Уже вчера и ещё сегодня

      «Если бы из ран росли цветы, ты давно стал бы садом», — сказала однажды мама Адаму Мирному, когда тот вернулся домой с очередным разбитым коленом и ладошками, изодранными в кровь. Это фраза навсегда осталась связанной с образом матери для него.       «Солнце не разрушается по ночам, оно просто ненадолго исчезает. То же случается и с каждой вещью, которую ты когда-либо любил», — сказал однажды папа Адаму Мирному, когда тот боялся темноты за окном. Эта фраза навсегда осталась связанной с образом отца для него.       Когда-то родители Адама были чем-то ощутимым, чем-то большим, чем стремительно забывающиеся образы и обрывки фраз, утрачивающие смысл. Когда-то в маминой улыбке можно было греться, а на папиных плечах кататься, заливисто смеясь и радуясь каждой прожитой секунде. Когда-то всё было гораздо проще и гораздо правильнее.       Адам Мирный рос счастливым и беззаботным ребёнком, в его детстве до определённого момента всё было светлым и ярким, совсем как летнее солнце, вернувшееся после сильной грозы. С ним, как и со всеми, приключались мелкие невзгоды, но воспоминания о них не находили места в его голове. Было лишь пару мрачных моментов, которые он запомнил, пожалуй, даже слишком хорошо.       Один из них случился ещё до того, как он пошёл в первый класс. Был март, но Адам запомнил его, как зиму, потому что каждый день с неба валил снег, и он в тот период слепил едва ли не армию снеговиков на заднем дворе.       В тот день была настоящая вьюга, но он запомнился не этим. Он запомнился тем, что к папе пришли его друзья. Это случилось вечером, и Адам уже собирался спать. Папины друзья всегда приходили очень поздно, обычно он даже не видел их, и лишь на утро получал от них подарки через отца. Обычно отец такими утрами выглядел гораздо более усталым, чем обычно.       — Дядя Александр! — Адам выбежал в переднюю и сразу же поёжился от холода.       — Привет, Мелочь!       Адам любил дядю Александра и всегда радовался, когда тот приезжал к ним в гости. Но своего дядю, настоящего кровного дядю, мальчик не понимал и первое время даже боялся.       — Здравствуй, Адам, — Максим Раймон легонько кивнул племяннику.       — Здравствуйте, — сжимая ладонью край майки, робко ответил ему Адам.       — Смотри, что мы тебе привезли! Знаю, что твой папа этого не одобрит, но можешь спрятать под подушку и есть, если захочется. Тогда сны будут сладкими! — Берг протянул мальчику большую упаковку конфет.       — Ура! Сладости! И на ночь! Спасибо! — Адам тотчас обнял Берга, а потом, взяв в руки конфеты и присмотревшись к ним, сказал расстроенно: — Ох, я их уже ел.       — Ну, конечно, ты их уже пробовал. Они ведь самые вкусные из всех! — Берг посмотрел на улыбающегося Дмитрия, наблюдавшего за всем со стороны и не вмешивающегося в происходящее. — Что такое, Мелочь? Неужели ты их не любишь? Ведь они всем детям нравятся.       — Они вкусные! Они очень вкусные, — искренни и как-то возмущённо сказал Адам. — Но я их уже пробовал.       — И что?       — Как что? Я же говорю, что я их пробовал.       Они совершенно не понимали друг друга, а Дмитрий Мирный сдерживал смех и чувствовал себя почти так же беззаботно и счастливо, как чувствовал себя его сын изо дня в день.       — Он не ест конфеты, которые уже пробовал раньше, — Раймон стряхнул со шляпы капельки воды и повесил её на оленьи рога, украшающие деревянную стену. — Я правильно говорю, Адам?       — Да, Лидер, — мальчик неуверенно и смущённо оглянулся на папу, ища в его взгляде поддержки.       Дмитрий улыбнулся сыну, но ничего не сказал. Зато это сделал Раймон:       — Я тебе ведь уже говорил, что можешь называть меня «Дядей Максимом».       — Извините, — мальчик попятился и остановился у ног папы, — хорошо, я понял.       — Так что же? Получается, ты останешься без конфет? Это неправильно! — Александр достал телефон. — Я могу договориться, чтобы тебе привезли чего-нибудь вкусного. Чего хочешь?       — Я хочу…       — Балуй своих детей, а не моего, — Дмитрий положил руки на плечи сыну. — Адам, ты ведь знаешь, что есть сладкое на ночь вредно?       — Да ладно, — махнул рукой Берг. — Не будь таким строгим.       — Нет, папа прав, — сразу же заступился за отца Адам. — У меня зубы испортятся, если я буду есть сладкое на ночь.       — Ну и пускай портятся, — Александр присел и потрепал Адама по голове, — они же всё равно молочные и скоро выпадут! Это нам, старикам, надо переживать о зубах, а в твоём возрасте только конфеты по ночам и грызть!       Адам смотрел в лицо, присевшему перед ним Бергу, и улыбался. Дядя Александр ему всегда очень нравился. Иногда, когда он и папа начинали шутить и старались уложить друг друга своим юмором на лопатки, Адам просто задыхался от смеха. Он любил Александра Берга очень сильно и всегда радовался, когда тот приезжал.       — Адам, ты ведь сказал, что ненадолго, — в дверях прихожей появилась Кира в изящном домашнем халате. — Привет, Александр.       Она обняла легонько, стоявшего ближе к ней Берга, а потом подошла к брату.       — У тебя всё хорошо?       — Конечно. Всегда.       Женщина покачала головой, а потом обняла брата, задержавшись в объятии чуть дольше, чем следовало. Она сказала ему на ухо:       — Надеюсь, ты напьёшься с ними, как следует, и хорошо повеселишься. Выглядишь таким разбитым.       Максим Раймон не ответил, он лишь улыбнулся уголками губ, а глаза его остались таким же мутным зелёным омутом, каким были до этого. Мирная сказала, что мясо готово и ждёт их в духовке, и увела ребёнка, а мужчины прошли на кухню. Помимо пакета с конфетами, они привезли с собой ещё один пакет. Берг поставил на стол две бутылки хеннесси.       — Это у нас для начала, — сказал он и принялся открывать одну из бутылок. — Эй, Док, значит, сладкое малышу на ночь ты запрещаешь, а выпивать перед сном с друзьями — это другое дело?       — Вы мне всегда ставите ультиматумы, — доставая стаканы, ответил Мирный. — Как будто у меня когда-нибудь был выбор.       Он давно привык к тому, что его друзья — вандалы. Если тело и душа человека — это искусство, то все мы не больше, чем общество вандалов. Каждый из нас.       — Не делай из нас извергов, — Берг, закрыв глаза, принюхался к аромату коньяка. — Этим занимаются специально обученные люди и занимаются, между прочим, гораздо лучше тебя. Нет, всё-таки вино для меня всегда будет номером один.       — Ты говоришь это всегда, когда мы собираемся.       — Что? Про извергов?       — Про вино. Всё ещё не понимаю, как вы, придурки, можете решать проблемы Картели.       Мирный достал из духовки огромный покрытый бордовой корочкой кусок мяса и принялся нарезать его на куски. Поставив на стол тарелку с горячей бужениной, Мирный сел за стол. Не дожидаясь приглашения, Берг подцепил кусок мяса вилкой и поднёс его ко рту Мирного. Тот на мгновение растерялся, а потом, улыбаясь, широко открыл рот. Александр быстро отправил протянутый другу кусок мяса в свой собственный рот, а Мирному протянул фигу, сложенную пальцами свободной от вилки руки.       — Сначала опусти её в раскалённое масло, — с улыбкой спокойно сказал Дмитрий.       Он давно не виделся с Бергом. С Лидером ему приходилось видеться гораздо чаще, ведь Раймон был братом его жены и при этом ещё одним из его пациентов. А вот Берга, случалось, он видел от силы три раза в год. И поэтому не мудрено было соскучиться по его странному юмору.       — Ради такого, даже в раскалённое масло руку засуну, — ухмыляясь, ответил Мирному Берг.       Но беззаботную обстановку нарушил Раймон. Он спросил голосом, не выражающим ни интереса, ни безразличия:       — Почему твой сын боится меня?       — Ты это серьёзно? — насмешливо спросил Берг. — Забыл, кто ты? Тебе либо сочувствуют и любят необоснованно, либо боятся и ненавидят. Над твоим образом знатно поработали.       — А тебя это очень задевает? — спросил Дмитрий, с аппетитом жуя мясо. — Дети ведь проницательные, ты и сам это знаешь. Его пугает твоя тоска, хотя сам он этого ещё и не понимает.       — Хорошо, что меня Адам очень любит, — сказал Берг, разливая коньяк по стаканам, — иначе он бы плакал из-за того, что его папу время от времени терроризируют люди в костюмах из телевизора и газет.       — Я бы не был печальным, если бы мог.       — А ты бы мог, если бы выбрал другой путь, — честно ответил ему Мирный.       — Я ничего не выбирал. Меня выбрали.       — И дай бог будут выбирать на всех предстоящих голосованиях! — бодро взял слово Александр. — Выпьем за это!       Они выпили. Максим пил не за то, чтобы его выбирали на предстоящих голосованиях — он уже знал результаты ближайших четырёх голосований, всё было спланировано и расписано на много лет вперёд. Максим пил за украденную у него жизнь. Он пил за жизнь, которую ему теперь предстоит прожить достойно и правильно в глазах людей, которые за его жизнью следят. Ему хотелось бы, чтобы его жизнь прервалась внезапно так же сильно, как и то, чтобы она шла своим чередом. И это ещё вопрос, что страшнее: жизнь без жизни или жизнь без смерти? Почему же оба варианты заставляют страдать, он себя даже не спрашивал.       А спросить следовало, ведь ответ найти было не так уж и сложно. Конечно, страдания будут бесконечны, если ты цел, а твой мир разрушен. А мысль о том, что разрушенный мир можно восстановить, даже не закрадывалась в голову Максиму Раймону, поражённому червём отчаяния и печали. Как-никак твой мир не может рухнуть, если до этого ты его не поднял вверх. А если ты уже делал это однажды, значит, ты сможешь ещё раз. Но Максим этого не знал. Он знал только то, что, вероятнее всего, мы созданы затем лишь, чтобы разрушать себя. Всё рушится, разве нет?       С трудом выговаривая слова, Раймон произнёс тихо:       — Когда мир, наконец, заговаривает с тобой на одном языке, вкус цвета и счастья забывается, в душе поселяется печаль, а дороги назад больше не существует.       — А я искренне надеялся, что ты научишься пить, когда повзрослеешь, — с доброй улыбкой сказал Максиму Берг.       — Может быть, я так и не повзрослел.       — Картелем Независимых Государств правит ребёнок! Вот это материал для прессы! Я уже представляю себе заголовки.       — А ты тоже не сильно повзрослел, — улыбнулся размытым воспоминаниям Мирный, — всё такой же бесцеремонный и резкий.       — Это и тебя касается, — парировал Александр, — хотя ты теперь Док, но меня так и подмывает иногда назвать тебя Блондинчиком.       — Тогда допивать будешь на улице.       — Там такая пурга, — Берг поёжился. — Только это меня и удерживает.       Максим Раймон смотрел на друзей и молчал. Он смотрел, но не видел их лиц, ведь его взгляд был направлен в него самого. Наверное, он просидел наедине с собой долго, потому что из мыслей его вытащил голос Дмитрия.       — Всё думаешь о глобальных проблемах?       — Это моя работа.       — Но ты же не на работе, дружище.       Максим не улыбнулся, но глаза его потеплели. Он любил это слово. Дружище. От этого слова исходило столько тепла, что даже кусок льда в груди начинал таять.       — К сожалению, у меня такая работа, на которой находишься круглосуточно. В этом ведь, по сути, и заключается вся моя проблема.       — Проблема? Да ты уже напился, если думаешь, что у тебя одна проблема, — язвительно сказал Берг. — У тебя столько же сотен проблем, сколько и у меня, потому что мы работаем на одно дело.       — Это так странно, — вдруг сказал Мирный Максиму. — Всё совсем как раньше. Ты продолжаешь думать о вещах, которые для меня далеки.       — Хотел бы я, Док, оказаться на твоём месте, — вздохнул Берг. — Хотел бы и я быть далёким от того, что волнует нашего Лидера.  — Наверное, даже если бы я пошёл одной с вами дорогой, я бы так ничего и не понял.       — Сомневаюсь, — кратко сказал Максим. — Тебе бы пришлось понять. Как это в своё время пришлось сделать нам.       — Мы разные, дружище, — Дмитрий отпил из стакана. — Ты всё думаешь о великих и важных вещах. Но что может быть грандиознее того, что мы делаем каждый день? По крайней мере, я так думаю. Мне нравится моя относительно спокойная жизнь. Я люблю её. И даже если я часто не понимаю сути проблем, о которых вы постоянно говорите с экрана телевизора, я понимаю суть моих повседневных забот. И мне это нравится, да, очень нравится.             Они были из разных миров, но миры эти появились из одной точки. То был день, когда каждый из них мгновенно повзрослел и утратил себя, ведь взрослеть — это всегда терять что-то важное. О том дне они не говорили друг с другом уже много лет. Они ведь и виделись не так уж и часто, чтобы говорить о по-настоящему гложущих их вещах. В день, ставший государственным праздником и давший начало двум разным мирам, Мирный мог смотреть на своих друзей только по телевизору и думать о том, чего им стоят улыбки и напыщенные речи. Но в День Рождения той, которая его больше никогда не отпразднует, они обязательно собирались все вместе. Как будто без повода, но каждый из них знал, что повод был.       Дмитрий Мирный переживал день, когда они собирались все вместе ещё хуже, чем день, когда она умерла. Он жил спокойно ровно до того момента, как начинал задумываться о том, что из его чувств настоящее, а что напускное.       Из музея, полного экспонатов, мы уносим с собой в сердце только один, хотя помним о многих. Так и с людьми, которых мы любили. Из-за этого Мирный часто думал о том, как тяжело ему осознавать, что он больше не мог сделать от Киры шаг назад. Всё казалось ему фальшью, но жизнь без фальши казалось невозможной.       Он писал Кире Райман в единственном романтичном письме, о котором ей пришлось просить самой, следующие слова: «Прежде, чем я скажу, что люблю тебя, мои глаза сделают это. Ты всё узнаешь раньше меня». И каждое слово было ложью. Красивой, правдоподобной ложью. Наверное, поэтому Кира Раймон с такой лёгкостью ему верила. Да и он сам себе верил, только в такие вот странные болезненно-приятные вечера в его тяжёлую от алкоголя голову начинали забираться сомнения.       Как может любить тот, кто давно уже перегорел? Ведь когда-то его улыбка и светлый спокойный взгляд мог осветить, казалось, весь мир. А что теперь? Серая жизнь, серые глаза и седеющие волосы. Перегорают лишь те, кто ведомо или неведомо сгорал от неутолимой жажды к жизни. Ведь всякий неутолимый голод приводит к апатии либо от перенасыщения и потери вкуса, либо от отчаяния и тщетности утолить голод. Сгорает только то, что способно гореть.       А он горел когда-то. Да, когда-то он был паленом в не таком уж и большом, но, без сомнения, ярком костре. Мир рисовался тогда в ярких красках. Его будущее представлялось ему безмятежным и счастливым. Рядом всегда был кто-то, кто не давал погаснуть. А теперь это всё превратилось в грёзы.       — Эй, ты здесь? — Берг махнул рукой перед лицом Дмитрия. — В мире мечтаний застрял?       Дмитрий растерянно посмотрел на Александра, он не сразу нашёл, что ответить. Заложник собственных грёз никогда не знает, что он в плену.       — Лучше бы застрял.       — Да, лучше, но зато дорога назад заняла бы слишком много лет, — с горькой усмешкой заметил Максим Раймон. — Судя по моему опыту, по крайней мере.       — Способность мечтать была дана нам не для того, чтобы сбегать в другие миры, а для того, чтобы этот делать лучше. За лучший мир!       Берг взялся за стакан. Он пытался сбежать, а его ноги заплетались, хотя он и сидел на месте. Он бежал от того, что его пугало. Необоснованная, необъяснимая тревога — зов ошибок, которые мы допустили, но не осознали. И каждый день Берг чувствовал тревогу, понять корни которой ему не удавалось. Поэтому самый тревожный день в году он предпочитал забывать с приходом утра.       — Почему ты до сих пор не стал алкоголиком? — Мирный вздохнул, но выпил вместе с Бергом и Раймоном.       Такие встречи нужны были каждому из них, чтобы выговориться. Но до момента, когда алкоголь сотрёт все границы и разрушит все барьеры, каждый предпочитал молчать. Истории лучше, пока они не рассказаны. И дело здесь не в самих историях, а в наших ожиданиях. То, что сказал или сделал другой человек, как правило, кажется нам хуже того, что он мог бы сделать или сказать.       Мирный хотел бы сказать о том, как сильно ему не нравилась его размеренная и в какой-то степени уединённая жизнь, как сильно он скучал по времени, когда они всегда были втроём. В свою очередь, Раймону и Бергу хотелось сказать, что им жаль. Им очень жаль, что всё вышло так, как вышло, и теперь они стоят у штурвала махины, которой на самом деле управляют другие люди. Люди, против которых они когда-то хотели бороться и на пути к становлению которыми они сейчас находятся. Что уж тут поделать? Еда за соседним столиком всегда вкуснее. И они завидовали друг другу, догадываясь, однако, что среди них нет ни одного человека, который был бы доволен своей судьбой.       Она хотела изменить мир, но смогла изменить лишь их судьбы. И менять мир — это то единственное, что они смогли у неё перенять. Остались лишь боль, потерянность, отчаяние и чужая мечта. Это мечта всегда чувствовалась им как чужая, ведь чужая мечта никогда не сможет стать родной. С детьми из приютов дела и то обстоят лучше.       