Уже вчера и ещё сегодня

      «То, что ценно для меня, чаще всего не имеет никакой ценности для окружающих. То, что важно для большинства, меня чаще всего не интересует. С таким взглядом на вещи очень сложно писать: никому твои мысли не интересны, все хотят прочесть о себе», — вот что однажды сказал Лев учителю класса поэзии.       После этого у них был долгий разговор. Лев давно перестал ходить на занятия к Евгению Борисовичу, но официально не убирал своё имя из списка его учеников. И Пепелов пытался понять, что происходит с мальчиком, что значит его удручённый вид, но не мог, сколько не силился.       — Ты талантлив, — сказал мужчина фразу, которую Лев теперь слышал едва ли не каждый день от разных людей. — Даже если бы ты был хуже, чем ты есть, я бы повторял это снова и снова. Ты красивый, важный и стоящий, потому что тебе довелось родиться человеком, и ты легко можешь всё это потерять. С трудом же ты сможешь обрести более значимый благодетели. Обычно быть стоящим, важным и красивым достаточно. Но не для тебя.       — Мне не нужны никакие благодетели. Мне ничего не нужно. Если я уже хорош, то это только очередной стимул, чтобы ничего не делать.       — Да что с тобой такое? Ты ведь сам на себя не похож последнее время!       — Взрослею? — хмыкнул Лев.       Раньше он не мог позволить себе говорить с учителем таким тоном, но, чем больше от него ожидали, тем сильнее ему хотелось не оправдывать ожиданий. И если с другими взрослыми Лев ещё удерживал почтительную дистанцию, то с Пепеловым мальчик вёл себя так, как считал нужным.       — Я верну завтра все книги, которые вы дали мне почитать, — хмуро сказал Лев, глядя мимо учителя. — Я ещё, правда, не совсем закончил и некоторые места мне не понятны, но раз я больше не хочу быть в классе поэзии…       Пепелов отвернулся к окну, постоял так недолго, заложив руки за спину, а потом обернулся к мальчику:       — Оставь книги себе, а вернёшь, когда дочитаешь. Что касается мест, которые ты не понимаешь, я готов разъяснить их тебе в любой момент.       — Но я же ухожу из класса, — напомнил Лев хмуро.       — И? Ты в любом случае задержался бы в нём лишь ещё на парочку лет, потому что со старшеклассниками я не работаю. И если ты думаешь, что я присматриваю за тобой только из-за уроков поэзии, то ты ещё многого не понимаешь.       — А я никогда и не говорил, что понимаю многое, — задиристо бросил Лев и пошёл к двери, но, взявшись за ручку, он сказал тихо, но так, чтобы быть услышанным: — Я зайду завтра во время обеда, объясните мне кое-что у Тургенева.       — Конечно.       Лев вышел из кабинета, закрыл за собой дверь и улыбнулся. Это был маленький бунт. Ему хотелось что-то изменить, и он начал с того, что ему было дорого больше всего.       — Ну что? — спросил поджидавший его Адриан.       — Я ушёл.       — Ты говоришь, что я странный, но ты сам тот ещё чудак. Зачем весь этот спектакль, если ты всё равно будешь писать?       Лев повёл плечами.       — Ой, можешь пожимать плечами кому-угодно, но только не мне. Лучше отвечай.       — Я всего лишь хотел посмотреть на реакцию. И, конечно, я всё равно буду писать. Но для себя. Писать для конкурсов слишком глупо. Зачем это делать, если тебе заранее говорят, про что и как надо писать?       — Опять ты о своём…        — А вот я глаза не закатываю, когда ты заговариваешь о своих фотографиях. Кстати, — Лев присмотрелся к другу, — почему ты давно о них не заговариваешь? Ты же не перестал фотографировать?       — Не то, чтобы перестал. Но пока что я ничего такого не делаю.       — Почему?       — Не хочется. Я знаю, что потом вернусь к фотоаппарату, но пока что не хочется. Разве у тебя такого не бывает, когда ты пишешь?       — Нет, — уверенно ответил Лев. — Я это слишком люблю. И не смотри на меня так скептически. Это что-то такое же монолитное и крепкое, как твоя мечта про ещё одну революцию.       Адриан опустил голову, и белая чёлка прикрыла его глаза. Лев обратил на это внимание, но решил не о чём не спрашивать. Он давно уже догадывался, да, он догадывался, что они с другом поменялись местами. Адриану больше не казалось, что он на самом деле хочет устроить в будущем какой-нибудь кардинальный переворот. Зато вот Лев абсолютно точно решил для себя, что будет писать и перевернёт ещё многое.        Всё свое свободное время, которого у Льва было предостаточно, мальчик думал о Лексе. Он выдумал Лекса почти год назад для конкурса, в котором потом выиграл. Это было началом. И с тех пор Лев хотел писать только о Лексе, а образ маленького греческого мальчика менялся в мечтах Льва так же стремительно, как менялся и сам Лев.       Однажды, когда в школе дали задание по сравнению населения стран, входящих в Картель Независимых Государств, Лев, глядя на огромные невероятные цифры, впервые осознал, как много в мире людей. И тогда он подумал: «Если в мире так много людей и с каждым годом их становится только больше, то может оказаться, что выдуманный кем-либо персонаж имел, имеет или будет иметь реального прототипа». И от этого его привязанность к тому, что он выдумал, стала ещё больнее. Он снова и снова садился писать рассказы, ничем между собой не связанные, кроме главного действующего лица.       И Лев был счастлив, когда ему было что написать о Лексе, но иногда случалось то, про что он иногда разговаривал с Адрианом. Вдохновение и желание что-либо делать исчезало. И тогда Лев не говорил больше уверенного «нет» на вопрос о том, всегда ли ему хочется писать. Дети мало знают о творчестве, не смотря не свою непредвзятость и открытость, потому что они ещё дети. Ведь, например, мы не можем требовать от детей, чтобы они знали, что такое любовь. Будучи маленьким, невозможно объять большие понятия, можно охватить лишь какую-то их часть.       А ведь творчество удивительно напоминает любовь: когда всё идёт гладко, кажется, что за спиной вырастают крылья, но вот ты сидишь напротив пустого холста или страницы, и лицо любимого больше не улыбается, сердце в груди гниёт, а мир медленно окрашивается в серый цвет.       Ни смотря на то, что Лев ушёл из класса поэзии, он продолжал часто видеться с Пепеловым. То покровительство, которое мальчик не получал от отца, он пытался получить от учителя.       