто сдаться? Особенно теперь, особенно, когда мы выросли и увидели всю сложность и многогранность мира, который когда-то казался простым, как вкус воды. Но, пережив засуху, обретаешь осознание того, что и у воды есть свой собственный вкус, и он не простой, он сложный, такой сложный, что у нас нет подходящих слов, чтобы его описать. Поэтому мы не можем сдаться, поэтому мы ведём себя, как упрямые дети. Не сдаваться! Просто нужно стараться, нужно продолжать. И я стараюсь, продолжаю, стараюсь продолжать.       Ты мой друг! И ты был тем, кто открыл для меня всю красоту и силу золотого часа. И вот я перед тобой, и я трактую это так, как вижу и понимаю: нельзя сдаваться сразу же после поражения. Даже когда солнце скрывается за горизонтом, на улице какое-то время по-прежнему светло. И в этих сумерках мы продолжим отражать удары друг друга, желая в глубине души, чтобы тот, кто нападает и сопротивляется, всё-таки одержал победу.       Мы смогли победить тысячи врагов, но победить всего лишь одного лучшего друга оказалось гораздо сложней».       Лев медленно поднял склонившуюся над тетрадью голову и посмотрел перед собой. За окном уже стемнело. Он увидел своё отражение: короткие тёмные волосы, постриженные ёжиком, чёрные глаза и загорелая кожа. И ему понадобилось какое-то время, чтобы заметить, что он улыбался. Едва заметная, едва уловимая улыбка была на его лице.       Ему понравилось. И ему нравилось не то, что это было красиво, нет, ему нравилось то, что всё это было нереально. В комнату вбежала Александра, она, заикаясь, звала его спускаться ужинать. И Лев положил тетрадь в ящик стола, улыбнулся сестрёнке и пошёл с ней вниз.       Когда следующим утром Лев прочёл то, что написал накануне вечером, он вырвал из тетради листы и с ненавистью их смял.