И уже скоро, раскрасневшийся Берг с тоской говорил:       — Я смотрел на неё издалека, ведь именно так смотрят на лучшее картины.       Мирный умел пить лучше всех в их компании. И пользовался он своим умением реже всех. На его плечах была ответственность за Берга и Раймона. Наверное, поэтому Мирный чувствовал удушающее одиночество гораздо реже своих друзей. Ведь ты никогда не почувствуешь себя одиноким, если будешь тем, кто не даёт чувствовать одиночество другим людям.       — А я всегда смотрел на неё с близи. Наверное, из-за этого так и не разглядел, что любил, — Раймон давно уже отодвинул стакан в сторону. Он курил у открытого настежь окна. — Те несколько лет, которые я потратил на возвращение из мира грёз и которые удачно стёрли из моей биографии, мне кажется, что они были потрачены впустую. Я всё ещё люблю. Это даже не имеет никакого смысла. Я никогда не любил её, как ты, Дмитрий. И уж тем более я не любил её, как это делал ты, — мутный взгляд тёмно-зелёных глаз был устремлён на Берга.       Это был голос человека, записывающего последние слова на диктофон перед тем, как покончить с собой. Это был голос, пропитанный алкоголем, никотином, тяжёлыми препаратами, затуманивающими разум и лишающими чувств. Это был новый голос Максима Раймона.       Когда этот голос раздавался, Берг и Мирный особенно внимательно прислушивались к словам Максима. Когда Раймон переходил на этот тон, с него спадали доспехи, и он поднимал вверх забрало. И что-то едва уловимое, но очень важное доходило до Берга и Мирного, которые вслушивались в шелестящий осенними листьями и проливными дождями голос. Истинная наша суть, как порыв ветра. Ощутимая, но неуловимая, способная нести в себе что-то, что-то менять, но прозрачная и мимолётная. Истинная суть Раймона открывалась, когда он начинал говорить о своих чувствах без иронии и апатичной отрешённости.       Дмитрий Мирный числился одним из врачей Лидера. Но гораздо важнее было то, что он числился одним из его близких друзей. Поэтому Дмитрий сказал, глядя мимо Раймона в открытое настежь окно:       — Это не бессмысленно. Хотя, конечно, это ненормально. Но что с того? Я не думаю, что в любви есть что-то объективное. Родители любят ребёнка ещё до того, как он станет личностью. Мы способны влюбиться в незнакомку из толпы, даже если не разглядели её лицо. Мы любим тех, кто делает нам больно, заставляет нас страдать, и не можем перестать. Я не думаю, что в любви есть хоть что-то объективнее. Но я и не думаю, что должно быть.       Раймон быстрым и ровным движением выбросил окурок в окно. Он упал падающей звездой, и сквозь снег какое-то время горел красный маленький огонёк. Он затухал медленно, и Максим закрыл окно, лишь когда огонёк совсем погас. Ему было больно, но он чувствовал себя хорошо. В конце концов, ему всегда больно, но когда рядом те, кто за тебя переживают, это всегда в большей или меньшей степени меняет карты.       Есть люди, подобные травам. Они способны фотосинтезировать спокойствие. И иметь их рядом гораздо приятнее, чем обращаться к настойкам и выжимкам из аптеки. И таким человеком был Дмитрий Мирный. Он был таким всегда, но в моменты, когда остальные в нём нуждались, особенно.       Раймон был пьян, он совершенно не умел пить, но всё-таки кое-что он всё ещё трезво понимал. Он понимал, что не хочет спрашивать у Дмитрия о том, что тот чувствует и думает. Он не хотел спрашивать у него, как ему спится, когда кошмары, связанные с прошлым, настигают его в настоящем. Он не хотел спрашивать его ни о чём из того, о чём Мирный время от времени спрашивал его самого. Правды хотят лишь те, кто не знает, что с ней делать. А те, кто знают, что делать, правды знать не хотят.       Раймон был единственным в их компании, кто так и не связал себя узами с женщиной. На месте сожженных мостов всегда появляются новые, ведь не только фениксы восстают из пепла. Так вот мосты Максима Раймона так и остались лежать грудой пепла. И ничего не могло снова превратить их в крепкие деревянные балки, соединённые гвоздями и потом созидающего.       Всем им было одиноко. Даже люди с гораздо более счастливыми судьбами часто чувствуют одиночество. Но Раймон жил с этим вкусом на губах каждый день. Когда он произносил имя Анны Фаер в своих речах — это был вкус одиночества. Когда к столу подавали апельсиновый сок — это был вкус одиночества. Когда он вспоминал её смех, чтобы улыбка для обложки газеты не выглядела фальшивой, — это был вкус одиночества. Одиночество — это говорить на языке, который во всём мире знает лишь один человек. Да и тот уже давно мёртв.       Раймон плохо понимал, зачем они собираются в день её рождения, напиваются и стараются изо всех сил не говорить о той, на ком нет вины, но на кого они её возложили. Раймон плохо понимал, почему Мирный и Берг всё ещё есть в его жизни. Он никак не мог понять, почему-то, что наступил конец всего, чувствовал лишь он один. Когда не знаешь, как начать разговор с человеком, с которым раньше, казалось, мог бы говорить вечно, наступает конец.       Раймон всегда молчал на таких встречах, и разговор держался на Мирном и Берге. Мирный никогда не забывал о присутствии Максима и время от времени обращался к нему с довольно размазанными вопросами.       — Как ты себя чувствуешь?       Раймон уловил взгляд серых глаз, но не смог понять, спрашивает его об этом врач или друг. Но ответить он решил как другу.       — Пусто, — его сил хватило лишь на одно слово.       Мирного такой ответ более чем устроил. Нет ничего прекраснее того, когда о сложном или возвышенном говорят простыми словами.       — Неудивительно. Пустым себя может чувствовать только тот, в ком есть глубина, — ответил ему Дмитрий.       — Только Раймон такой же мелкий, как твой сынишка.       — Мельче, — ответил сам Раймон.       — Чушь. У тебя была мечта, и ты сделал многое, чтобы её достичь. И продолжаешь делать.       Максим вздохнул тяжело, а потом взял ещё одну сигарету из пачки, положенной Бергом на стол, встал и открыл настежь окно.       — Большие мечты, — сказал он, — рождаются из несбывшихся желаний. А мои желания не сбылись прежде, чем я осознал, что они у меня были.       — Тебе нельзя так много курить, — сказал Мирный.       — Ты уже закрывал на это глаза один раз. Закрой снова.       — Ты сам знаешь, что…       — А ты знаешь, что меня это мало волнует.       — Я закреплён за тобой. Требовать будут с меня.       Раймон протянул начатую сигарету Бергу и вернулся на место. Он чувствовал себя встревоженным животным. Не тигром, ходящим из угла в угол, но собакой, снова и снова подходящей к двери и глядящей на неё с надеждой.       — Не буду курить у тебя на глазах, я не такой монстр, — Берг потушил принятую им сигарету.       «Если в прошлой жизни я был собакой, то мы точно были в одной упряжке», — подумал Раймон, но вслух не произнёс ни слова. И его это мучило. Ему хотелось сказать Мирному и Бергу слова благодарности хоть однажды, но он всегда держал всё в себе, и его друзья, привыкшие к такому его поведению, давно уже научились читать одобрение и благодарность по едва заметным жестам и взглядам.       Максим Раймон был из тех, кто никогда не бросал лишнего слова. Он знал, что в длинных речах легко потеряться и потерять остальных. Чем больше его становилось, тем сильнее его не хватало. Все ведь уже знали, что, когда его становится много, это вовсе не он.       — Семья, — борясь с самим собой, заговорил Максим, — действительно ли семья помогает чувствовать себя лучше?       Вопрос был странным, но Берг и Мирный его сразу же поняли. Вот уже много лет Раймон искал покоя и не находил. Но ему казалось, что все остальные обрели покой в семье. Когда на теле появляются раны, мы кладём на них швы с помощью нити и иголки. Но если рана на душе, то у нас нет универсального средства, к которому можно было бы обратиться. Тут у каждого человека свои собственные нити и иголки. К сожалению, большинство из нас не знают, в чём их нити и иглы заключены. Раймона казалось, что узы брака отлично подходят на роль наложенных швов.       — Нет, — просто ответил Берг.       — Что? Это весь ответ?       — Я думал, тебе нравится краткость, — Александр провёл рукой по седым волосам. — Я политик, как и ты, друг мой. Я не палеонтолог и копать глубоко — не мой профиль.       — Ты гремучая змея, — безо всяких эмоций ответил Раймон. — Тебе нужны маракасы, чтобы греметь ими, предупреждая, что вот-вот набросишься и выпустишь весь свой яд, — после этих слов Максим обратился к Мирному: — А ты? Моя сестра с тобой счастлива?       Дмитрий Мирный молчал непростительно долго. Он знал ответ, но не хотел говорить. О да, он прекрасно знал, что его поцелуи были для неё как вкус пепла во рту. Он знал, что лучшее время прошло. Эту же горькую истину знал и Берг тоже. Василина сделала его мир лучше, когда ворвалась в него. Вандализм, совершённый во имя любви, становился искусством. Он писал ей письма на остановках, стенах многоэтажных домов и АЗС. И эти письма всегда оставались без ответа. Но она их читала.       Но по-настоящему счастливым он себя чувствовал, когда оставлял на стенах любовные письма скорее другу, чем возлюбленной. Какая глупость, право, думать, что любовные письма созданы только для романтических отношений. А как же письма со словами любви, написанные друзьям или семье? Как же любовные письма для тех, кого больше нет с нами? Что делать с письмами, полными слов любви к звёздам, луне и солнцу? Человек способен любить в большем количестве смыслов, чем только в романтическом. И слов любви из-под его руки выходит тоже значительно больше.       — Я не знаю.       — А ты? Ты сам с ней счастлив?       — Я бы хотел, чтобы что-то хорошее, наконец, произошло, — уклоняясь от ответа, проговорил устало Дмитрий.       Напрасно мы чувствуем себя обманутыми, когда просим, чтобы случилось что-то хорошее, но ничего не происходит. Ведь кое-что всё-таки происходит — ничего плохого не случается. А это как раз то, о чём мы просили.       — Я бы тоже этого хотел, — выдохнул Берг устало.       — Я этого не понимаю, — Раймон растерянно смотрел на друзей. — Если бы у меня только была семья…       — Ты бы говорил тоже самое, Макс, и не думай возражать.       Глаза Раймона широко открылись, и он смотрел на Берга удивлённо и как-то потерянно. Как Берг его только что назвал? Давно было введено негласное правило, согласно которому обращаться к кому бы то ни было, можно было только по полному имени. Это чудовищное сокращение возвращало его во времена, когда…       — Я бы ценил это, — возразил Раймон, а потом, подчеркнув тоном, добавил: — Александр.       — Детский сад, — Берг насмешливо закатил глаза. — А вы, о, уважаемый Док-Блондинчик-Дмитрий, что, не станете участвовать в споре? Откажите себе в таком удовольствии?       — Что я слышу? — Мирный улыбался так, что раздражение исчезло и у Берга, и у Раймона. — Я слышу ядовитые интонации в твоём голосе? Твоя душа вернулась в юность? А что касается споров, то я не вижу в них смысла. Все люди живут в разных мирах. Я вижу смысл в том, чтобы слушать и пытаться понять.       — Как мудро, Блондинчик, — Александр всё ещё ухмылялся, но уже без миролюбивой враждебности, — хочешь, сделаем эти слова твоей эпитафией?       — Нет.       — А чего хочешь?       — Пожить ещё пару лет.       Не зная будущего, они дружно рассмеялись, а потом Максим Раймон вдумчиво повторил слова Мирного:       — Все люди живут в разных мирах. Я вижу смысл в том, чтобы слушать и пытаться понять, — сказав это, он спросил: — И что ты услышал таким образом?       — Да, — кивнул вдруг Берг, — что ты услышал, Блондинчик?       — То, что хотя мы и живём теперь в разных мирах, но они пересекаются в одной точке. И мы ходим вокруг этой точки туда-сюда, стараемся делать вид, что её не замечаем, что нас не удерживает около неё что-то непонятное и болезненное. Вы понимаете? Когда в последний раз хоть один из вас произносил имя этой точки не на публику? Я помню, как тяжело было делать из дорогого нам человека образ и лицо Революции. А вы? Помните? Да ни черта вы не помните!       — Почему же? Помним. Это не то, что можно забыть. А ведь забыть очень хочется.       Голос Раймона был холоднее, чем обычно, лицо — бледнее, а глаза… глаза стали зелёными кусками льда, который не смогло бы растопить даже самое жаркое солнце.       — Зачем это всё? Всё, что мы так долго строили и взращивали — это труп. Из трупа живого не вырастить, так почему мы ждали какой-то радужной и счастливой концовки? Помните, как всё это начиналось? Исполним её мечту, поставим точку! А не вышло. Это на нас поставили точки. И на нашей истории. Кто бы мог подумать, что люди так сочувственно отнесутся к маленькой трагедии горстки подростков? Мне тяжело жить с мыслью, что всё получается совсем не так, как она хотела, а мы этим даже не управляем. Мне тяжело от того… мне… мне тяжело.       — Нам всем, — Дмитрий Мирный сидел, прикрыв ладонью глаза и грузно поникнув широкими плечами. — Как будто когда-нибудь станет легче. Никогда. Я каждый день, так или иначе, вспоминаю всё, что было. Блокнот, который ты всегда носишь в кармане, Макс, там ведь всё ещё остались те записи? Когда я лежал в больнице после попытки… да, тогда вы двое пришли ко мне. Я написал в твоём блокноте, что буду вечно её любить. А теперь твоя сестра — моя жена. У нас с ней ребёнок. А я всё ещё люблю Анну Фаер. И никуда от этого не деться. Везде её портреты. Везде её имя. Я не мог читать сыну новые сказки без кома в горле. Как всё переврано. Как всё изуродовано. А могила? Это же теперь достопримечательность! Я, правда, рад, что на самом деле она похоронена не там, где стоит памятник. Иногда, когда я уже совсем засыпаю, я бормочу вслух какие-то цифры. Кира думает, что это мило, что это связано с записями, которые я делаю на работе. Но это связано только с Анной Фаер. Всё связано только с ней. Каждый вечер после её смерти я считал, сколько прошло дней с того момента, когда я последний раз видел её живой. Каждый грёбаный вечер! Я думал, что когда я перестану считать, мне станет легче, время меня излечит. Я считал чуть больше года. Потом перестал, хотя легче мне и не стало. Я знаю, знаю, что всем тяжело, а не только мне одному. Я знаю, но…       Он не смог закончить предложения. Он плакал. И он был в этом не одинок. Совместный смех сближает, оставляя границы. Границы растворяются пролитыми вместе слезами. Это случалось из года в год. Из года в год они проводили один и тот же опыт, в результате которого на свет ненадолго появлялось чудовище. Чтобы создать Франкенштейна, достаточно оживить мёртвую любовь. Таким образом, все их встречи заканчивались одинаково, потому что каждый из них имел слабость, которая была слабостью и остальных тоже.       И именно поэтому слёзы исчезали с лица Дмитрия Мирного также быстро, как появлялись там. Он должен был быть опорой тем, кому так же сложно, как и ему самому. В конце концов, Мирный мог лишь догадываться, какого это быть головой, с которой начинает гнить рыба.       Лучшее в дружбе то, что, даже осознав, что люди ничем друг другу не обязаны, друзья сами обязует себя заботиться друг о друге. Обязательства есть, но они принимаются добровольно. Мирный разлил по стаканам ещё выпивки. Пришло время делать вид, что ничего этого сейчас не было.       Они ненавидели возвращаться в прошлое, но без этого не могли. Когда ты не в состоянии принести новое, возьмись за старое. Познание — первый шаг на пути к творению. И им очень хотелось разобраться в том, что уже давно осталось за их спинами. Им казалось, что стоит только во всём разобраться, и прошлое забудется, исчезнет, улетит в небо подобно воздушному шарику.       Но так никогда не случалось. Каждый день приходилось цепляться за что-то, что давало силы выстоять. Максим Раймон не расставался с блокнотом, покрытым пятнами от алкоголя и слёз. Потемнели не только рёбра страниц, как это бывает, потемнело всё. Абсолютно всё. Всё чёрное и ядовитое, что было в его душе, перекачивало в блокнот, сделав страницы тёмными. Вот что значит писать от чистого сердца. Никто с чистым сердцем не пишет, пишут лишь те, чьё сердце давно уже покрыто чёрной коркой безвкусной крови.       Чёрные страницы, чёрные листы. Всё было таким не с самого начала. Чёрный теперь лист был получен белым. И, друзья мои, подумайте над тем, что только пустой лист может быть белым. Безглазая чернота может угнетать, но всё-таки она заполняет собой пустоту. А это чего-то да стоит.       Максим Раймон не расставался с блокнотом, каждая страница которого потемнела от крови. Александр Берг не давал себе отдыха и работал гораздо больше, чем от него требовалось. А Дмитрий Мирный, что ж, Дмитрий Мирный издалека присматривал за этими двоими, чтобы быть первым, кто поймёт и поможет. И в этом он черпал силы. Парадоксально, но то, на что мы тратим свою энергию, обычно само нас энергией и питает.       Раймон полулежал, опустив голову на руки, и смотрел на гладкую поверхность стола, уставленную стаканами и бутылками, заваленную окурками сигарет и крошками от еды. Совсем, как и его жизнь. Хотелось, чтобы всё закончилось как можно скорее. То, что жизнь коротка, лишь частично правда. Есть люди, для которых и одной жизни слишком много. И дело тут не в годах и не в насыщенности жизни. Дело в самом человеке.       