Уже вчера и ещё сегодня

      Дом был погружён в тихое и светлое уныние уходящего дня. Сквозь окна на стены, покрытые обоями с изящным узором, и блестящий паркет падали оранжевые пятна света. Из зала доносился шум телевизора, который, впрочем, никто не смотрел. Мир застыл, как желе, поданное на десерт, а дом Бергов был виноградиной, замершей в липкой и приторной сладости.       Александра, сжимая в руках мягкую игрушечную собаку, бегала с ней из комнаты в комнату, беззаботно играя в свои невинные детские игры. Она выбежала в прихожую и усадила игрушку на подоконник.       Из окна была видна подъездная дорога, и девочка представляла, что игрушечная собака ждёт, когда её папа-пёс вернётся с работы. Она смотрела в окно, и мир казался ей тихим, спокойным и волшебным местом. Всё тонуло в оранжевом золоте весеннего вечера, небо стремительно становилось фиолетовым, и воздух был пронизан чистым и ясным светом, неизвестно откуда исходящим.       В такие вечера взрослые люди чувствуют, как сердце наполняется мягкой тоской, заставляющей его сжиматься, а глаза слезиться. Но у детей всё иначе. Маленькая Александра смотрела в окно, и её искажённое болезнью лицо вовсе не выражало светлой печали. В её глазах горел интерес, на её лице читалось любопытство, граничащее со слепым восхищением.       Ей казалось, что-то был особенный день. Это напоминало девочке время перед грозой, когда дождя ещё нет, но ты уже знаешь, что ещё несколько минут — и обрушится настоящий ливень, а в небе заблестят молнии и всё задрожит от раскатов грома. Так вот тот вечер как будто говорил ей, что вот-вот — и случится что-то волшебное и чудесное. И она ждала.       Ей казалось, что она ждёт чуда. Но она была тем, что хотела увидеть в игрушке, которую усадила на подоконник. Она ждала папу. Последнее время его не было дома очень долго, и она почувствовала, что скучает. Мамой нельзя было легко управлять с помощью капризов и слёз. А папа всегда шёл у неё на поводу. И она, не отдавая себе в этом отчёта, любила папу гораздо больше, хотя и видела его во много раз реже.       Дверь на улицу резко отворилась, и в проёме появилась растрёпанная фигура Виктора. Как обычно он был чем-то воодушевлён. И Александра, увидев лицо брата, тотчас забыла о том, что скучает по отцу, и улыбнулась уголком рта, не помня о том, что из-за болезни её улыбка напоминает скорее оскал.       Виктор не успел ни слова сказать, как девочка поняла, что-то, что она сразу приняла за привычное воодушевление брата, на самом деле не воодушевление вовсе. Он был встревожен, это было очевидно, но по его лицу видно было, что мальчику совсем не весело.       — Александра, ты тут, — растерянно сказал он, заглянул в холл, а потом закрыл за собой входную дверь. — Быстро! Пойдём со мной!       — Ч-что? — спросила она, схватив с подоконника игрушку и побежав за братом.       Они вошли в ванную, Виктор закрыл дверь и поставил ногу на край ванны. Штаны на голени были порваны и запачканы кровью. Рана была неглубокой, но всё равно в глазах детей она выглядела очень жуткой.       — Фу, — Александра стала рассматривать рану, — как т-ты поранился?       — Айс меня укусил, — хмуро ответил Виктор. — Поможешь мне обработать рану?       — Лучше мама.       — Нет! Нет! — брат замахал руками. — Запомни, не говори ей об этом! Это будет нашим секретом, ладно?        — Но п-почему?       — Она ведь и так не любит Айса! Его вышвырнут, если мама узнает! Ты будешь меня ненавидеть! Лучше сами всё сделаем.       — Хорошо, — тихо ответила девочка, прижимая игрушку. — Ч-что надо делать?       — Принеси мне вату, бинт и перекись. А я пока промою рану.       — Хорошо!       Александра выбежала из ванной, и Виктор одним движением оторвал кусок ткани, обнажив окровавленную ногу. Он запрокинул голову, увидел тёмную лампу на потолке и сильно зажмурил глаза, чтобы не заплакать. Нога болела, и так хотелось, чтобы кто-то его пожалел. Но идти к матери было нельзя.       — Вот! — в комнату вбежала Александра и вместо игрушки в её руках были вата и бинт.       — А перекись?       — Я н-не знаю, что это, — призналась девочка.       — А раньше нельзя было сказать?       — П-прости.       — Ладно, — закатил глаза Виктор. — Ничего страшного. Не так уж это всё и нужно.       Он положил вату на промытую рану и стал обматывать ногу бинтом. Сестра внимательно за ним наблюдала. Она видела, что глаза у Виктора красные, и понимала, что он плакал. Но она не понимала, почему он перестал.       — Ты плакал? — наконец, не выдержав, спросила она.       — Нет! — мальчик решительно покачал головой. — Я же не ты, чтобы постоянно плакать.       — А что тут плохого?       — Ну, — протянул он, туго обматывая голень, — если бы ты делала это хотя бы не так часто…       — Слёзы н-не деньги! Они не могут обесцениться из-за того, что их слишком много!        Александра с гордым и важным видом повторила слова отца. Он говорил ей, что нет ничего странного в том, что плачешь чаще других, и не стесняешься этого. И она плакала. Она плакала, вспоминала слова папы и тогда плакала ещё сильнее. Иногда ей просто нравилось плакать, просто нравилось внимание.       — А п-почему Айс тебя укусил?       — Я сам виноват.       — Как всегда.       — Ты много ревёшь, а я всегда поступаю плохо, это мы давно уяснили, — холодно сказал ей брат. — Я поймал кошку и решил научить Айса команде фас. Но кошка в итоге убежала, а Айс меня укусил. Тупая собака.       — А где он?       — На поводке. Я привязал его к дереву.       — Ч-что? И он всё ещё там? Уже темнеет! Где мой Айс?       — В роще, но подожди…       — Нет! Я пойду за ним! Ты дурак! Ты всегда такой дурак! Ну почему ты не такой, как Лев?! — выпалила она, ни разу не заикнувшись, и выбежала из ванной, хлопнув дверью.       Виктор смотрел на дверь и по его лицу текли слёзы. Он размазал их рукавом по щекам, шмыгнул носом и натянуто улыбнулся. С ним всё будет хорошо. Александра плакса, но не трепло. Она сохранит всё в тайне. И злиться на него она долго тоже не будет. Она, как и Лев, всегда и всё готовы ему простить. Они с лёгкостью забывают свои обиды. Наверное, именно поэтому Виктор не усваивает уроки и с лёгкостью снова и снова заставляет их опять на него обижаться.       Александра надела лёгкую весеннюю куртку, застегнула замочек, обулась и выбежала на улицу. В сумерках всё привычное и знакомое казалось чужим, но девочка решительно шагала вперёд. Она боялась берёзовой рощи с тех пор, как Виктор и Лев напугали её теневой собакой. Но Александра любила Айса так же сильно, как и родителей, как и братьев. И она, сжав кулачки, смело шла вперёд.       — Айс! Айс! — крикнула она, когда поняла, что уже заметно стемнело, а собака так и не найдена.       Как только её голос осел на сырую из-за впитавшейся воды землю, как только он исчез в появляющемся тумане, послышался заливистый лай.       — Айс!       Девочка побежала на звук и перешла на шаг только тогда, когда увидела вдалеке рыжую спину собаки.       — Айс! — крикнула она ещё раз.       Александра опустилась перед собакой на колени и крепко её обняла. Айс лизнул её лицо горячим языком, спокойно и размеренно виляя хвостом.       — Т-ты дурачок, — говорила ему девочка, когда развязывала поводок, привязанный к дереву. — Никуда больше н-не ходи с Виктором. От н-него вечно проблемы. Иди ко мне, — и она снова опустилась на колени, чтобы обнять пса за шею.       Ей не было страшно возвращаться домой, хотя уже окончательно стемнело, и на небе появились первые звёзды. Рядом шёл Айс, а рядом с ним девочка чувствовала себя в безопасности. Она медленно и спокойно вернулась домой. В прихожей её ждал Виктор, который уже сменил одежду и смыл с лица следы слёз.       Айс, увидев мальчика, прижал уши, заворчал и, косясь на него, прошёл в холл.       — Ты ещё злишься, Белка? — спросил он, заранее зная её ответ.       — Нет, не злюсь.       — Ты же помнишь, что всё это секрет?       — К-конечно, я помню.       — Хорошо. Спасибо.       Виктор стоял, опершись на стену, и наблюдал за тем, как она снимает с себя куртку и тянется вверх, чтобы повесить её. Ничего не говоря, он подошёл, взял из её рук куртку и повесил её на вешалку сам.       — С тобой поиграть? — спросил Виктор, всё ещё чувствуя свою вину.       — Н-нет.       — Точно?       — Да, я пойду ко Льву.       Александра ушла, а Виктор смотрел ей в спину, и лицо его выражало страдание. Ему всегда было особенно грустно, когда сестра игнорировала его, но всегда с радостью проводила время со Львом. Он чувствовал себя ненужным. Александра, хотя и не показывала это, явно была с ним рядом всегда настороже. С ним она не дурачилась так же беззаботно, как делала это со Львом. Лев никогда не делился с Виктором тем, чем обычно делятся браться: Лев не рассказывал ему своих секретов, Лев не говорил о планах на будущее и своих идеях. А родители… их никогда не было рядом, когда Виктор в этом нуждался. Словно всё время он вот так вот и стоял в центре пустой комнаты, как в тот момент, когда Александра ушла, оставив его одного.       