В день своего рождения Лев получил в подарок от Пепелова ту самую книгу о мифах Древней Греции, которая когда-то привлекла его внимание в книжном магазине. Лев потом долго пытался заставить Адриана признаться в том, что это он подсказал идею с подарком учителю, ведь только Адриан знал, как сильно та книга запала в душу Льва. После долгих расспросов мальчик понял, что его друг здесь ни при чём, и учитель сам выбрал для него ту самую книгу.       Между первыми страницами была вложена открытка, в которой, как принято, были пожелания здоровья, верных друзей, успехов в учёбе и счастья. Внизу, под основным текстом, была следующая приписка: «Ищи моменты и не упускай мгновения. Я не хочу, чтобы для тебя момент настал мгновение назад».       Эта открытка стала для Льва закладкой, кочующей из книги в книгу. И всякий раз, когда закладка попадалась ему на глаза, он читал на ней именно последнюю фразу и улыбался невольно.       Весенние дни сменились летними, пришла пора каникул. Однажды, когда Адриан приехал в гости ко Льву, и они целый день провели вместе, гуляя на улице, им пришла в голову гениальная, на их взгляд, идея. Мальчики решили построить домик на дереве в берёзовой роще. Среди берёз как раз рос дуб, на который легко можно было взобраться и, исходя из этого, дети решили, что и построить на нём домик будет просто.       Когда Виктор сообразил, что его брат пропадает подолгу, потому что занят со своим другом чем-то весёлым, то увязался за ними. И уже скоро домик на дереве строили не только Лев с Адрианом, но и Виктор с Александрой.       Виктор и Лев сидели на прибитых к дереву досках и, работая молотками, строили стену. Александра, которая боялась залазить на дерево, сидела на земле и беззаботно болтала с Адрианом, к которому сильно привязалась с первого дня их знакомства.       — Эй! — Лев лёг на живот и свесил голову и руки вниз. — Можете подать гвозди?       — Да! — крикнул в ответ Адриан.       Адриан даже не успел встать с земли, на которой сидел до этого, когда Александра уже бодро вскочила на ноги и подбежала к кустам, в которых они хранили ящик со всем, что могло бы пригодиться в процессе стройки. Она, ожидая похвалы, принесла коробку с гвоздями Адриану. Но, взяв коробку в руки, мальчик нахмурился. Открыв её, он задрал голову вверх и крикнул:       — Тут восемь гвоздей! Вам хватит?       — Нет! — крикнул Виктор.       — Возьмите дома ещё! — Лев снова свесил голову вниз и посмотрел на Адриана. — Сбегаешь домой за гвоздями, да?       — А где они?       — В кладовке, Александра покажет!       — Хорошо! — крикнул Адриан, а потом улыбнулся Александре. — Ну что? Пойдём?       Она довольно кивнула. Ей нравилось проводить время с Адрианом, а время, которое они проводили только вдвоём, было для неё вдвойне приятным. Виктор иногда шутил о том, что она влюбилась в друга Льва, поэтому рядом с братьями ей было как-то неловко уделять Адриану слишком много внимания, хотя ей очень этого и хотелось.       И вот они остались наедине, если, конечно, не считать Айса, который бежал перед ними, время от времени останавливаясь, чтобы убедиться, что дети идут за ним.       — Н-надо было спросить про Жирку, — задумчиво сказала девочка, — н-но, наверное, тебя она не тронет, т-так что кладовку открывать будешь т-ты.       У Александры был серьёзный вид, поэтому Адриан сдержал улыбку и с серьёзным видом спросил:       — Какую ещё Жирку?       — Она живёт в кладовке.       — А почему Жирка? И что она делает? Ест?       — Я н-не знаю, ч-что она делает. Н-но она страшная. Помню, как она пыталась вырваться н-наружу, но кладовка была на к-крючке. И потом Лев сказал, чтобы я н-не открывала кладовку.       — А как эта Жирка выглядит? — продолжал сдерживать улыбку и задавать уточняющие вопросы Адриан.        — Как к-кусок мяса! Или с-сала! Белая и с прожилками! К-когда она хотела выбраться из каморки, т-то через щель можно было её увидеть!       Адриану очень хотелось посмеяться, но он напускал на себя серьёзный и спокойный вид. Он не хотел хоть как-нибудь задеть сестрёнку лучшего друга, поэтому с Александрой вёл себя так хорошо, что сам удивлялся, откуда у него столько чуткости и внимания.        Им не потребовалась много времени, чтобы найти коробку с гвоздями и вернуться назад. Каморка оказалась обычным большим чуланом, полным всяких безумно интересных вещей, вроде свечей, спичек, верёвок и всего того, без чего не обойтись даже в таком хорошо обслуживаемом доме, как у Бергов.       Когда Адриан залез на дерево, чтобы отдать коробку с гвоздями, он спросил у Льва так, чтобы Александра не могла услышать:       — Ты выдумал ей историю про Жирку в кладовке? Она теперь к кладовке даже подойти боится, так что мне самому пришлось всё искать, и так было неловко, когда я шарю в вашей кладовке, и входит кто-то из прислуги, и…       — Персонала, — поправил его Лев, а потом, посмотрев вверх, задумчиво сказал: — Не припоминаю, чтобы я что-то такое ей рассказывал. Надо будет поговорить с Александрой об этом.       — Ну и прекрасно, — Адриан хлопнул его по плечу, — мы с Белкой захватили кое-что из её припасов, так что спускайтесь и перекусим.       — Отлично! — Виктор тут же бросил молоток и живо спустился вниз.       Дети устроились прямо на земле, они ели шоколадное печенье, которое Александра достала из своего рюкзачка в виде собачки, и пытались кое в чём разобраться.        — Но я никогда не говорил тебе ничего про Жирку!       — Н-нет! Говорил!       — Ты это сама выдумала!       — Я не выдумала! Это всё было на самом деле.       — А что, если тебе это приснилось? Иногда сны бывают такими яркими, что кажется, будто они были на самом деле.       Адриан предложил вполне здравую идею, и Лев быстро её поддержал.       — Точно! Когда после бессонницы тебе снились кошмары, ведь было же такое, что ты думала, будто это всё на самом деле случалось!       — М-может быть. Н-но это было так похоже на правду!       И пока все увлечённо обсуждали, была Жирка сном Александры или выдумкой Льва, которую он позабыл, Виктор протягивал Айсу печенье, а потом, когда пёс открывал рот и тянулся вперёд, резко убирал руку. Адриан, уверенно доказывал, что Александре приснился слишком реалистичный сон, он даже как будто и не смотрел в сторону Виктора. Но когда тот снова протянул собаке печенье, чтобы опять резко убрать от открытой пасти руку, Адриан быстро выхватил печенье и тут же отдал его Айсу. Он даже не замолчал, он продолжал говорить Александре, что ей нечего бояться, а Виктор смотрел зло на Адриана, который совсем не обращал на это внимания.       