Он слушал разговор Берга и Мирного, удивлялся, как легко они делают вид, что ничего не было, и медленно засыпал. Было почти хорошо. Достаточно прочно, чтобы жить, опираясь на это. Жить, опираясь на своих друзей. Это было по-детски, но он верил в то, что прочное сломать невозможно. Если что-либо сломано, значит, прочности недоставало изначально.       Раймон сквозь полуопущенные веки смотрел на сидящего напротив Берга и видел его таким, каким он был лет тридцать назад. Лихой и отчаянный взгляд, дерзкая ухмылка, тёмные волосы, зачёсанные вверх, проколотое ухо и по татуировке на обеих руках. С тех времён изменилось многое, но всё-таки кое-что так и осталось прежним. В голове Раймона медленно, как прилипшая к подошве жвачка, тянулась мысль: «Я ненавижу себя. Ты — человечество. И хотя я ненавижу одного человека, а ты — миллиарды людей, нам одинаково тяжело, ведь мы несём одну ношу. И ноша эта — ненависть».       — Нет, санкции будут введены, — говорил Берг о работе, не догадываясь, да и не задумываясь о том, про что в тот момент думал Раймон. — Только злом на зло и надо реагировать. Если пишешь чёрным по чёрному, как ни странно, это не незаметно. Это привлекает внимание.       Раймон закрыл глаза. В комнате было тепло, хриплый голос Берга плавно тёк сквозь остановившуюся полночь. Но внутри было холодно, внутри было шумно от неумолкающего воодушевлённого голоса, который не раздастся больше снаружи. Снаружи теперь пусто.       Раймон поморщился сквозь дремоту. Нет, что он несёт? Пусто? Его окружают особенные люди, поэтому пусто быть не может. А они и не знают, что особенные. Их считают особенными, не потому что они отличны от других людей, а потому что они любимы. Любовь заставляет делить мир на их и всех остальных. Их же заслуги в этом нет. В своём собственном мире они могут даже не быть особенными, но для него они такие. Последнее, что ему по-настоящему дорого здесь.       Скрытый за парами алкоголя и тяжёлыми словами, повисшими в воздухе, вечер навсегда оставался в их сердцах и принимал искажённый образ в их головах. Пытаться радоваться, когда грустно, — это пир во время чумы. Очередная форма отчаянья — три слова, в которые можно было с лёгкостью уместить проведённые вместе несколько часов. Но если что-то и можно с лёгкостью сказать в трёх словах — это ещё не значит, что так делать стоит.       Разговор на кухне становился всё тише и тише, а Кира Мирная, сидящая всё это время в гостиной, граничащей с кухней, и слушающая мужские голоса, беззвучно заливалась слезами. Дмитрий не так уж и часто заставлял её плакать. По сути, он всегда был с ней мил и любезен, поэтому, если ей и случалось плакать, то это были её женские капризы, а не его вина. До того дня он лишь единожды заставлял её плакать от внутренней, душевной боли.       Это было много лет назад. Дмитрий Мирный долго не мог понять, почему Кира заперлась в спальне и не хотела с ним говорить. Она проплакала весь день, лёжа на широкой двуспальной кровати, и вышла наружу только к вечеру. Тем вечером ужин Мирному пришлось готовить самому, и кухня пахла дымом от подгоревшей еды. Она села за стол, она молчала и не смотрела ему в глаза. И тогда он заговорил. Он вспоминал все слова, что сказал за день, а потом неожиданно засмеялся и обнял, возмущённо сопротивляющуюся Киру. «Дурочка, — тепло и мягко произнёс он, — я понял. Ты заплакала, когда я сказал, что ты для меня как игрушка. Разве ты не знаешь, что я всё ещё люблю и нежно берегу игрушки, оставшиеся с самого раннего детства? Любимый мишка Адама был когда-то моим».       Тогда она поверила ему и в него ещё сильнее. Но тем вечером, когда она услышала, каким болезненным тоном он говорил о своей первой любви, всё сломалось. Она закрывала рот руками и слёзы бесшумно текли по её лицу. И эти слёзы отличались от тех, что были пролиты её мужем на кухне ранее. Есть слёзы, которые ощущаются, как кислота и опущенные руки. Есть слёзы, которые отражают улыбки и доказывают, как сильно способно сиять человеческое сердце. Есть слёзы холодные, как лёд, и прозрачные, как утренний воздух в сентябре, а есть и такие, что темнее самого тёмного леса. Поэтому я и заявляю уверенно, что стоящие рядом и плачущие по одному поводу люди, могут плакать совершенно разными слезами. Кира плакала не такими слезами, которые пролил Дмитрий. А слёзы Дмитрия не были похожи ни на слёзы Александра, ни тем более на слёзы Максима.       Кире понадобилось одна короткая речь мужа, чтобы забыть признания в любви, большие и маленькие, но непременно ежедневные. То, что она поняла лишь тем вечером, Василина Берг поняла уже давно. Они обе были не любимы. Но не это худшее. Хуже то, что они сами не любили.       Когда не было ещё ни Виктора, ни Александры, Василина однажды думала о муже, играя с первенцем так на него похожим. Она думала, укачивая ребёнка, о разговоре с мужем, на который никогда не решится. Она думала так: «Когда-то я видела бездну в твоих глазах и сумрачные осенние тени под ними. Твоё дыхание было сладким и едким табачным дымом, а красный огонёк сигареты в твоей руке был моим маяком. Твой смех разбивался об этот мир летним ливнем, твой взгляд мог созидать с такой же лёгкостью, что и разрушать, а твоё сердце было подобно жеоде: о его существовании, как и о существовании жеод, знали не многие.       Ты был тёплым закатом, наглой притягательностью и самоуверенностью. А теперь ты для меня человек, теперь ты вмещаешься в одно слово. Вот что значит разлюбить». Что значит разлюбить, теперь знала и Кира Мирная тоже.       