Александра подошла к двери в комнату братьев и погладила Айса, который уже сидел под дверью. Девочка постучалась и, не дожидаясь ответа, открыла дверь, впустила внутрь собаку и потом вошла сама.       Лев, сидя на кровати, печатал что-то на своём синем блестящем ноутбуке. Айс, даже не взглянув на Льва, запрыгнул на пустующую кровать Виктора, и уютно устроился там, положив голову на вытянутые вперёд лапы.       — Ч-что делаешь? — спросила Александра, садясь рядом с Айсом на кровать Виктора.       — Пишу рассказ для конкурса. Ты поиграть хочешь?       — Да.       — Прямо сейчас?       — Да, — неуверенно ответила Александра и стала гладить Айса по шерсти.       — Давай я закончу писать, и потом мы поиграем?       — А это так интересно? П-писать?       — Ещё бы! — глаза Льва засверкали. — Очень! Когда ты пойдёшь в школу, ты поймёшь!       — Но я уже могу писать!       — Это не считается. Это другое.       — Скорее бы я пошла в школу, — Александра вздохнула. — Ненавижу садик.       Лев, который всегда был чутким и заботливым, не обратил внимания на слова сестры. Он был поглощён заданием, которое ему дал учитель поэзии. До этого Лев писал только для себя или, в крайнем случае, для Адриана. Но теперь это было для чего-то большего. И от этого мальчик не мог перестать улыбаться.       У Льва была феноменальная память, хотя он об этом и не догадывался. Кроме того, что он запоминал всё, что слышал или видел, он помнил себя самого с первых лет жизни. И он помнил, как его учили ходить. Это было нелегко, но каждый шаг доставлял тогда особое удовольствие. Случалось, конечно, и падать, но это было не так уж и больно. И хотя, упав, он начинал плакать, это не могло его остановить. Он снова и снова вставал, чтобы идти вперёд.       И в тот вечер, когда он сел писать историю для конкурса, Льву казалось, что он снова учится ходить. Научиться ходить ребёнок хочет больше, чем боится упасть. Но с возрастом это всё больше и больше забывается. Но Лев помнил. Он понимал, что-то, что он пишет, не похоже на книги, которые он читает. Он понимал, что слова подобраны не те и фразы построены не так. Он понимал, что ему не на что рассчитывать. Но он хотел научиться, потому что каждое удачно построенное предложение чувствовалось как ещё один шаг.       — А ты мне прочтёшь т-то, что пишешь? — Александра не сводила с брата внимательных глаз.       — Только если ты меня не будешь отвлекать сейчас.       Девочка надула губки, потом, наклонив голову, слегка улыбнулась. Она быстро решила, что делать, чтобы не было скучно.       — Хорошо! — отозвалась Александра и выбежала из комнаты. — Виктор! Виктор!       Она решила поиграть с Виктором, пока Лев сам её не позовёт. Скорее всего, когда Лев закончит, придёт время спать, и тогда он прочтёт ей свою историю в качестве сказки. Александра скучала по тем временам, когда Лев сидел с ней по вечерам и рассказывал ей выдуманные истории, пока она не могла уснуть.       И пока по дому разносился громкий смех Александры и Виктора, затеявших какую-то игру, Лев с серьёзным видом смотрел на то, что написал. Он думал о том, сколько информации прочёл перед тем, как написать первое предложение. Изначально он хотел писать о Древней Греции или Риме, что-нибудь про историю, но так, чтобы это не было правдой.       В тот день Лев узнал, что во времена правления Гая Юлия Цезаря была объявлена война Посейдону. И хотя об этом писали, как о глупости, Лев решил для себя, что это было очень мудро. Чем меньше во время войны с обеих сторон погибает людей, тем более мудрым было решение императора. А на той войне не умерло ни одного человека. И Льву это было очень важно, потому что, хотя отец ему лично ничего не говорил, мальчик всё-таки знал, что руки его папы не чисты, как и его совесть. Но он никогда об этом всерьёз не задумывался и успешно обходил мысли об отце стороной.       И хотя история про войну с Посейдоном очень заинтересовала Льва, он решил написать о другом. Последние дни, слушая болтовню Леры и Камилы, слушая грандиозные планы Адриана, Лев стал замечать, что чувствует себя выпавшим из компании. Ему казалось, что весь мир дышит в такт и шагает в ногу, а он выпадает из общего ритма. Всё как будто утратило интерес. Он не радовался хорошим оценками, как это делали его одноклассники. Он не выдумывал весёлых игр и не был заводилой, как Виктор. И иногда ему казалось, что он просто есть. И ничего больше.       