Уже вчера и ещё сегодня

      Ван Гог не написал бы всех своих картин, если бы стал известным при жизни. Но, по-моему, несбывшаяся обеспеченная и счастливая жизнь Ван Гога стоит гораздо больше, чем его картины. Мы перестаём видеть художника за тем, что было им создано. Страдания, которые что-то создают, для нас ничего не значат, но зато для тех, кому приходится их нести, они значат многое.       Адама Мирного создала травма, тяжело перенесённая им в детстве. Его родители умерли, а опекуном стал человек, которого мальчик боялся. И даже этот человек, его законный опекун, встретился с ним всего лишь раз, чтобы долго молчать, сидя у его кровати, а потом коротко объяснить, что теперь он будет учиться и жить в элитной школе-пансионате для мальчиков.       Знакомство с новым классом, новым укладом жизни и обстановкой прошло очень плохо. Каждый день кто-нибудь из взрослых объяснял остальным детям странное поведение Адама тем, что он переживал в тот момент тяжёлый стресс. Эти объяснения, сказанные с безразличным видом, только больше угнетали Мирного. Он отказывался верить в то, что в моменты сильной печали, как и в моменты сильнейшей радости, мы не являемся собой в полной мере. А быть заложником коматозного спокойствия он не хотел. Он почти поверил в то, что всегда был таким, каким стал после утраты родителей.       Адам бродил по огромной школе, как привидение. Он врезался в других учеников, старался укрыться от оглядывающих его с ног до головы, как ему казалось, взглядов. Он начал жить в своих воспоминаниях и ничего не мог с этим поделать.       Он скучал по родителям. Каждый вечер он вёл с мамой или папой мысленный разговор, представляя, что ничего не было. Первую ночь в пансионе, отказавшись от знакомства с будущими одноклассниками, Адам накрылся одеялом с головой и представил перед собой лицо мамы.       «Как хорошо, что ты есть, — думал он, задыхаясь от духоты, но не высовываясь из-под одеяла. — Если ты исчезнешь, и мы больше не сможем встретиться, я буду бежать к тебе мыслями, а не ногами. И тогда невозможная встреча станет возможной. Как и сейчас. Как жаль, что это всё не по-настоящему». Адам беззвучно заплакал, не догадываясь, что по дрожи его тела, укрытого одеялом, все понимали, что он плачет.       Утром его официально представили одноклассникам. Адам занял единственное свободное место в классе рядом с пухленьким мальчиком в очках. Этим мальчиком был Нестер Васильев, который совсем не походил на остальных учеников пансионата.       Это было элитное и строгое заведение, в которое богатые семьи отдавали своих сыновей, заранее зная, что по окончанию школы их отпрыски безо всяких проблем смогут поступить в лучшие университеты Картели, чтобы потом получить лучшие должности и устроить себе обеспеченную и состоятельную жизнь. Мальчики из пансиона, все как один, имели прилизанные причёски и аристократические черты лица. Мальчики из пансиона казались братьями. И единственным приёмным ребёнком в их семье был Нестер.       Он получил грант на обучение, выиграв математический конкурс, в котором принимали участие дети со всей Картели, и его родители не платили за обучение в пансионе, как это делали родители остальных учеников. Его родители не смогли бы оплатить одиннадцать лет обучения в пансионе, даже если бы копили деньги всю свою жизнь. Это была, возможно, одна из самых престижных школ во всём КНГ.       На лице Васильева лежала печать простого человека. Он не родился в семье министра или директора. За его фамилией не было закреплено герба. Он жил в маленьком доме, а его родители имели убыточный бизнес. Его пухлые щёки делали его похожим на старого и уставшего мастифа, а рыжие курчавые волосы отказывались ложиться в гладкую причёску, как у всех остальных мальчиков, и торчали во все стороны, из-за чего учителя постоянно делали ему выговоры по поводу внешнего вида.       Нестер Васильев был рад тому, что новичка посадили к нему, он радовался возможности завести хотя бы одного друга. Адаму Мирному же было всё равно с кем сидеть. Его одинаково сильно тошнило от симпатичных прилизанных детишек и растрёпанного нелепого толстяка.       В целом, Адама совершенно не интересовало, кто как выглядел. И это не интересовало его всегда, а не только после смерти родителей. После смерти родителей его больше вообще ничего не интересовало.       