Уже вчера и ещё сегодня

      Мысль не просто должна быть, она должна быть достойна оказаться записанной, достойна бумаги и чернил. А иначе это не настоящая мысль, это что-то, что не имеет ничего общего с жизнью.       Спустя две недели после знакомства с Камилой, Лев превратился в её лучшего друга, и они стали проводить много времени вместе. Адриан, как и Лера, всегда стушевывались и куда-то исчезали, когда эти двое встречали друг друга на коридорах. Камила посвятила Льва в мир живописи, и он понял, что она тонет в нём так же, как он тонет в книгах о древнегреческой мифологии.       Ей нравились картины известных и не очень известных художников. И граффити ей нравилось тоже, и изображения, созданные в графических редакторах, она любила не меньше. Но ничто не нравилось ей так сильно, как ранние работы художников. Конечно, они были нарисованы не профессионально, но это ведь было началом. А в начале искусство всегда существует ради искусства. Жажда денег и славы — всё это поселится в душе потом. А в начале есть место лишь кристальной чистоте человеческой души.       Камиле и Льву никогда не было сложно из-за того, что она видела мир сквозь призму красок, тонов, теней и оттенков, а он видел его исключительно в словах, знаках и речевых оборотах. Ведь нельзя сказать, что «Звёздная ночь» Ван Гога более значима в искусстве, чем «Гамлет» Шекспира. И это то, что лучше всего описывает творчество, шедевры и искусство в целом.       Учительнице искусств всё ещё не могли найти замену, поэтому занятия поэзии и искусства по-прежнему проводились в одном классе. Камила на протяжении всего занятия рисовала и читала учебник, по которому изучила новые стили, и отвлекалась она только тогда, когда сидящий с ней рядом Лев вставал и выходил к доске.       Теперь он не стеснялся зачитывать то, что писал, перед остальными детьми. Грустный учитель поэзии как-то по-особенному относился ко Льву, и мальчик чувствовал это, и ему было приятно быть признанным. Но, скорее всего, он никогда так и не решился бы записывать свои мысли на бумагу, если бы не то событие, которое произошло несколько недель назад.       Оно изменило его отца. И оно изменило его самого. Льву казалось, что всё стало каким-то другим. Даже в школе усилилась охрана, и больше невозможно было бродить по коридорам с Адрианом, прогуливая уроки. Хотя, конечно, это их не останавливало, и изредка они позволяли сбегать себе через окно туалета, находящегося на первом этаже.       На большом торжестве у Лидера произошёл взрыв. Позже стало известно, что он был запланирован как предупреждение нынешнему правительству, никто не должен был пострадать, но, тем не менее, жертвы были. Четыре человека получили ранения, двое скончались. Умер крёстный отец Льва и его жена.       Лев был на похоронах вместе со всей семьёй, но уже спустя неделю в его памяти почти ничего не осталось о том дне. Зато в его тетради, которую он выделил под записи, остались неровные строки с размазанными пятнами из-за упавших на бумагу слёз.       Тогда он писал не по какой-нибудь глупой причине, вроде того, чтобы обрадовать Адриана или произвести впечатление на учителя поэзии. Нет. Его сердце ныло так сильно, и на душе было так пусто, что он бы, наверное, умер, если бы не излил это всё в потоке слов.       Он писал письмо отцу, но вместо отца это письмо прочёл учитель поэзии. Оно начиналось так: «Твой взгляд самый лучший. Он говорит мне, что я поступаю плохо и в глубине души осознаю это. Он говорит, что я иду по правильному пути и мной можно гордиться. Он говорит, что я хороший человек. И я не могу его подвести».       Но больше его отец не смотрел так, как смотрел раньше. Льву тяжело было это признавать, но раньше он сердился на своего папу по совершенно глупым причинам. По-настоящему долго не бывать дома его стало после похорон. Лев не видел его уже много дней подряд, а когда отец возвращался, он проводил за столом совсем мало времени, отказывался от еды и уходил спать так рано, что на улице ещё было светло. Теперь взгляд отца был чёрным, жестоким и иногда пугающим.       