Словно участвовать в гоне дикого зверя, но не трястись от охотничьего азарта. Словно сидеть на трибунах среди кричащих людей, но не за кого не болеть и ничего не чувствовать, когда мяч попадает в ворота. Словно смотреть с балкона спектакль и осознавать, что равнодушен к искусству. Словно быть на празднике, где никого не знаешь и не разделяешь общего веселья. Вот, что чувствовал Лев, и поэтому ему очень хотелось написать о ком-то, кто чувствовал бы то же самое, что и он сам.       Перед тем, как хоть что-нибудь написать, Лев долго лежал в постели с закрытыми глазами и представлял себе загорелого мальчика в хитоне, яркое солнце и спелый виноград. Всё это было таким ярким и настоящим, что знакомая и родная комната, когда он открыл глаза, показалась ему менее настоящей, чем Древняя Греция, о которой он перед этим мечтал.       Лев давно уже понял, что людям удивительно повезло. Человек может видеть даже с закрытыми глазами. Не магия ли это? Не чудо ли? И почему всем обычно так сложно понять его радость, когда он придумывает очередную историю? Ведь не может же быть такого, что только он один может чётко и ярко видеть всё, о чём думает.       К ужину Лев закончил писать рассказ. Он сидел за столом вместе со всеми, но мыслями был далеко. Он всё никак не могут расстаться с мальчиком, которого выдумал. Лев ел как всегда вкусную пищу, но вкуса не чувствовал. Он был занят своими мечтами.       — Но Льву ведь купили гитару!       Услышав своё имя, Лев перестал витать в облаках. Он посмотрел на нахмурившегося брата, а потом на свою всегда величественно-спокойную мать.       — И теперь он к ней даже не прикасается. И ты тоже быстро передумаешь.       — Но мам! Я не передумаю! Я хочу заниматься карате.       — Что? — не смог сдержать этот вопрос Лев. — С чего это вдруг?       — Что за насмешливый тон, молодой человек? — спросила мама, и Лев тотчас поник и опустил взгляд на тарелку с едой, вкус которой он не чувствовал.       — Это ведь тренировки, это другое дело! Если бы у Льва кроме гитары был учитель, то он бы не бросил. А у меня ведь будет тренер!       Василина Берг смотрела в голубые глаза сына и, укоряя саму себя, думала о том, что ей просто не хочется этим заниматься, ей не хочется искать ему подходящую секцию и тратить на это своё время.       — П-папа бы разрешил, — сказала вдруг Александра, и по её лицу было видно, что если сейчас же с Виктором не согласятся, то она немедленно расплачется.       Василина никогда не думала о том, что она плохая мать. Редкая мать думает о том, что она плохая мама для своих детей. Но Василина всегда знала, что её чувства к мужу гораздо глубже, чем её чувства к детям. Иногда ей казалось, что у неё нет даже материнского инстинкта. Она чувствовала себя счастливой с мужем на деловых приёмах, а не тогда, когда дом наполнял оглушительный детский смех. Впрочем, до последних пор детьми занимался персонал, и она не тратила на них много времени.       — Когда ваш папа был маленьким, — сказала она, улыбаясь и расцветая от улыбки, — он занимался вольной борьбой. Правда, потом бросил, но… наверное, мне всё-таки стоит тебя послушать, Виктор.       — Спасибо! — радостно выпалил Виктор и, повернувшись, подмигнул сестрёнке.        Когда со стола убрали и Александру уложили спать, когда в комнатах погасили свет и весь дом затих, Лев выбрался из своей кровати, взяв тонкий ноутбук под мышку, и вышел в коридор. Он тихо приоткрыл дверь в комнату сестрёнки и спросил шёпотом:       — Спишь?        — Н-нет! — Александра радостно села в кровати, а Айс, лежащий у её ног, поднял ухо, но так и не открыл глаза.       — Ты ещё не хочешь спать? Я могу тебе и завтра прочесть, если ты устала.       — Ещё чего! Давай сейчас!       Лев, освещённый мягким голубым светом ночника, сидел у кровати сестры и читал с выражением то, что до этого печатал с ничего не выражающим лицом.       — Лекс лежал на земле, чувствовал затылком траву и вдыхал прохладный ночной воздух, — прочитал с экрана Лев. — Он тянул к небу руку и надеялся, что где-то на другой планете кто-то тоже тянет руку к чужому другому небу. И так они с ним связаны. Связаны протянутыми друг к другу руками.       Лекса не интересовал пантеон богов. Лекса интересовало небо, и он сомневался в том, что по нему ходят божества. Каждую ночь мальчик сбегал через окно на улицу, забирался на высокий холм и подолгу лежал там, глядя вверх. В такие моменты он чувствовал себя самым счастливым человеком на свете.       