В его возрасте дети, в принципе, редко задумываются о красоте. Красота не должна быть безупречной, ведь в красоте нет правил. Правил красоты не существует, эти правила придуманы людьми для людей. Истинная же красота здесь не при чём. Более того, быть неповторимым куда лучше, чем каждому быть по вкусу и подходить под стандарты подавляющего большинства. Но это и куда сложнее так же. И Нестер Васильев прекрасно ощущал это на себе.       В первую неделю в пансионе Адам ввязался в драку, которая привела его и другого мальчика в кабинет директора. Всё случилось в столовой. Имея здоровый аппетит сродни тому, что был у его отца, Мирный не наелся поданной пресной пищей, поэтому взял ещё одну порцию. Он думал, что в столовой работал принцип шведского стола, ему не приходило в голову то, что количество порций соответствует количеству учеников. В конце концов, одной порцией, по его мнению, совершенно невозможно было наесться, поэтому Адам был абсолютно уверен, что мог взять ещё одну тарелку.       Он вернулся за длинный стол, занял своё место и стал есть безвкусную кашу. Когда Мирный уже заканчивал в столовый зал быстро вошёл мальчик из его класса, который где-то задержался. Он посмотрел на пустующую стойку, где обычно стояли порции, и окинул мальчишек, сидящих за его столом твёрдым взглядом. Все отвлеклись от еды, умолкли и приковали взгляд к Адаму, жующему порцию вошедшего мальчика и задумчиво глядящего перед собой.       Мальчик понял, что значат взгляды одноклассников, и подошёл к Адаму. Прежде всего, Адам заметил то, что за столом умолкли и стали смотреть на него, а подошедшего к нему мальчика он заметил чуть позже.       — Ты съел мою порцию? — и не дав Адаму ответить, он добавил твёрдым тоном: — Встань.       Адам, растерянный и смущённый всеобщим вниманием, послушно встал и тут же получил удар по голове. На секунду всё пропало, а потом его переполнила ярость, и он набросился на ударившего его мальчика. Они оба упали на пол, все, кто сидел до этого за столом, резко встали, и начали кричать:       — Максим! Максим! Врежь ему, Максим! Так!       Адам беспомощно извивался, в нём было много злости и ярости, но силы у него было мало. Очень быстро он оказался под Максимом, который колотил его с удивительной лёгкостью, колотил так, словно это было для него обычное дело.       Драка длилась недолго, потому что мальчишек, не реагирующих на окрики, силой разняли два учителя. Не дав детям опомниться и сказать хоть что-нибудь в свою защиту, обоих отвели в кабинет директора.       Директором был статный гладко выбритый мужчина лет сорока пяти с коротко стриженными седыми волосами. Учитель, который привёл мальчиков, доложил о драке и вышел, оставив директора наедине с детьми.       — Три тысячи девяносто второй, пятнадцать ударов и повышение налога за поведение на пять процентов. Встань в позу.       Адам, не понявший, о каких цифрах говорил директор, спустя несколько секунд сообразил, что речь идёт о номере, пришитом к пиджаку колотившего его мальчика. До этого Мирный думал, что эти номера нужны для учёта формы. Оказалось, что эти номера скорее для учеников, чем для формы.       Максим встал, поджав губы, подошёл лицом к стене и упёрся в неё руками, а Директор достал из стола чёрную палку. Адам, сидящий на своём месте, широко открытыми глазами наблюдал за происходящим. Максима пороли. Первые пять ударов мальчик упорно сжимал зубы, но потом то, что было выдохами, превратилось в тихие страдальческие стоны.       Мирный вжимался в спинку стула и смотрел уже не на порку, а на дверь. Он думал о том, получится ли у него убежать. Ведь, если он останется сидеть на месте, то его настигнет такая же участь. Он думал о том, что директор, стоящий к нему спиной и занятый делом, может даже и не заметить, как он сбежит. Но он только думал о побеге, думал, но действий не предпринимал.       Раздался пятнадцатый удар. Директор положил палку на свой стол из красного дерева, вытер платком пот со лба и сказал:       — Можешь идти, три тысячи девяносто второй. Твои родители сегодня же будут оповещены о повышении налога, — потом директор обернулся к Адаму и сказал уже двоим мальчикам: — Если вы двое ещё раз устроите драку, наказание вместе с вами понесёт весь класс. Вы меня поняли?  — Да, господин директор, — дрожащим от сдерживаемых слёз голосом сказал Максим.       Директор посмотрел на Адама, а Адам молчал. И он, наверное, так бы ничего и не сказал, если выпоротый Максим не подал бы ему знака. По одному лишь его взгляду Адам понял, что от него требуется.       — Да, господин директор, — повторил Мирный слова Максима.       — Можешь идти, — сказал директор выпоротому мальчишке.       Директор молчал, пока мальчик не вышел, едва переставляя ноги, из кабинета. Когда Адам и директор остались наедине, мужчина тяжело опустился на своё место, ещё раз протёр платком лоб и сказал:       — Номер три тысячи триста четвёртый, тебя я пороть не буду, в связи с тем, что ты ещё не адаптировался. Но правила школы едины для всех. За следующую провинность ты будешь наказан в соответствии с уставом школы.       Адам забыл, как дышать. Его снова переполнило злостью, и сбившимся голосом он попросил:       — Накажите меня тоже!       Директор растерянно посмотрел на Мирного, а потом принял привычный деловой вид и сказал:       — Я, кажется, ослышался. Не может такого быть, чтобы ребёнок просил, чтобы его наказали.       — А я прошу! Если вы наказали того мальчика, то и меня должны наказать тоже!       — Как я и ожидал, уровень твоего воспитания высок. Но сомневаюсь, что Лидер одобрил бы моё решение наказать тебя в первую неделю твоего обучения здесь.       — Тогда пускай он заплатит налог за моё плохое поведение!       — Поменьше горячности, три тысячи триста четвёртый. У тебя впереди достаточно времени, чтобы получить наказание. Но я, надеюсь, ты усвоишь сегодняшний урок. Ты ведь его усвоишь?       Адам тяжело вздохнул и кивнул.       — Нет, кажется, ты не понял, как должен мне отвечать. Ты усвоил урок?       — Да, господин директор, — вяло проговорил Адам Мирный и встал. — Я могу идти?       — Да, можешь идти. Над твоим воспитанием в ближайшее время поработают, ты ещё научишься манерам. Надеюсь больше тебя здесь не видеть.       Мирный подошёл к двери, оглянулся через плечо, чтобы посмотреть в глаза директору, и вышел в коридор. В коридоре его ждал Нестер, который протирал свои круглые очки, стоя у стенки.       — Как ты? Очень больно?       — Меня не пороли.       — Что? Всех порют. Даже новичков!       — Ну, а меня не пороли.       Адам поплёлся по коридору, не желая продолжать с Васильевым разговора, но Нестер этого не понял и пошёл за ним.       — Три тысячи девяносто второй хорошо дерётся. Не надо было тебе на него набрасываться.       — Раз уж ты хочешь поговорить, то скажи, затем нужны эти номера?       — Чтобы все были равны. И это в какой-то степени даже удобно.       — Для кого удобно?       — Для нас.       — Мне вот совсем неудобно. Меня зовут Адам, а не номер, — мальчик посмотрел на свою грудь, — а не номер три тысячи триста четвёртый.       — Каждого второго ученика зовут Максимом. Это имя такое популярное, что все стали называть им сыновей. Хотя для чего номера на самом деле нужны, я не знаю. Но мне удобнее запоминать цифры, чем…       — Пожалуйста, помолчи, — перебил его Адам. — Я не хочу не с кем разговаривать.       — Хорошо… только не говори остальным, что тебя не пороли. Это их разозлит.       Мирный остановился, посмотрел на Васильева так, будто хотел ему что-то сказать, но вместо слов из его груди вырвался лишь тяжёлый вздох, Адам развернулся и пошёл дальше по коридору. Он чувствовал себя униженным тем, что не понёс заслуженного наказания. Почему все ждут от него, что он будет вести себя как-то иначе? Дядя Александр всегда говорил, что не бывает детей, которые отказывались бы от конфет. Директор говорит, что не бывает детей, которые просили бы их наказать. Получается, что его, Адама, нет? Это было похоже на правду, потому что Мирный чувствовал себя пустым местом. Мальчик, которого ни для кого нет.       Когда тот мрачный день подошёл к концу, Адам, раздражённый тем, что его кровать стояла в ряду с кроватями остальных учеников, вышел в коридор. Ему хотелось побыть одному. Постоянно быть окружённым одноклассниками его утомляло. Его утомлял и прилипший к нему Нестер. Его утомляло всё. И он хотел найти место, где можно было бы побыть одному и не чувствовать на себе заинтересованные взгляды окружающих.       