Значимость жизни исчисляется количеством людей, на которых ты повлиял. Вот к какому выводу пришёл Лев после того, как побывал на первых в его жизни похоронах. В тот день они выехали из дома всей семьёй, одетые во всё чёрное. Даже маленькая Александра, которая с трудом понимала, что происходит, тихо сидела в машине и искоса посматривала на мертвенно бледные лица родителей.       Они ехали больше часа, ведь дом крёстного Льва находился за чертой города. Когда они, наконец, добрались, Лев увидел двухэтажное деревянное здание, простое и красивое, но совсем не похожее на его дом. И всё это здание заполняли разные люди в чёрной одежде: они все так или иначе были связаны с Доком. Некоторые были его друзьями, некоторые благодарными пациентами, а другие — родственниками.       И там был Лидер. Они с отцом сразу же куда-то исчезли, но перед этим Лидер стоял совсем рядом со Львом, говорил с его матерью, и даже потрепал мальчика по голове. Лев тогда подумал, что всё это время представлял себе их первую встречу иначе. Он не думал, что всё будет так быстро, просто и скомкано.       Как не удивительно, но Лидер был похож на обыкновенного человека: он был таким же, каким был отец Льва, он был таким же, каким когда-то был Док. Но что-то в нём сразу чётко и ясно говорило о том, что он был по-особенному обыкновенным. И это было чем-то непонятным и странным для Льва. Всё просто, когда ты обычный или особенный. Сложности начинаются, когда ты по-особенному обычный или обычный особенный.       Лев видел длинное чёрное пальто Лидера, из кармана которого торчал край невероятно потрёпанного и, должно быть, очень старого чёрного блокнота. Этот блокнот был с Лидером всегда, и его можно было заметить, торчащим из кармана, наверное, на всех фотографиях, которые мальчик видел в газетах. Лев увидел и грустные нечеловечески-зелёные глаза, глядя на которые, мальчик подумал, что Камила обязательно бы сказала, что в этом зелёном слишком много синего. Лидер был красивым, и одно его присутствие действовало как-то успокаивающее. Даже взгляд отца Льва изменился, когда он встретился им с зелёными глазами в толпе людей, одетых во всё чёрное.       Лев многого не знал. Он видел только то, что можно было увидеть, не отходя далеко от мамы. А мама казалось тем днём совсем другой: на ней не было косметики, и она больше не казалось Льву неприступно красивой. Она была похожа на всех других женщин в доме умершего Дока.       Его отца и Лидера не было очень долго. Что-то происходило, появлялись новые люди, он увидел два открытых гроба, увидел слёзы мамы, услышал от кого-то про сына его крёстного, которому было столько же, сколько Виктору. Но мальчика этого нигде не было видно. Как и Лидера с отцом Льва.       Всё это время его отец и Лидер стояли на балконе, дверь на который находилась в спальне Дока. Кроме их двоих никто не решался заходить в комнаты, двери которых были закрыты. Но Лидер, как и отец Льва, бывали в своё время слишком частыми гостями здесь, чтобы бояться открыть дверь и войти в комнату, которая отныне всегда будет казаться слишком пустой.       Отец Льва протянул Лидеру сигарету. Тот её принял, хотя ему и запрещено было курить. Они молча курили. Отец Льва снова и снова доставал из пачки сигарету за сигаретой, пока пачка не оказалось пустой. Они молча курили, а улица медленно погружалась в туман, и казалось, что это двое мужчин накурили туман, поглотивший весь дом, всю улицу, всю округу. Туман были под ними, над ними и впереди их. Они могли видеть только друг друга, и это было то, в чём они нуждались больше всего. Все остальные люди в доме, какие бы их с ними не связывали узы, сейчас казались им чужими. Но между ними всё было иначе. Их связь была крепче, чем связь кровных братьев или связь мужа с женой.       Лидер ненавидел сигаретный дым, от него у мужчины кружилась голова. Но дым, выдыхаемый из лёгких лучшего друга, казался ему приятным, потому что голова кружилась не от никотина, а от стоящего рядом человека.       