В середине лета, когда домик на дереве давно уже был построен, Адриан почти каждый день проводил в гостях у Льва. И иногда он проводил больше времени с Виктором или даже с Александрой, чем с самим Львом. Лев мог читать весь день какую-нибудь книгу, пока Адриан, Александра и Виктор выдумывали себе какие-нибудь игры.       В один из таких дней, когда Лев был слишком увлечён книгой, Адриан и Виктор жгли увеличительным стеклом муравьёв в саду. Их не было видно за бурно растущими георгинами, пионами и волжанкой, они сидели, склонившись друг к другу лбами, покрытые солнечными пятнами, разрезающими тень от цветов и листьев.       В то же время Александра, потерявшая Адриана с Виктором и проигнорированная Львом, решила заняться садом, который посадили специально для неё. Она взяла яркую лейку, наполнила её водой и стала поливать все цветы и кустарники. Не заметив брата, сидящего под волжанкой, Александра полила его струёй ледяной воды.       Виктор резко дёрнулся вперёд и врезался лицом в лицо Адриана, а тот потерял равновесия и упал спиной назад.       — Ой! — Александра выронила лейку. — Адриан, ты как?       — Ты меня водой облила, вообще-то! — гневно крикнул сестре Виктор.       Девочка опешила, а потом, заметив в руке брата увеличительное стекло, упёрлась руками в бока и сказала осуждающе:       — Т-ты снова жёг муравьёв? Они живые! Им т-тоже больно! Т-тебе должно быть стыдно и… Адриан?        Адриан всё ещё сидел на земле. Он прижимал ладонь ко рту, а Виктор намерено не обращал на это внимание. Только вот Александра никак не могла не обратить на это внимания.       — Адриан, ч-что с т-тобой?       Мальчик убрал ото рта руку, посмотрел на неё, а потом выплюнул на ладонь зуб. Они с Виктором обменялись взглядами, а потом одновременно засмеялись. Но Александра в момент, когда они рассмеялись, заплакала.       — Эй, — мягко сказал Адриан, не обращая внимания на вкус крови во рту, — просто выпал зуб, ничего страшного, успокойся.        — Я н-не из-за зуба, — сквозь слёзы ответила ему девочка.       — А из-за чего?       — Вы ударились ртами! Это был поцелуй!       И она заплакала ещё сильнее, потому что, если в начале лета ей нравилось только играть с Адрианом, то теперь ей уже нравился сам Адриан.       — Нет! Нет! — Виктор замахал руками, и его лицо покраснело так же стремительно, как оно краснело у Льва. — Даже не думай так сказать кому-нибудь! Всё было не так! Адриан, скажи ей, она меня совсем не слушает!       Но Адриан слишком сильно смеялся, чтобы выдавить из себя хоть слово. Он смеялся так громко, что даже не услышал, как к ним подошёл Лев. Слова Льва он тоже расслышал не сразу.        — Что я пропустил?       — Мы с Адрианом стукнулись лбами, когда Александра полила на меня водой, — ответил скороговоркой всё ещё краснеющий Виктор.       Александра, утершая слёзы, собиралась было высказывать свою версию событий, но её опередил Адриан.       — Да, он в меня врезался, и у меня выпал зуб!       — Что? У тебя ещё не все молочные зубы выпали?       — Наверное, — глядя на ладонь, сказал Адриан, — этот был последним.       — Слушай! — Лев вдруг оживился. — Отдай его мне!       Все посмотрели на Льва удивлённо, а тот, сообразив, что без объяснений его предложение прозвучало странно, покачал головой и сказал с улыбкой:       — Не переживай, я не собираюсь хранить его на память о тебе долгие-долгие годы. Но я могу сказать маме за ужином, что у меня выпал зуб, и положить его под подушку. И тогда она его заберёт, а утром оставит там немного денег, которые завтра потратим все вместе. Ну что?        — Отлично!       — Да, забирай, — Адриан, не раздумывая, отдал свой последний молочный зуб Льву.       — Это т-ты хорошо придумал, — согласилась со всеми маленькая Александра, — но разве это делает мама, а не Зубная Мышка?       Лев улыбнулся наивности сестре и беззаботно сказал:       — Конечно, это делает Зубная Мышка, Белка. Но у меня ведь уже выпали все молочные зубы, поэтому она не придёт, ведь это всё-таки зуб Адриана. Так что вместо неё придёт мама. Маму провести проще, чем Мышку.       — Значит, Зубная Мышка точно есть?       — Именно.       — Честно?       — Честно.       — Я тут подумал, — Виктор оттянул мокрую майку, прилипшую к телу, — сегодня так жарко, и Александра подала просто прекрасную идею. Давайте устроим водную войнушку?       — А у вас есть водяные пистолеты?        — Ещё спрашиваешь! — Лев дружелюбно толкнул в бок Адриана. — У нас есть целый арсенал водяных пистолетов! Итак, Я и Белка против вас двоих! Спорим, мы вас сразу же уделаем!       — Ура! Ура! Мы будем играть! — Александра радостно стала бегать кругами и, гулявший где-то неподалёку до этого Айс принялся бегать за ней. — Лев, Айс будет в нашей к-команде, хорошо?!       — Хорошо!       Тот день был счастливым и беззаботным, тот день стал днём, которые мы запоминаем и с которыми, пройдя сквозь годы, отождествляем своё детство. Когда тёплая душная ночь вступила в свои права, Лев уже был в постели. Под его подушкой лежал зуб Адриана, про который он соврал матери за ужином. Лев уснул легко и быстро, утомлённый весёлым днём, полным радости и смеха.       Но на следующее утро, когда Лев первым же делом засунул руку под подушку и нащупал купюру, его настроение мгновенно испортилось. «Может быть, моя мама всё-таки должна была знать о том, что мой последний молочный зуб выпал уже давно? — подумал мальчик, снова опустив голову на подушку и накрывшись одеялом. — Разве мать не должна знать таких вещей о своём ребёнке?»       Но очень быстро мальчик отбросил такие мысли. Он решил для себя так: его мать обо всём прекрасно знает, она знает даже о том, что он соврал, но из любви к нему, она решила не наказывать его за эту маленькую ложь, а подыграть. И он поверил в это, потому что ему очень не хотелось принимать то, о чём он стал догадываться. Он видел, что ни Александра, ни Виктор ни на секунду не задумываются о том, насколько сильно их любят родители. Но вот Лев…       Лев иногда ловил себя на мыслях о том, что отцу работа во много раз важнее семьи. Он иногда ловил себя на мысли, что его мать слишком холодно реагирует на разбитые колени сыновей и капризы дочери. Иногда Льву казалось, что что-то не так, но ему не хотелось заговаривать об этом с Виктором или Александрой, чтобы не нарушать их спокойствия. Может быть, это они правы в своей наивной уверенности в родительской любви, а ошибается именно он. Может быть.       