Всякий, кто любуется сиянием звёзд, сияет и сам, причём блеск, отражённый глазами смотрящего, не тусклее оригинала, а иногда, когда он объединяется с внутренним светом человека, даже становится ярче. И каждую ночь глаза Лекса горели светом не менее прекрасным, чем свет звёзд, на которые он убегал смотреть.       Он был большим поклонником тишины, природы и созерцания. И иногда ему казалось, что они были его поклонниками тоже. Они уделяли друг другу внимание каждую ночь, но уделяя внимание звёздному небу, он обделял вниманием свою маленькую сестрёнку.        Вот уже сколько дней, она плакала по утрам и жаловалась Лексу на кошмары и страшного человека в чёрных одеждах, который снился ей по ночам. Лекс утирал ей слёзы и с беззаботностью говорил, что кошмары тают, когда восходит солнце. Он не знал ещё, что с восходом солнца тают далеко не все кошмары.       У его сестрёнки были удивительно красивые глаза, которые Лекс ставил на один уровень с красотой звёздного неба. Да, он любил смотреть на небо, любил смотреть на воду и на огонь, но на самом деле больше всего ему нравилось смотреть в человеческие глаза. Звёзды, которые в них загораются, ярче звёзд, которые появляются ночью на небе. Огонь, появляющийся во взгляде, сверкает не на что не похожими искрами, а глубина глаз впечатляет иногда больше, чем глобина морской бездны.       Той ночью Лекс возвращался домой, думая о бедняках в заплатанных одеждах, которых увидел днём. Он думал, что люди в заплатанных одеждах — бедняки, но люди с заплатанными сердцами (как его отец) — богатые. Они будут богаты, даже если вся их одежда однажды окажется в заплатах. И Лекс думал о том, сколько лет должно пройти прежде, чем он переживёт столько же трудностей, сколько пережил их его отец, сколько лет пройдёт, прежде чем он станет таким же мудрым, как и его отец.        Всё оказалось ближе, чем он думал. В ту ночь его родителей не было дома, поэтому мальчику даже не пришлось забираться назад через окно, как он привык это делать. Он вошёл через парадную дверь, но тут же замер, потому что заметил на полу песок, которого раньше не было.       Лекс шёл по песчаному следу, который привёл его к комнате сестрёнки. Мальчик осторожно открыл дверь и тут же отступил назад, вжавшись от страха в стену коридора. Над детской кроватью стоял Песочный человек, он сыпал девочке в глаза свой песок, и она во сне расцарапывала глаза до крови, пока они не выпали в сухую чёрную руку, протянутую Песочным человеком. Он сжал глаза в ладонях, обернулся к Лексу, улыбнулся ему треугольными зубами, и вылез через открытое окно.       Мальчик пришёл в себя, он бросился к сестре, которая никак не хотела просыпаться. По его лицу текли слёзы, и он воззвал к богам, которым до этого не выделял места на небе. Он звал их всю ночь, но никто так и не пришёл. И когда, усыплённый собственными слезами и песком, оставшимся на полу, Лекс уснул, перед ним возник юноша в короне из красных маков и плаще, украшенном россыпью звёзд.        — Я Морфей, — сказал юноша, — и ты звал меня, ты звал кого-нибудь из богов, и я спустился. Ты можешь не говорить, что случилось, мне всё известно, но помочь тебе я не в силах. Но мой отец, Гипнос, бог сна, непременно скажет, как тебе можно помочь.       — Пожалуйста! — упал на колени Лекс, сжимая в руках край чёрного плаща, усеянного серебряными звёздами.       — Я должен уйти и обговорить всё с отцом. Если ты вытерпишь кошмар, посланный мной тебе, то я обещаю, что с твоей сестрой всё будет хорошо.       — Я готов вытерпеть всякий кошмар, лишь бы она снова могла видеть солнце, если бы она снова могла быть счастливой!       Морфей исчез, с неба посыпались лепестки мака, их было так много, что Лекс перестал из-за них что-либо видеть, а когда он открыл зажмуренные глаза, то понял, что прикован к постели, а над ним стоит Песочный человек. Глаза Лекса были широко открыты, но закрыть их у него никак не выходило. И в них сыпался песок, из них текла кровь, а Лекс не мог не пошевелиться, не закричать. И ни смотря на весь ужас, он знал, что если будет вести себя стойко и мужественно, Гипнос вернёт его сестре зрение.        И вот вместо песка снова посыпались лепестки мака, они укрыли всё лицо Лекса, а когда тот смог пошевелиться и встать на ноги, то перед ним снова был Морфей.       — Мой отец сказал, как можно решить эту проблему. Но ты должен дать знать, на что именно ты готов пойти ради сестры.       — На всё, что угодно!       — Тогда сделай шаг вперёд.       