Они докурили последние сигареты из пачки и бросили окурки на землю: плотный туман быстро поглотил два тлеющих красных огонька. Отец Льва смотрел на Лидера и искал в том опору. Он верил в него верой ребёнка, а вера ребёнка — это одно из самого прочного, что есть на земле. Как сын верит в отца, как дочь — в мать, как любой ребёнок верит в чудовище под кроватью или в Деда Мороза, так он верил в него. И он знал, что это было его главной ошибкой. Но перестать верить он не мог.       Лев, окружённый незнакомыми ему людьми в трауре, всего это не видел и не знал. Он стоял с братом и сестрой около мамы, которая разговаривала с двумя другими женщинами. Одна из них сказала:        — Единственный достоверный способ узнать, как сильно тебя любили, — умереть. Но он не работает, ибо глаза мертвецов — невидящие глаза.       Мама Льва ничего на это не ответила, но было видно, что ей не понравились эти слова или, возможно, эти женщины. Под каким-то предлогом оно отошла от них в другой конец комнаты и села на диван. Лев был рядом с ней. Единственное, что сказал ему отец в то утро, было наставление не отходить от матери.       — Мам, — тихо, почти шёпотом, позвал он, сев рядом с ней, — а почему Лидер не плакал, а папа плакал?       — Ты думаешь, Лидер не плакал?       — Его глаза не красные, как у вас всех остальных. Они спокойные и такие красивые, как ты и рассказывала.       Женщина посмотрела на сына, а потом мягким движением положила его голову себе на грудь и погладила по тщательно причёсанным волосам. Льву сразу же стало так комфортно, будто он сидел на диване в их гостиной, а не в чужом доме, полном незнакомых людей.        — Запомни, Лев, слёзы — это не плохо, — мягким шёпотом сказала она, гладя сына по голове, — слёзы говорят о том, что в человеке горит огонь. Лёд тает в огне, и всё тонет под водой. Если слёз нет, значит, внутри всё замёрзло, и нет огня, который мог бы всё это исправить.       — Значит, у Лидера не сердце, а кусок льда?       — Я этого не говорила. Но он очень разбит. Твой отец, Лидер и твой крёстный были лучшими друзьями с самого детства. Всем сейчас очень сложно. И Лидеру, может быть, даже сложнее всех.       — Почему?       — Жена твоего крёстного — младшая сестра Лидера.       — Как он может не плакать? — Лев отстранил голову от матери. — Я не понимаю.       — Я тоже. Но мы обязаны быть внимательными. Мы обязаны быть добрыми. Мы не видим и не знаем, кто из людей вокруг уже стал скелетом. А скелету достаточно оступиться, споткнуться и упасть, чтобы раздробленные кости полетели во все стороны. Надо быть очень чуткими.       — Хорошо. Я буду таким.       — Ты уже. Ты очень хороший мальчик, — женщина поцеловала Льва в лоб.       Прежде чем отец Льва вошёл в дом с балкона, он остановился в двери, потому что услышал голос друга. Это был очень грустный голос, о нём нельзя было сказать ничего, кроме слова «грустный». Услышав этот голос, мужчина едва удержался от того, чтобы поёжиться. И это было странно, потому что ему нравилось слушать людей с грустными голосами так же сильно, как нравилось слушать дождь. Но когда дождь застаёт тебя на улице или когда люди с такими голосами оказываются слишком быстро, хочется укрыться под зонтом.       Перед ним возник странный образ — сердце, подобное сухому тёплому дому, и ледяной кровавый дождь. Что бы ни случилось, он может найти себе место под зонтом Лидера или даже в его сердце. А впрочем, Лидер никогда не носил с собой зонтика, поэтому рассчитывать можно было лишь на место в его сердце.       — Я чувствовал, что что-то произойдёт, — грустный голос поглотил туман, поглотивший в свою очередь всё остальное. — Во всех этих закономерностях, предчувствиях, разговорах шёпотом и мрачных снах виделось нечто странное.       Грустный голос растворился в тумане, который больше походил на сигаретный дым. Нависла тишина, которую подчёркивал монотонный гул голосов, долетавших с первого этажа. Наконец, сжав руками перила балкона, Лидер снова заговорил:       — А что если?..       