Порок порождает порок. Пока Кира Мирная подслушивала, за ней, в свою очередь, наблюдали. Адам сидел на верхних ступеньках лестницы и сквозь деревянные перила испугано смотрел на маму. Это был первый и последний раз, когда он видел слёзы матери. И тот день навсегда запомнился ему, как один из худших дней его жизни.       Не у всех детей дом — уютный скворечник, снежная крепость или тёплое место под одеялом. Некоторые рождаются в карточном домике, которому суждено рухнуть. Уютный скворечник Адама однажды превратился в карточный домик. С того дня всё изменилось. Он ещё не успел вырасти, как почувствовал тоску по детству.       И на его взросление повлияло даже не то, что случилось в день, когда карточный домик Мирных подкосился и почти в тот же момент рухнул вниз. Из детства Адам вынес с собой в памяти только худшее: слёзы матери, смерть дедушки и то, что разбило его жизнь на два этапа в последующем.       «Старость — это не немощь, — зычно произнёс Лидер, когда со всех сторон раздавались щелчки фотоаппаратов, а Адам крепко сжимал руку мамы в своей маленькой ручке. — Старость — это покой, который готовит нас к другому покою, вечному». Лидер говорил это в день, когда в Кадрили впервые был выпит напиток милосердия. Его выпил отец Лидера, дедушка Адама.       Пожилым людям не находилось и не предусматривалось место в КНГ. Поэтому решено было ввести средство, которое позволяло бы решить проблему старения населения. Если стариков нет, нет и самой проблемы. Из этого был сделан настоящий праздник. И пример обществу должен был подать Лидер.       В тот день Адам последний раз сидел на коленях у дедушки. В тот день, улавливая взгляд дедушки на своего старшего сына, стоявшего во главе Кадрили, улавливая разочарованный и уничтожающий взгляд, Адам решил, что Лидер такой человек, которого стоит бояться. Что ж, в каком-то смысле мальчик не ошибался.       Слёзы матери и прощальный ужин с дедушкой были лишь ранами. Калекой он стал из-за другой травмы. Это случилось в тот день, когда карточный домик рухнул. Адаму нездоровилось, и он лежал в кровати и смотрел мультики. Его родители собирались на большое торжество у Лидера. Когда мама с папой вошли в его комнату, у него на секунду перехватило дыхание. Они были прекрасны. Он даже и не догадывался, что они могут быть такими красивыми. Ежегодное торжество у Лидера напоминало маленькому Адаму то, что он успевал забыть за прошедший год. Его родители очень, очень красивые.       Мама была в пышном чёрно-зелёном платье. Её длинные волосы были закручены в локоны, изящно обрамляющие светящиеся от радости лицо. На отце был чёрный, как сама ночь, смокинг с тёмно-серыми атласными лацканами и кушаком того же цвета. Расстёгнутый пиджак позволял видеть белоснежную рубашку и свисающую пока ещё не завязанную чёрную бабочку.       Своим видом они возвращали во времена балов, дуэлей и ношения благородных титулов. Времена, которые мы не застали, но которые так дороги нашим сердцам. Мы влюблены во фраки и бальные танцы, в старинные флаконы из-под духов, полуразрушенные родовые имения и произведения искусства, созданные гениями прошлого и давно покрытые пылью лет. Но чтобы увидеть и осознать всю красоту клетчатых рубашек и уличной моды, обклеенных наклейками ноутбуков и смартфонов в изящных чехлах понадобится ещё несколько столетий. Воспоминания любить проще, чем сегодняшний день. Адам восхищённо смотрел на родителей, а потом спросил, заранее зная ответ:       — Мне, правда, нельзя с вами?       — Прости, — Дмитрий присел перед его кроватью на одно колено, — но мы что-нибудь тебе привезём.       — Что я ещё не пробовал?       — Конечно.       Что ж, это было правдой, ведь такую боль, которую мальчик почувствует после преждевременного окончания ежегодного торжества, Адам ещё точно никогда раньше не чувствовал.       — Хорошо, — Адам кивнул. — Вы такие красивые.       — Да? — Кира подошла ближе к мужу и положила мальчику на лоб прохладную руку. — Ты точно уверен, что справишься один?       — Я закрою дверь и сразу же лягу спать. Если мне станет хуже, то я тебе позвоню.       — А если не дозвонишься? — взволнованно спросила женщина.       — Тогда я позвоню папе. Мам, я достаточно взрослый, чтобы остаться одному дома. Я ничего не боюсь. Я когда-нибудь жаловался на монстров под кроватью, как другие дети?       — Нет, но…       — Не переживай, — мальчик убрал руку мамы со лба и поцеловал её. — Ты такая красивая, как принцесса из мультика.       — А я? — у уголков глаз Дмитрия появились весёлые морщинки.       — И ты. Тебе идёт чёрный.       — Я знаю.       — Он подчёркивает твои глаза, — Кира провела рукой по светлым волосам мужа.       — Наверное, ты много плакал, — вдруг сказал папе Адам. Увидев неоднозначную реакцию родителей, Адам стал объяснять: — Вода смывает собой все краски. Это поэтому у тебя серые глаза?       Дмитрий рассмеялся своим чистым и светлым смехом.       — Дуралей, — он поцеловал сына в лоб. — Ну что, проведёшь нас до двери? Нам уже пора, если мы не хотим опоздать на торжественную часть. И, Кира, помоги мне с этим дурацким галстуком! Как его завязывать? Я не понимаю.       Женщина, улыбаясь, с лёгкостью завязала галстук-бабочку и поцеловала мужа в щёку.       — А вы скоро вернётесь? — немного растерянно спросил мальчик.       — Ты проснёшься, а мы уже будем дома, — ответила ему мама. — Одна ночь — это не так уж и много.       Адам проводил родителей и закрыл за ними дверь, когда они, махая ему рукой, исчезли в припаркованной у крыльца машине. В ту ночь ему не стало хуже, но он долго не мог уснуть и поэтому позвонил маме. Она была недоступна. Тогда он позвонил папе, но тот тоже долго не отвечал. Адам усердно ждал и не сбрасывал звонок.       А потом гудки прекратились, и мальчик услышал голос. Но это был не голос его отца, это был голос Лидера. И Адам заплакал прежде, чем что-либо узнал.