В последние дни лета Виктор сильно поругался с Александрой и назвал её уродиной. Лев, хотя и был рядом, даже не обращал внимания на разворачивающуюся перед ним ссору. Но когда он услышал это слово и последовавший за ним плач сестры, ему тотчас стало стыдно за то, что он не сделал чего-нибудь раньше. А сейчас, когда она уже плакала, делать что-либо было слишком поздно, но не среагировать мальчик не мог.       Лев вскочил с дивана, на котором лежал, мгновенно оказался перед братом и, схватив того за запястья, потащил за собой вон из комнаты.       — Отпусти! — Виктор пытался вырваться, но у него не получалась. — Отпусти!       Лев молча приволок брата в их комнату, толкнул его внутрь, вошёл сам и закрыл за собой дверь. Виктор от толчка Льва упал на пол и теперь смотрел на старшего брата снизу вверх глазами полными ненависти.       — Да что с тобой не так?!       — Что с тобой не так? — Лев сказал это мощным, но незнакомым ему тоном, его голос даже показался ему чужим. — Это из-за тебя, скотина, Александра изуродована! Боже, да она тебя будет ненавидеть, когда подрастёт, ты это понимаешь? Как и все! Все будут тебя ненавидеть, если только не ненавидят уже! Почему вместо нормального брата, мой брат — это ты? Тупое и бесполезное чмо. Все тебя ненавидят.        Лев развернулся, чтобы выйти из комнаты, но не сделал ни шага.       — Лучше бы тебя не было, — процедил он сквозь зубы. — Всем было бы только лучше от этого, все бы сейчас были счастливы.       И после этих слов Лев вышел из комнаты, плотно закрыв за собой дверь. Он пошёл в зал к сестрёнке, которая продолжала плакать, а Виктор сидел на полу бледный и сдерживал слёзы, наворачивающиеся ему на глаза. Это было слишком больно, и это было впервые. Они поругались с Александрой из-за какой-то чепухи, из-за сломанной приставки, а всё закончилось так. Наказание не соответствовало преступлению.       Никогда раньше Виктор не видел Льва таким разъярённым. Лев всегда казался ему спокойным, медлительным и даже скучным. Откуда только в нём столько ярости? Или это не ярость, а ненависть? Как с этим разобраться?       Виктор позволил слезам упасть на пол, но быстро вытер пятна, оставленные ими, рукавом. Нет, он этого не потерпит! Никто не смеет с ним так разговаривать, даже если он и был виноват. И он никогда не простит Льва, как бы сильно тот потом это прощение у него не вымаливал.       Александра больше не плакала. Александра слушала, как Лев ярко описывал ей экспедицию, куда они однажды обязательно отправятся. Он говорил ей о горах и морях, о дорогах, лежащих через леса и бескрайнее поля, он говорил о приключениях и новых друзьях, он выдумывал для неё то, что смогло бы отвлечь. И у него это хорошо получалось.       Когда Лев решился вернуться в комнату, то он застал Виктора, собирающего свои вещи.       — И что это ещё такое?       Виктор посмотрел на брата глазами полными холода и презрения. Он ничего не ответил, только высокомерно хмыкнул и отвернулся.       — Задел твои нежные чувства? Не можешь больше рядом со мной находиться?       Лев сел к себе на кровать и, ухмыляясь, стал наблюдать за братом, время от времени делая безответные попытки завести диалог.       — Так куда это ты собрался? — всё ещё ухмыляясь, спросил Лев. — Хочешь, подам тебе идею? Сбеги из дома. Никто и не заметит, а одной большой проблемой станет меньше.       Ему было приятно. Ему нравилось. Лев всегда старался быть отзывчивым и заботливым старшим братом, а оказалось, что вкус вражды сладок. Тем более Виктор не заслуживал того, чтобы о нём заботились.       За ужином братья не разговаривали, а Александра, перед которой Виктор извинился, даже не думала о том, чтобы нажаловаться маме. Но Василина смотрела на сыновей особенно холодно. В её обычной холодности было изящное безразличие, но в этот раз, её глаза казались осуждающими, заинтересованными и выжидающими. В конце концов, она заговорила сама:       — Виктор, мне сегодня сказали, что ты перенёс свои вещи в одну из гостевых комнат.       — Да, мама.       — Что-то случилось?       Виктор закусил губу и опустил взгляд. Он не решался сказать что-либо, но и смотреть в глаза матери было для него слишком тяжело.       — Лев? — спросила Василина Берг. — Может быть, ты объяснишь?       — Да, — Лев посмотрел ей прямо в глаза, опершись на высокую спинку стула. — Ты же знаешь, что я много читаю. И иногда я зачитываюсь до ночи, а Виктору мешает свет. И я предложил ему переселиться в другую комнату.       — Для начала следовало бы спросить об этом у меня.       — Прости, — сказал Лев безо всякого сожаления, — но у нас всё равно слишком много пустующих комнат. Я не хочу тревожить Виктора. Ему нужно высыпаться, он ведь ещё растёт.       Лев выдержал испытание взглядом матери, не покраснев и не дрогнув, поэтому, поправив локон, выпавший из причёски, женщина сказала спокойно и важно:       — Хорошо, Виктор, я скажу, чтобы вещи, которые слишком тяжёлые для тебя, перенесли в твою комнату. Если есть какие-то просьбы, то обращайся к Ивану, он поможет или распорядиться, чтобы помогли.       — Хорошо, мам, — робко ответил Виктор, — спасибо.       Так Лев остался один в большой и просторной комнате. Первое время он ждал, что Виктор перестанет злиться и вернётся назад, но этого не происходило, и постепенно следы того, что братья делили одну комнату на двоих, растаяли. Вещи Виктора были полностью перенесены в его новую комнату. Когда собирались вынести кровать Виктора, Лев настоял, чтобы она осталась в его комнате, ведь Виктору есть на чём спать, потому что тот выбрал себе просторную гостевую с широкой двуспальной кроватью. А кровать Виктора, оставшаяся пустовать в комнате Льва, уже имела своё назначение. Лев решил, что, когда в следующий раз Адриан останется у него на ночь, то он будет спать рядом с ним, на соседней кровати.       И хотя Лев ничего не менял в комнате, не вешал рисунков на стену и не двигал мебель, комната постепенно становилась по-настоящему его комнатой. Она выглядела так же, как раньше, но чувствовалась как будто бы немного иначе. И с каждым прожитым в ней годом она всё больше и больше подходила и соответствовала Льву.       В комнатах художников и поэтов, музыкантов и мечтателей всегда царит особая атмосфера. Эти комнаты сродни родильному дому. Однако в них рождается что-то большее, чем человек, но непременно нечто такое, что, наравне с человеком, может иметь судьбу. Так вот комната Льва была именно такой.       