Лекс приблизился к Морфею, и тот забрал глаза мальчика. Он повязал ему поверх пустых глазниц белую повязку, посадил в свою колесницу, а потом, когда их долгий путь, который Лекс не смог увидеть, окончился, помог мальчику выбраться из колесницы. Морфей дал Лексу в правую руку колокольчик, а в левую — дымящееся кадило.       — Иди прямо, — услышал голос Морфия Лекс. — Если оступишься с этой узкой тропы, утонешь в слезах людей, которые спят. Звени в колокольчик, чтобы Песочный человек не мог нарушить покоя спящих. Размахивай кадилом, чтобы Песочный человек не смог приблизиться к тебе. И всякий раз, когда решишь, что устал, когда решишь, что лучше утонуть в слезах спящих, помни: ты охраняешь сон всех людей, а значит, ты охраняешь сон своей сестры, которая отныне будет смотреть на звёзды твоими глазами, — Лев перевёл дух и сказал, — Конец.       Александра никак не отреагировала, потому что уже спала. Айс посмотрел на замолчавшего Льва, потом мягко спрыгнул с кровати, подошёл к двери и остановился под ней. Лев зевнул, потянулся, закрыл ноутбук и сонно побрёл прочь из комнаты.       Лев впустил к себе в комнату Айса, который сразу же устроился в ногах уже спящего Виктора. Уснуть было очень просто, и уже скоро Льву снился Морфей в короне из красных маков и он сам с глазами, перевязанными белой лентой, и колокольчиком в руке.       Когда на следующий день после занятий Лев остался в кабинете и протянул Евгению Борисовичу флешку, учитель удивился:       — Я же не давал тебе крайних сроков, — задумчиво сказал мужчина. — Но ты молодец, что решил не затягивать с этим.       Лев с серьёзным видом кивнул, но выходить из кабинета мальчик явно не собирался. Учитель на долю секунды пришёл в замешательство, а потом всё понял.       — Хочешь, чтобы я прочёл это прямо сейчас?       — Да, — Лев сел за первую парту перед учительским столом, — пожалуйста.       У Евгения Пепелова закончился рабочий день, и он мог бы пойти домой. Но, глядя в чёрные не по-детски серьёзные и глубокие глаза Льва, мужчина решил, что ему некуда спешить, и он прочтёт работу мальчика в школе, а не дома.       Он включил школьный компьютер, вставил флешку и открыл единственный документ на ней.        — Здесь нет названия? — спросил Евгений Борисович.       — А нужно было дать название?       — Да. Можешь подумать над этим, пока я читаю.        И Пепелов погрузился в чтение, а Лев, вместо того, чтобы думать о названии, внимательно следил за выражением лица своего учителя. И чем больше проходило времени, тем тревожнее чувствовал себя Лев, ведь лицо учителя становился всё серьёзнее и серьёзнее. Когда мужчина оторвал взгляд от монитора и посмотрел на Льва, они оба молчали какое-то время, а потом Пепелов спросил:       — Лев, а что, по-твоему, такое жизнь?       Лицо мальчика открыто выразило недоумение, он не понимал, почему у него решили спросить именно этот вопрос. И почему именно после прочтения его рассказа.       — Шекспир говорил, что мир — это театр.       Пепелов ухмыльнулся и сказал:       — Ты не Лидер, чтобы говорить цитатами и постоянно ссылаться на тех, кого уже нет с нами, — лицо Пепелова вдруг приняло удручённый вид, и он сказал тише: — Но если жизнь — это театр, то я предпочту бродить по пустым коридорам или сидеть в одиночестве в буфете. Меня больше не интересуют артисты и зрители. Вместо солнца мне давно светит призрачный свет.       Лев не понимал того, что говорил Пепелов. И Лев не понимал, почему учитель это говорил. Но Льву нравилось, да, ему очень нравилось, с какой искренностью были произнесены эти слова.       — Что такое призрачный свет? — спросил мальчик.       — В театрах, когда все уходят ночью домой, на сцене остаётся гореть одна лампочка, чтобы призраку театра было не темно. В любом театре живут свои призраки.        — Это миф?       — Конечно. Что ж, — Евгений Борисович поправил очки на переносице, — ты подумал о названии?        — Звёздное небо Лекса, — сходу ответил Лев.       — Недурно, — Пепелов снова поправил очки, хотя в этом не было никакой нужды.       — Хочу с тобой поговорить про эту работу, пойдём, — учитель встал, протянув Льву флешку. — Мне нужно сдать ключ на вахту, пока не прозвенел звонок. А потом зайдём в буфет, угощу тебя пиццей. Ты же любишь пиццу?       Лев кивнул и, забрав свой рюкзак, последовал за учителем. Пепелов сдал ключ от аудитории, оставил Льва за столиком в столовой, а потом вернулся с большой дымящейся пиццей.       — Зачем всё это?       