И опять тишина. Казалось, каждое слово доставляло ему мучительную боль. Вполне возможно, что так оно и было.       — А что если, — снова попытался он, — ты уже чувствуешь, и твоё подсознание уже знает, но вот ты — ещё нет? Это мучает меня.       Зелёные глаза целились в чёрные. Отец Льва, закрыл дверь балкона, которую всё это время придерживал открытой, и подошёл к Лидеру. Он стал лицом к улице, затянутой туманом, он чувствовал плечом плечо друга детства.       — Макс, — произнёс он, и сердца у них обоих больно сжались.       Новая культура позволяла обращаться к человеку только по полному имени. Особенно к такому человеку, как Лидер. Но отца Льва, Александра Берга, крупнейшего предпринимателя и известного политика, редко останавливали какие-то правила. Однажды он так крупно оступился, что едва не угодил за решётку, но вместо него в тюрьме оказался Док, который прикрыл его спину. Конечно, они с Лидером вытащили Дока, но на это понадобился год: они забрали у своего друга целый год жизни.       Берг назвал Лидера так, как называл, когда они были молоды. Тогда всё это только строилось. Они часто признавались друг другу, что понятия не имеют, как оказались на вершине, с которой то и дело падают лавины и оползни, но они крепко стояли на ней, потому что держались друг за друга. Так было и в те годы, когда они называли друг друга не официально, а просто по-братски. А потом была одобрена идея создания новой культуры, и всё как будто исчезло. Из-за этого временами они казались друг другу чужими людьми, но в моменты бед или радости это ложное чувство исчезало. Они были близки не по привычке. В конце концов, никто не будет любить невкусную булку за вкусные воспоминания.       — Я был в морге, Алекс. Я был тем, кто опознавал тела, — глаза были сухими и голос не дрожал, но казалось, что Лидер плачет. — Опять. Всё это время я рассчитывал только на то, что того, что было, не повторится.       — Это не то же самое.       — А это не имеет никакого значения, — Максим Раймон повернул голову и пристально посмотрел в чёрные глаза Берга. — Неужели мы всего лишь бирка, которую на нас вешают при рождении и при смерти? Я помню, как родился твой первый сын. И я помню, как стоял два дня назад в морге. Одинаковые бирки. И я…       Его руки сжали перила так сильно, что костяшки до этого красные из-за холода побелили.       — Мне тоже сложно, — Александр закинул голову назад, чувствуя, что на глаза накатываются слёзы. — Я тоже буду на завтрашнем заседании. Ты не один, кому нужно думать в первую очередь не о себе.       — Я знаю. Но до этого у нас был тот, кто думал о нас, пока мы думали обо всех остальных. А сейчас…       Бергу невыносим был этот разговор. Он спросил, чтобы перевести тему, но тему невозможно было перевести:       — Как там Адам?       — У него лихорадка. Он болел уже в день торжества, а сейчас всё сильно осложнилось. И он постоянно зовёт маму и папу.       Берг снова попытался сменить тему, но всё это было похоже на замкнутый круг, на побег от правды, на зеркальный лабиринт.       — А как девочка?       — Хорошо, она сейчас с Адамом, — Раймон почти улыбнулся. — Всё ещё не могу поверить, что я смог её оставить у себя. Знаешь, она такая красавица, и глаза у неё светло-карие, совсем как ромашковый чай…       Они опять замолчали, Берг посмотрел на часы, которые когда-то ему подарил покойный.       — Надо идти.       — Надо идти, — эхом отозвался Лидер.       Мужчины спустились вниз и лица их были серыми и каменными, как стены, которые они выстроили, чтобы скрыть ото всех своё горе. Лев не помнил даже этих каменных лиц. Его память истёрлась в особенно болезненных местах, поэтому он помнил лишь определённые моменты.       Он помнил, как они стояли на кладбище, и его папа говорил речь. Он говорил очень просто, но все слушали его внимательно. Это было совсем не похоже на то, как привык говорить Лев. Детям нужны громкие слова и заявления, тогда как взрослые делают громкими привычные фразы. Минимум пафоса и максимум простоты — это всё, что нужно, чтобы тебя поняли.       