В ней он проводил иногда целые дни, сидя за столом и записывая истории для Александры или лёжа в постели и думая о выдуманном им Лексе. Ему не надоедало его хобби, потому что-то, что он делал, он делал не для себя, а для сестры, радость которой делала радостным его самого.       Говорят, что лучшее в мире чувство — это осознание того, что ты нужен. Но, гораздо более вероятно, что дарить кому-то осознание его значимости приятнее во много раз. Правда, Александра не понимала, что она заставляет Льва чувствовать свою значимость, и это было даже не потому, что она была слишком мала. Даже взрослые часто не понимают того, что могло бы сделать их счастливее, если бы только они сумели это понять.       Время шло своим чередом, и всё менялось, хотя казалось неизменным. День шёл за днём, ночь шла за ночью, как это было и будет всегда. Лето прошло, оставив за собой воспоминания, пропахнувшие солёным морским воздухом, травой, оставившей перманентные пятна на одежде, и грозами. Новый школьный год был похож на старый, но, тем ни менее, всё было иначе. Теперь каждое утро вместе с братьями в школу ехала маленькая Александра. Домой они возвращались тоже все вместе: Виктора забирали с тренировки по карате, Александру — из продлёнки, а за Львом заезжали к дому Адриана.       Первые недели Александра была счастлива и взбудоражена, для неё всё было впервые. И хотя Лев давно уже оставил наивность и впечатлительность первоклашки за спиной, у него тоже всё было как будто впервые. Новые уроки, новые учителя, новые нагрузки. К сожалению, то, что было впервые, не всегда касалось занятий.       Лев и Адриан впервые поругались и впервые испытали сожаление, потому что оба одинаково хорошо понимали, что ссора вспыхнула на пустом месте. Они почти месяц сидели в разных концах класса. Адриан сделался совсем незаметным, а Лев всё своё время стал проводить с другими мальчишками. Но играя с ними в шумные игры, или просто разговаривая о чепухе, он только лишь в очередной раз убеждался в том, что всем им далеко до Адриана. Ему было не о чем с ними искренне поговорить, но он оставался в компании, потому что получал удовольствие от их внимания и явной заинтересованности к своей персоне.       В конце концов, как это бывает чаще всего, первая ссора привела к первому примирению. Однажды, когда Лев вошёл в класс, он увидел за своей партой Адриана.       — Привет, — борясь с самим собой, произнёс Морозов.       — Привет.       Лев сел на своё место и стал доставать тетрадь и учебник, наклонившись над рюкзаком, чтобы Адриан не смог увидеть его улыбки. Они оба чувствовали себя неудобно, но также они оба были счастливы, потому что впервые почти как за месяц поздоровались друг с другом.       — Эй! Это моё место!       Адриан поднял глаза на мальчишку, стоявшего над их партой, а потом растерянно посмотрел на Льва.       — Прости, мы с Адрианом снова будем сидеть вместе, — Лев вежливо улыбнулся. — Ничего страшного? Всё нормально?       — Д-да, всё путём, — мальчишка улыбнулся Льву и пошёл в конец ряда на место, где сидел раньше.       — Спасибо, — выдохнул Адриан и провёл рукой по гладкому столу, — я соскучился по своему месту.       Лев понял. Он был достаточно умён, и он достаточно хорошо знал Адриана Морозова, чтобы понять, что тот соскучился не столько по самому месту, сколько по месту рядом с ним. Тот соскучился по месту рядом со Львом.        — Слушай, — Лев посмотрел другу прямо в глаза, — давай поклянёмся, что больше никогда не будем ссориться!       — Мы и без клятв не будем.       — Это точно…        — Но тебе всё равно хочется, чтобы мы пообещали, что не будем ссориться? — Адриан улыбнулся и, выдохнув, счастливо и легко сказал: — Ты любишь такое. Столько времени даже не разговаривали, а ничего не изменилось.       — Значит, пообещаем?       — Да…       — Отлично! — глаза Льва заблестели, а лицо озарилось светлой улыбкой. — Давай дадим друг другу клятву, что никогда больше не поссоримся ни из-за девочки, ни из-за чего-то гораздо более важного!       — Клянусь.       Адриан не мог перестать улыбаться, потому что всё это казалось ему ребячеством. А, впрочем, чего ещё он ждал ото Льва? Хотя оба они и казались более зрелыми, чем их сверстники, но это проявлялось по-разному. Адриан подрожал в своём поведении взрослым слишком сильно, а Лев, даже не интересующийся в полной мере жизнью старших, казался старше одногодок лишь из-за своей яркой личности и начитанности. Этого было достаточно.        — Нет, такая клятва не годится! — возразил Лев. — Мы можем придумать что-нибудь своё собственное, что-нибудь более интересное.       — Я не понимаю, — признался Адриан с не сходящей с лица улыбкой.       — Поклянись мне, пообещай, но не используй слов! Я верю в слова и люблю их, но для обещания, — Лев запнулся, а потом исправил себя: — для настоящего обещания, этого мало. Слова — это всё, но одних слов мне мало.       Как только Лев закончил говорить, Адриан неожиданно и резко ударил его в живот. Удар был лёгким, но из-за неожиданности Лев дёрнулся так, что упал бы со стула, если бы Адриан за него не ухватился. Бледные руки держались за яркую майку Льва, и мальчики смотрели прямо в глаза друг другу.       — Ты чего? — спросил Лев, растерянно моргая.       — Это будет нашим обещанием, — довольный собой Адриан широко улыбнулся. — Ну, ударь теперь меня. Только легонько, я ведь не сильно бил.        — А! — Лев стукнул Адриана в живот. — Вот это я понимаю! Вот это гораздо интереснее слов!       Адриан улыбался, а Лев смотрел на него и думал, что это слишком ярко. Волосы слишком белые, глаза слишком светлые, кожа такая бледная и улыбка такая сияющая. Слишком ярко. Как будто его друг не из крови и плоти, а из жемчуга и льда. Когда Лев впервые отчётливо это заметил, ему вдруг пришло в голову, что кличка Айс гораздо больше подошла бы Адриану, чем собаке Александры.       В тот день Лев вернулся домой особенно счастливым: он помирился с Адрианом, а по дороге домой нашёл выигрышный лотерейный билет. Из-за того, что настроение у Льва было хорошим, он первым же делом постучал в комнату к Виктору, который остался в тот день дома из-за отравления.       — Ничего себе! Ты выглядишь ещё хуже, чем утром! — простодушно сказал Лев, садясь на стул отсутствующей где-то сиделки брата.       — Я отравился…       — Знаю.       — Нет. Отравился таблетками от отравления.       Лев засмеялся, хотя ему и не хотелось задевать чувств Виктора.       — Прости, — перестал смеяться Лев. — Но тебе так не везёт. А я нашёл сегодня выигрышный лотерейный билет. Хочешь?       — Нет, — Виктор поморщился и положил руки на живот. — Хочу, чтобы мне хотя бы иногда везло так же, как тебе.       — Да мне не так уж и часто везёт.       — Ага, скажи ещё, что неудачник здесь ты.       — Чего?       — Ничего, — Виктор смотрел на него холодно и раздражённо. — Чего пришёл? Если просто так, то уходи. Мне плохо.       — Да я просто поговорить хотел, — Лев тихо встал со стула, — извини.       Виктор отвернулся на бок и простонал. И услышал стон, пропитанный чужой болью, Лев понял, что Виктор прав. Действительно, когда случается что-то плохое, то это чаще всего происходит с Виктором. Но Лев не знал того, насколько сильно обычно виноват его брат в том, что с ним случается.       Лев ушёл в свою комнату и, сделав домашнюю работу на скорую руку, открыл книгу, которую ему дал почитать Пепелов. Хотя Лев больше не присутствовал на занятиях Евгения Борисовича, они продолжали видеться и тот иногда давал Льву разные задания и советы.       Когда в классе Льва было задание написать сочинение, он сдал чистый лист. И Пепелов, каким-то образом узнавший об этом, заговорил с мальчиком, когда тот пришёл вернуть ему книгу.       — В чём дело? — спросил он мягко. — Я бы никогда не поверил, что однажды ты сдашь чистый лист.       Лев, которого сразу испугал вопрос, сообразив, в чём дело, облегчённо вздохнул.       — Я не знал, что писать, а писать ерунду не хотел. Текст, по которому мы должны были написать сочинение, оказался исчерпывающим. Не пересказывать же мне его.       — В таких случаях надо писать о своих чувствах или чувствах автора.       — Да?        — Да, это всяко лучше, чем сдавать пустой лист.       — Секундочку, — Лев задумчиво посмотрел в открытую дверь класса на коридор, где его ждал Адриан, — если про свои мысли я могу ещё написать, то, как я должен понять, что чувствовал и думал автор того, по чём мы пишем сочинение? Что если он не о чём не думал и ничего не чувствовал?       — Так не бывает, — Пепелов усмехнулся и забросил ногу за ногу. — Книга — это поле битвы писателя с собственными чувствами. Всегда.       — Но то, что я пишу, не похоже на поле битвы, — возразил Лев.       Ему нравилось, что в школе есть кто-то взрослый, с кем он может спорить. Он не понимал, почему должен всегда слушать учителей, но, чувствуя что-то бессознательное и коллективное, подчинялся своим чувствам, заставляющим держать рот на замке тогда, когда ему очень хотелось возразить или даже оспорить учителя.       — То, что ты пишешь, не книги вовсе, если начистоту, — ответил Пепелов. — Ты всё-таки ещё слишком молод. Тебе надо не столько учиться грамматике и орфографии, сколько просто жить свою жизнь и набираться опыта. Быть писателем — это обязательно тонуть в горе или счастье. Ты думал обо всех тех книгах с грустным концом, что читал? Прервать свою боль, значит заставить чувствовать её кого-то другого. Если автор плакал, то не удивительно, что и читатель заплачет. Горе, как и счастье, не может исчезнуть в никуда. Скоро ты будешь изучать законы термодинамики по физике и поймёшь, насколько это всё обоснованно. Ничто не появляется из ниоткуда и не уходит в никуда.       Как Льву нравилось, что он может возражать кому-то взрослому, так Пепелову нравилось, что он может говорить с ребёнком, как с равным. Лев понимал его, даже если речь шла о сложных для понимания вещах.       В последнем рассказе, который мальчик показал учителю, были попытки передать то, что в понимание Льва есть жизнь. И Пепелов оценил это, легко догадавшись, что работа написать специально для него. Лев писал, что жизнь — это путь через гору. С самого рождения мы начинаем восхождение на гору, и это одинаково у всех людей. Но вот время для спуска у каждого своё собственное. При этом думать, что закончить свой путь на вершине является лучшим исходом, не следует. Ведь, в конце концов, жизнь — путь через гору, а не восхождение на неё. Из этого вытекает вопрос: почему жизнь — путь, а не восхождение? А ответ очевиден, но за высокими горами его не так-то просто разглядеть. Дело в том, что за одной горой непременно следует другая, но, чтобы подняться на неё, надо для начала спуститься с предыдущей.       Пепелов долго думал над этим после того, как прочёл рассказ Льва. Хотя сам Лев думал, что гораздо больше смысла в заключении, в конце рассказа, когда Лекс говорит незнакомому мужчине, что Сократ мёртв.       «Вопросом, для чего мы живём, задаются только те, кто и не живёт вовсе. Проживая полную жизнь, нет времени задаваться таким вопросом», — говорил в конце рассказа Лекс. На это незнакомец ему отвечал: «Я бы согласился с тем, что ты прав, но ведь Сократ жив и стоит перед тобой, опровергая этим всё тобой сказанное».       — Как дела дома? — привычно спросил Пепелов у Льва, заметив, что мальчик устал говорить о литературе.       — Так себе.       — Опять брат?       — Да, — Лев сжал рукой переносицу, как это делала его мама, когда злилась. — Он всегда портит мне настроение, лучше с ним вообще не начинать говорить.       — Ну чего ты так?        — Я его не выношу, — честно признался Лев. — Знаете, что такое токсикоз? Так вот у меня токсикоз на идиотов.       Пепелов тихо засмеялся, а потом сказал Льву:       — Даже чёрный свет способен рассеять тьму.       — Такой себе совет, если честно.       — Это не совет, — Пепелов вздохнул, а потом сказал: — Ладно, Лев, иди, Адриан уже устал тебя ждать.       — Просто мы договорились зайти к нему.       — Помогаешь ему с уроками?       — Что? Нет! Он сам всё отлично знает!       — А что тогда?       — Скорее он мне помогает, — неловко рассмеялся Лев. — Одному мне делать домашнюю работу совсем не хочется. Это не ваши задания, выполнять которые мне в одно удовольствие.       — Рад, что тебя это занимает. Ну, иди.       — До свидания! — Лев махнул рукой и бодро вышел к ждущему в коридоре Адриану.       — До свидания, — задумчиво ответил Пепелов, глядя ему в след.       Адриан подал Льву его лёгкую крутку, и они вышли из школы. На улице всё было ещё совсем по-летнему: мир был зелёным и синим, а воздух давил своей тяжестью и окутывал теплотой.       