Лев спросил это не потому, что был подозрительным, а потому, что есть пиццу с учителем, даже если этот учитель тебе и нравится, всё-таки предельно странно.       — Хочу поздравить тебя с твоей первой работой. Она хорошая, Лев, она очень хорошая.       Мальчик в смущении опустил взгляд и стал рассматривать свои кроссовки, чувствуя, как к щекам приливает кровь.       — Бери пиццу, — сказал Пепелов, сообразив, что Лев слишком смущен от его легкой похвалы. — Знаешь, как говорится? Ты то, что ты ешь. Но я думаю, что правильнее всё же будет так — ты то, что ты потребляешь.       — Почему? — Лев откусил кусочек горячей пиццы и зажмурился от удовольствия.       — Потому что еда — это всего лишь еда. А мы состоим из фильмов, которые смотрим, книг, которые читаем, одежды, которую носим, и всё в таком духе. Поэтому, если хочешь, я бы мог тебе посоветовать кое-какие книги, которые тебе точно бы понравились. Потому что, мне кажется, курс, который мы проходим, слишком простой для тебя. Тебе ведь часто бывает скучно на занятиях?       — Всегда, — искренне ответил Лев. — Это всё как-то слишком просто. То есть, я не имею в виду, что ваши уроки скучные, но…        — Не суетись ты, я сам знаю, что мои уроки для тебя слишком скучные, поэтому и решил поговорить.       — Да?       — У тебя по всем предметам хорошие оценки, я посмотрел в журнале. Но не похоже, чтобы ты сильно старался.       — Это потому что есть вещи, которые мне нравятся гораздо больше, чем-то, что мы проходим. Я люблю древнегреческие мифы.       — Ну, дорогой, это сложно было не заметить. Но что-нибудь ещё ты любишь?       Лев пожал плечами и взял ещё один кусок пиццы. Пепелов задумчиво жевал и смотрел куда-то вдаль, хотя за спиной Льва была стена, поэтому мальчик решил взять разговор на себя, ведь из-за молчания он чувствовал себя неуютно.       — А почему вы спросили у меня про жизнь? И что жизнь такое, по-вашему?       Пепелов улыбнулся, проглотил кусочек пиццы, а потом сказал своим тихим вдумчивым голосом:       — Жизнь — это разница между куском маргариты и четыре сезона. Дело только в начинке. А спросил я про это только из-за того, что мне кажется, ты мыслишь на уровне взрослого зрелого человека.       — Спасибо, — сказал Лев, потому что не представлял, что ещё можно ответить на такое заявление.        — Почему ты ходишь в обычную школу? Ты мог бы учиться в какой-нибудь престижной гимназии, твой отец мог бы позволить себе гораздо лучшее образование для сына.       — Но он хотел, чтобы мы все учились в обычной школе. И я никогда не спрашивал, почему, ведь мне здесь нравится. Здесь все мои друзья, хотя на занятиях, конечно, мне действительно скучно. Так что если вы хотите дать мне почитать что-то лучше, чем глупые учебники и детские сказки, то я буду рад. Мне, правда, ужасно скучно.       — По поводу этого не переживай. Я завтра принесу тебе несколько книг, так что зайди ко мне в кабинет, когда сможешь.       Лев кивнул.       — У тебя талант писать, Лев. Ты ведь собираешься продолжать, да?       — Наверное, — уклончиво ответил мальчик, продолжая уплетать пиццу.       — Послушай, тот, кто делает шаг, но не стремится уйти далеко, просто стоит на месте и месит землю, превращая её в грязь. Тебе нужно подумать о том, что будет дальше.       — А что будет дальше? — Льву начинал надоедать этот разговор. — Будет то, что есть, и есть то, что будет. Всё просто.       — А твои родители? Что они говорят по поводу того, что ты пишешь?        — Они не читают, — просто ответил Лев.       Евгений Пепелов приложил руку к подбородку и задумчиво посмотрел на мальчика. До этого он видел во Льве сына Александра Берга и списывал образованность ребёнка на то, что мальчик, вероятнее всего, до этого был в каком-нибудь детском саду для детей из богатых семей, где особое внимание уделяется умственному развитию. Но ведь такие дети никогда не поступают потом в обычные школы.       И теперь Пепелову хотелось стать покровителем для Льва. Будучи в большинстве своём неказистым существом, человек старается окружить себя красотой. Никто ведь не видел лисицу в драгоценных камнях и пантеру среди мраморных статуй и фарфоровых ваз. А вот людей видели. Поэтому, осознавая свою ограниченность, Евгению хотелось, чтобы рядом было что-то прекрасное. И Лев подходил на эту роль.       Пепелов давно уже ненавидел свою жизнь. По его мнению, мир был полон дерьма и грязи, но искусство и светлые человеческие отношения сильнее давили на чашу весов. И на этой чаше весов стоял теперь Лев Берг. И он весел больше, чем всё то, за что мужчина ненавидел свою жизнь и мир в целом.       — Собираешься ли ты продолжить писать? — снова спросил Пепелов и внимательно посмотрел на Льва. — Я жду точный ответ.       Мальчик хотел ответить, что собирается продолжить, но что-то ему мешало. И он никак не мог понять, что именно это было, потому что не знал ещё, что есть среди людей те, кому невероятно сложно даётся сделать выбор. Они либо перекладывают ответственность за свой выбор на кого-то другого, либо вовсе отказываются его принимать и живут тем, что всячески помогают тому, кто точно знает, чего хочет от жизни.       — Я… я не так уж и хорош, — тихо сказал Лев, понимая, что на самом деле он так не считает и просто старается увернуться от ответа.       Пепелов закатил глаза, и Лев этому удивился, потому что при нём взрослые никогда не вели себя так открыто.       — Ты это брось, ладно? Когда будет казаться, что недостаточно хорош, вспоминай, что быть хорошим — это безразмерная величина. Ты просто хорош. Никаких «недостаточно» и никаких «слишком». И я, как взрослый человек, поведавший многое, могу тебе сказать, что ты очень способный. И я хотел бы посмотреть на то, что будет с тобой дальше. Потому что уверен, что у тебя будет светлое и радостное будущее.       Лев улыбался, хотя ему очень хотелось перестать и принять серьёзный вид. Но он не мог. Ему стало ясно, что у него монополия на любовь этого человека. И мальчик был счастлив. Хотя он никогда не был по-настоящему одинок, но ему всегда недоставало внимания. И теперь стало ясно, что есть кто-то, кто будет уделять ему столько внимания, сколько он этого заслуживает.       Это не было похоже на то внимание, которое он получал от Александры, Адриана или Камилы. Это было что-то совершенно другое. Не похоже не на семью, не на любовь, не на дружбу. Похоже на смесь из всего этого. Лев не знал, каким словом можно было назвать Евгения Борисовича. Всё, что приходило на ум, — это «ближе, чем душа». И он понимал, что это всё очень странно, но ничуть не волновался по этому поводу.       — Я буду писать, — сказал Лев. — Но мне кажется, что пока есть что-то, чего я всё-таки хочу больше. Хочу узнать этот мир так хорошо, как это только возможно. Вдруг это всё вроде поездки за границу, и на другом берегу Стикса нас будут спрашивать: «Как съездил? Что интересного увидел?» Так что если уж я чего-то и хочу, так это того, чтобы узнать мир.       — Это хорошо, — понимающе кивнул Пепелов. — Чем больше узнаёшь о мире, тем сильнее меняешься и…       — Неправда, — Лев покачал головой, — люди не меняются, они просто обрастают опытом и новыми знаниями.        — Но ещё от них отшелушивается всё старое и ненужное. А это и есть перемены.       Лев даже наклонил голову, стараясь лучше понять и принять то, что услышал. Он сразу же поверил в эти слова, но ему всё же сложно было принять тот факт, что через двадцать лет человек, которым он является здесь и сейчас, будет погребён под жизненным опытом, ошибками, вызовами, трудностями и новыми друзьями. И на этой насыпи будет стоять другой, чужой ему пока ещё человек. И этим человеком будет он сам. Парадоксально и удивительно.       И Льву совсем не хотелось меняться, потому что стать кем-то другим значило бы повзрослеть. А взросление слишком похоже на конец света, чтобы его любить. Хотя есть ведь чудаки, которые считают дни до конца света. Вот Адриан, например, хочет как можно скорее стать взрослым и самостоятельным. И Лев этого не понимал.       — А это всё очень умно, — сказал Лев, доедая последний кусок. — И вы тоже очень умный.       — Как и ты.       Они улыбнулись друг другу, а потом заговорили о вещах более приземлённых, чем перемены в жизнях людей. Они говорил о том, что класс поэзии и искусства теперь учится порознь, о том, как складываются у Льва отношения с Лерой, что происходит с Камилой, и других вещах, о которых Лев никогда не поговорил бы со своими родителями.        И вечером того же дня, лёжа под одеялом и чувствуя спокойствие и тепло, мальчик вспоминал разговор с учителем и не мог перестать улыбаться. Очень странно, но ему вдруг показалась, что пицца, которую они ели, была самой вкусной в его жизни. Очень странно, но он вдруг решил, что отныне пицца станет его любимой едой. Всё было очень и очень странно, но перестать улыбаться Лев просто не мог. Лев был счастлив от того, что теперь точно знал, для кого он будет писать все свои следующий рассказы.