Александр Берг не готовил речь, он говорил что-то только потому, что от него этого ждали. От него всегда чего-то ждали, и он всегда должен был что-то делать. Борясь с собственными эмоциями, он говорил о том, что, когда человек умирает, мы чувствуем свою вину, даже если её за нами нет. Наша вина только в том, что мы любили.       Последним говорил Райман, и Лев не мог понять, почему первые слова были доверены его отцу, а не Лидеру. Грустный голос Лидера разлетался по мрачному кладбищу, заглядывая в душу каждого скорбящего над двумя одинаковыми могилами.       Он говорил о том, что потерял часть своей семьи. Но его слова скорее констатировали факты, чем затрагивали чувства.       — По природе своей, — говорил он, — мы склонны винить первую упавшую костяшку домино, а не палец, который её толкнул. И хотя официального заявления ещё не было, я хочу, чтобы вы все знали, что человек, виновный в смерти моей семьи, уже жестоко наказан и приговорён к смертной казни.       Но он не рассказал, что лично принимал участие в том, что было названо им как «наказание». Он не говорил о том, что теперь ему и ещё нескольким людям в правительстве стало известно об агрессивно настроенной организации, первым заметным шагом которой был взрыв на торжестве. Он не говорил о том, что теперь человек, совершивший взрыв, прибывает в таком состоянии, что сметная казнь для него будет счастьем и концом невыносимых страданий. Когда в твоих руках столько власти, сколько её было у Лидера, ты можешь иногда поступать не по уставу, а по внутреннему зову. И зов этот приказывал Райману заставить того человека страдать. И ни на секунду ему не показалось, что он переусердствовал, хотя, наверное, в действительности он переусердствовал, отдав первый же приказ шокированному, но подчиняющемуся часовому.       Как только могилы заполнились рыхлой землёй, пошёл дождь. Это была стена ливня, скрывшая за собой весь мир. Дождь смыл с мира все краски, и оказалось, что его истинный цвет — серый. Всё остальное как будто бы выдумали люди.       Льву нравился Док, но мальчик не знал его так хорошо, чтобы по-настоящему скорбеть. Мальчик был расстроен не столько утратой, сколько отцовской реакцией на неё. И когда они ехали в машине домой, когда Лев в очередной раз заметил пугающую тусклость в чёрных отцовских глазах, он незаметно взял папу за руку и крепко сжал её. Слова здесь не были способны помочь, но Льву очень хотелось, чтобы папа знал, что он не один. И этот жест добрался до кровоточащего сердца Александра Берга.       После всего этого Лев много читал о смерти. Ему не хотелось принимать факт, что всё заканчиваются вот так просто. Тогда он узнал, что такое Сансара. Как он понял, Сансара подразумевала то, что ты был или будешь каждым человеком когда-либо жившим на земле. И это показалось ему отличной причиной, чтобы ко всём людям относится хорошо. Кто знает, возможно, однажды он будет кем-то из всех этих людей. А ещё эта мысль напомнила ему о словах матери про то, что нужно быть внимательным и чутким ко всем.       Но Льву всё равно было не по себе. И он начал писать. Она написал длинное и сложное письмо отцу, который почти перестал появляться дома. Но когда отец приходил, он либо сразу же скрывался у себя в кабинете или спальне, либо был пьян. Льву было страшно к нему подходить, и поэтому он прочёл это письмо на занятии поэзии, тем самым окончательно заполучив симпатию учителя. Он, правда, очень старался написать письмо хорошо, потому что оно было предназначено человеку, которого он любил. Но в итоге этот человек его не услышал и не прочёл.       Иногда Льву казалось, что всё вышло неправильно, и, он не смотря не на что, должен был показать письмо не учителю, а отцу. Но что поделать, если отец глух? Ведь даже киты поют для того, чтобы быть услышанными. А что уж говорить о людях.