По дороге к дому Адриана мальчики зашли в магазин, и Лев купил большую бутылку холодной газировки. И уже скоро они пили по очереди из горла этой бутылки, сидя на полу перед широким телевизором, на экране которого на паузе стояла игра, в которую Адриан не играл с того самого дня, как поругался со Львом.       — Сыграем, когда сделаем какое-нибудь задание, — дал установку Лев. — С чего хочешь начать?       — С сочинения, — Адриан пододвинул к себе свою фиолетовый рюкзак и достал из него тетрадь с ручкой. — Ты поможешь?       — Знаешь, когда мы писали в классе, я же просто сдал чистый лист, так что…       — Ой, ну брось! Я же знаю, что тебе нравится писать! И получается у тебя хорошо!       — Может быть, у тебя тоже? Ты же не пробовал.       — Да, но я и не буду пробовать. Ты когда-нибудь слышал поговорку про то, что синица сломает себе ноги, если попытается идти шагами аиста?       Лев почувствовал, что краснеет и отпил из бутылки холодного напитка. Ему было лестно, что Адриан думает, что он хорош. Но что ему было не понятно, так это то, почему себя он считает синицей.       — Впервые такое слышу, — ответил Лев. — Ты подумай только о пингвинах!       — Пингвинах? Каких ещё пингвинах?       Хотя Адриан и знал Льва лучше, чем кто-либо другой, но ему часто бывало сложно угнаться за ходом мыслей друга.       — Пингвины! — воодушевлённо сказал Лев. — Синица сломает ноги, если пойдёт шагами аиста, но зато у пингвина наверняка отвалятся крылья, если он попытается летать проворно, как синица! А ястреб никогда не сможет плавать так ловко, как плавает пингвин!       — Да понял я, понял, утихомирься. Ты про то, что я хорош в чём-то другом.       — Нет! То есть да, ты многое делаешь лучше меня, но я хотел сказать только то, что вопреки всему, как бы это ни было сложно, но всё-таки ястребы могут плавать, пингвина летать, а синицы делать шаги аистов.       — Ну, — Адриан всё ещё держал тетрадь в руках, — это всё хорошо и интересно. Но меня вот, что волнует: ты поможешь мне или нет?       — Пепелов сегодня сказал, что нужно писать в таких работах, когда идей нет, — Лев взял из рук Адриана тетрадь и ручку. — Но я не буду тебе всё это писать. Сделаю план и запишу несколько тезисов, сойдёт?       — Ещё бы! — Адриан встал с пола. — Я на кухню, возьму себе яблоко. Тебе захватить?       — Нет, спасибо.       Лев ещё не задумывался о том, что будет писать в своём домашнем сочинении, собственно, он и не собирался ничего писать. Конечно, в целом ему нравилось писать, но то, что от него писать требовали, ему не нравилось совершенно. Мальчик с лёгкостью и автоматичностью, с которой решал типовые задания по математике, набрасывал для Адриана план. Но думал он о другом.       Птицы. И даже не ястребы, пингвины и синички, а абстрактные птицы. Разве не странно, что люди сделали ярким образом именно птичьи крылья, а не что-нибудь другое? Никто не романтизировал жабры, чешую, подушечки на лапах или плавники. И это странно. Потому что крылья ничем не лучше плавников. Мы сами решили, что они заслуживают внимания. И Льву очень хотелось, чтобы однажды про крылья и вовсе забыли. Не потому что они плохи, а потому что ему хотелось чего-нибудь нового, ему хотелось перемен.       Адриан вернулся с зелёным яблоком во рту и двумя тарелками, от которых исходил ароматный пар, в руках. Он поставил тарелки на пол, уселся рядом со Львом и взял яблоко в руку.       — Обед!       — Чёрт! Ты бы знал, как мне нравится, что мы едим прямо на полу! Моя мать никогда бы такого не разрешила!       — Так ведь моя тоже, — Адриан сделал несколько маленьких укусов. — Но пока она не знает, мы может делать вообще что угодно.       — Я допишу, а еда пока пусть остынет. Ты ведь тоже пока ешь яблоко, так что всё нормально?       — Лев, да ты можешь есть, пока я не ем. Весь этот этикет, царящий у тебя дома… я бы просто не выжил.       — К этому привыкаешь. Тем более это всё тоже можно нарушать, — Лев протянул другу исписанный лист. — Вот, готово!       — Мг, мг, — Адриан пробежал взглядом по записям Льва, — это круто. А для своей работы у тебя точно остались идеи?       — Ну, конечно, — соврал Лев. — Дома напишу.       — А план?       — План держу в голове, всё в порядке.       — Знаешь, — Адриан посмотрел на зелёное яблоко, покрытое укусами, — это так здорово, что есть что-то, в чём ты настолько хорош. И мне так повезло, что мы дружим.       — Мы уже помирились, можешь не подлизываться.       — Нет! — если бы Адриан был Львом или Виктором, то он непременно бы покраснел. — Я хочу, чтобы ты понимал, как это круто, когда дружишь с кем-то вроде тебя. Посмотри сам! Друзья всех остальных — это обычные люди. А ты…       — Что я?       — Ты талантлив. Ты пишешь.       — Не неси чушь. Сейчас ты просто как последний дурак, — Лев не хотел грубить, но слова вышли слишком твёрдыми и взгляд его был слишком холодным. — Людей искусства, если ты об этом, гораздо больше, чем тебе кажется.       — Да? — взгляд Адриана тоже похолодел, и мальчик был настроен спорить. — Назови кого-нибудь! Камила? Она рисует хорошо, но так же, как она, рисует много других людей. Да и вообще она просто копирует известных художников.       — А известные художники, между прочим, часто вовсе не люди искусства.       — Говори, — Адриан отложил огрызок яблока в сторону. — Я лучше помолчу и послушаю, потому что пока не понимаю.       — Всё ты понимаешь. Танцевать в темноте, петь в одиночестве, писать в стол — вот это искусство. Мы не всегда боремся за то, чтобы о нас знали, но мы даём выход своей природе. И если ты знаешь кого-то только из-за его творчества, то, скорее всего, этому человеку не хватает или денег, или признания. А когда делаешь то, что любишь, то про это окружающие могут даже и не догадываться. Так что не говори больше, что я какой-то особенный.       — Чего это ты такой раздражительный? — вдруг спросил Морозов. — Я думал такие вещи наоборот приятно слышать.       — Не тогда, когда твоего папу знает весь мир. Я и так чувствую себя достаточно особенным, так что мне хочется быть обычным. Уж лучше бы я был как Виктор.       — Что?! — Адриан пододвинулся ко Льву и положил ему руки на плечи. — Я не ослышался? Не может быть! Повтори, повтори!       — Да! Хотел бы я быть как Виктор! Ничего по-настоящему не уметь, всегда лажать и впутываться в неприятности. Никто не сможет тебя использовать, если ты бесполезен.       — Использовать? Ты про это? — Адриан поднял лист с набросанным для него планом.       — Что? Нет, конечно, нет. Я обобщаю.       — Так кто же тебя использует?       — Пока никто, но это временно. Пока от меня, кажется, ничего сверхъестественного даже не требуют, но я тебе обещаю, это только пока. Родители явно захотят, чтобы я занимался политикой или чем-нибудь в этом роде. И когда я ненароком спрашиваю у них об этом, то они говорят, что ничего такого не ждут от меня. Но их глаза… я не понимаю, врут они или нет. Глаза, может, и зеркала души, но не нужно забывать, что шторы и жалюзи существуют.       — Ты накручиваешь.        — Нет, я просто смотрю, как есть. Не хочу заниматься ничем, кроме того, чтобы писать.       — Так в чём проблема? Будет, что будет, но прямо сейчас тебя никто не ограничивает.       Лев улыбнулся, и на душе у него стало светло.       — Мне бы хоть каплю этой способности здраво рассуждать.       Они стали есть остывшую еду и говорить про мечты о будущем. Им было не так много лет, чтобы мечты о будущем огрубели и превратились в планы. Лев взахлёб рассказывал про всё то, о чём бы ему хотелось однажды написать.       — А что, если ты не сможешь стать писателем?       — Если я не смогу взлететь, то небу придётся упасть ко мне. Я найду выход, не переживай за меня. А что насчёт тебя? Я так много болтал, что ты молчал и… уже всё съел?       — Да, ты бы лучше ел, а не говорил. Но со мной всё просто. Я не хочу пока думать о будущем. Мне нравится то, что есть, вот и всё, — сказал Адриан, а потом воскликнул: — О!       — Что?!       — Посмотри в окно! Как красиво!       Небо окрасилось в сиреневый цвет, и лучи заходящего солнца сияли золотом.       — Пойдём на улицу, — предложил Лев, — это надо сфотографировать.       — Точно. Занеси пока тарелки на кухню, а я за фотоаппаратом!       Они, не набрасывая на себя куртки, выбежали в сад. Там было темно, и зелень листьев казалась чёрной, а сквозь неё столбами прорывался бледный медовый свет вечернего солнца. Это было слишком красиво, чтобы в такое время сидеть дома. Ведь всё-таки мир — это музей. И искусство не там, где музей, а музей там, где искусство.       И, как это ни печально, люди никогда не смогут создать что-то более прекрасное, чем-то, что было создано до них и в существовании чего они никакой роли не сыграли. Море, поющее шумом прибегающих и убегающих волн. Звёздные зимние ночи, когда из-за луны так светло, что всё отбрасывает длинные тени. Бескрайние пустыни, дышащие огнём и скрывающие в себе оазисы. Грациозные животные и благородные люди. Нужно быть гением, чтобы создать что-то равное этому. И нужно быть богом, чтобы переплюнуть это.       Адриан фотографировал небо с разных ракурсов, а Лев стоял, прислонившись к дереву и подставив лицо тающему солнечному свету. Ему было хорошо, и он, не осознавая этого, завидовал Адриану, который даже не задумывался о своём будущем и просто любит то, что происходит здесь и сейчас.       — Давай сфотографируемся! — предложил Адриан, поставив фотоаппарат на спинку лавочки, стоящей под окном дома. — Я поставил таймер, быстрей!       Лев подбежал и забросил Адриану на плечо руку, широко улыбнувшись. Адриан тоже улыбнулся и легонько ударил Льва в живот, а тот ударил в ответ Адриана. Они завязали шутливую потасовку, а когда закончили, подошли к фотоаппарату.       — Смотри, — Адриан стал показывать Льву фотографии неба, а потом на экране появились они с Адрианом. — А нам подходят эти фотографии.       — Почему? Они же все неудачные.       — Неправда. Они, может быть, и нечёткие, но зато резкость у них на высоте. Как у нас.       Они пробыли на улице, пока солнце не село за дома, и мир не погрузился в сумерки. Когда Адриан со Львом вернулись в дом и стали делать домашнюю работу, раздался писк, и Лев посмотрел на руку. На электронных часах с широким экраном, которые ему подарил папа на прошлый День Рождения, было сообщение.       — За мной сейчас заедут, тренировка Виктора закончилась чуть раньше обычного, — Лев стал собирать вещи.       — Я думал, он бросил.       — Нет, карате ему нравится.       — Жаль, что мы не успели с домашкой закончить и поиграть в приставку, — Адриан подал Льву его учебники. — Если рано закончишь, то сыграем онлайн, ладно?       — Ага.       Мальчики сидели на крыльце и молча ждали, когда перед домом остановится машина Бергов. До них донеслось глухое шуршание колёс, и Лев встал с места. Он забросил рюкзак за плечо, и, попрощавшись с Адрианом, вышел на улицу и сел в машину.        — Привет! — радостно крикнула ему Александра, сидящая рядом с Виктором. — Ты был у Адриана? Как у него дела?       — А мои дела тебя не интересуют? — улыбнулся Лев, глядя на растерявшуюся сестру.       — Интересуют, — она запнулась, а потом попыталась исправить себя. — У в-вас с Адрианом общие дела, в-вот я и спросила! Как уроки?        — Задали писать глупую скучную работу, но это неважно. Я придумал для тебя историю о том, что тебе точно очень нравится.       — П-про Адриана? — она озадаченно наклонила голову.       — Ты о чём-нибудь кроме него вообще думаешь? — спросил Виктор раздражённо.       — Нет, про другое, — ответил Лев, проигнорировав брата.       — Сладости?        — Тоже не то.       — А ч-что же тогда? — она опустила взгляд на огромный розовый портфель с белыми собачками, и тотчас догадалась: — П-про собак?       — Да! Ты слышала что-нибудь про Цербера или адских гончих?       — Нет! История будет про них?       — Да, про то, как важно ладить с животными. Было бы здорово, если бы адские гончие виляли хвостами и лизали тебе лицо при встрече.       — Расскажи сейчас!       — Может, лучше перед сном?       — Сейчас! Сейчас!       — Ну, хорошо…       — Опять твои сказки, — недовольно процедил сквозь зубы Виктор и демонстративно надел наушники.       Он вёл себя так, не потому что ненавидел брата или сестру. Он любил их. Ведь это именно с ними он счастливо провёл время на море ушедшим летом. Именно их лица он видел изо дня в день, и к ним он шёл, если чувствовал себя одиноко.       Но Александра не спросила у него, как прошёл его день. Она спрашивала это всегда только у Льва. И на тренировках Виктор теперь был единственным, кто не мог выучить элемент, который они проходили. И ему просто было обидно, ведь, когда он был младше, Лев никогда не выдумал для него истории о том, что ему нравилось. А в те годы Лев ему ещё очень нравился.