Адам Мирный вышел на лестничную площадку и сел на широкий подоконник. В выданной пижаме было холодно, но он не придавал этому большого значения. Его радовало, что он был один. За окном ярко сияли звёзды, и небо освещала насыщенно-оранжевая луна. Ночь была светлой, прекрасной и тоскливой. Все ночи теперь были для него тоскливыми.       Когда луна становится красной, внимательно всматривайтесь в звёздное небо — это письмо, запечатанное красной сургучной печатью. И вам необходимо его прочитать. Адам Мирный, поджав колени к самому подбородку, сидел на подоконнике и смотрел на небо. Ему сказали, что его родители там, а это значит, что они могли бы подать ему знак. Адам попросил про себя: «Если вы там, если вы меня слышите, то пускай с неба упадёт звезда, и я загадаю, чтобы вы снова были живыми». Он открыл глаза и пристально стал всматриваться в небо. В ту ночь он не увидел ни одной падающей звезды. Он вернулся в постель с красными от слёз глазами и уснул, слушая тихое дыхание десятков мальчишек.       Адаму Мирному было сложно начать новую жизнь. Он не мог привыкнуть к тому, что его постоянно окружают люди. И он не мог привыкнуть к тому, что ему не к кому было пойти, чтобы его пожалели. Каждый день с утра и до вечера он следовал насыщенному расписанию, которому следовали и остальные ученики тоже. Новая школа сильно отличалась от той, в которую Адам ходил до этого. В новой школе требования к ученикам были чрезвычайно высоки, и Адаму приходилось очень стараться, чтобы не выглядеть глупым на фоне остальных детей. Но обычно его стараний было мало.       У Мирного почти не было свободного времени, и из-за этого он всегда был усталым и раздражённым. Однако такая занятость играла и положительную роль. Ему приходилось много сидеть над домашней работой и посещать обязательные внеклассные занятия, некоторые из которых даже были ему интересны. И так Адам отвлекался от мыслей о том, что теперь он совсем один в этом чужом ему и пока ещё непонятном мире.       И всё же насыщенные событиями и новыми знаниями дни угнетали мальчика. Ему нравилась медленная и спокойная жизнь, та жизнь, что навсегда осталась позади. Спешка, быстрая смена обстановок и лиц его тяготила. Ведь чем меньше в музыке звуков, тем она прекраснее. Чем меньше красок в картине, тем лучше. Чем меньше слов в книге, тем она понятнее. Жизнь хороша, только если её нет. Или, как вариант, она хороша, если её течение очень и очень медленное.       Жизнь — это вам не кино. Как в фильмах никогда не будет. Это правда. Но это правда не потому, что с нами никогда не случится ничего интересного, а потому, что жизнь — сериал с бесконечным числом сезонов, огромным актёрским составом и иногда едва уловимым переплетением тысячи сюжетных линий. И как в каком-нибудь странном сериале каждый день Адама Мирного превращался в серию, изобилующую разными маленькими, но важными для самого мальчика событиями.       Понадобилось всего пару дней, чтобы Адам возненавидел пансионат. Он постоянно был голоден, постоянно чувствовал себя усталым и раздражённым. Ему не нравились дети, которые его окружали. Все они ставили себя выше его, все они казались Адаму жестокими и одинаковыми. Жизнь мальчика превращалась в ад. Можно не заметить, как постепенно условия жизни становятся лучше. Но не заметить того, как они ухудшаются, невозможно.       До того, как Адам оказался в пансионе, он никогда не с кем не дрался. И его никогда не били. Здесь же он впервые подрался. Здесь же его впервые избили. Избили его ночью того дня, когда он снова по глупости и незнанию поступил неправильно.       Это случилось в выходной день. Мирный гулял по территории школы в одиночестве, забредая в каждый сад, заходя в каждый угол. Ему нравилось гулять одному. Обычно в выходные мальчики собирались огромными компаниями и играли во что-нибудь или уходили в библиотеку и сидели там до самого вечера, пытаясь сделать домашнюю работу на неделю вперёд. Ничего из этого не привлекало Адама. Адаму нравилось идти по незнакомым тропам, осознавая, что он, наконец, остался один.       Во время такой прогулки он услышал гул голосов и остановился. Ему хотелось пойти в обратную сторону, чтобы не сталкиваться с мальчишками, ведь тогда с ним заговорят и ему придётся что-то отвечать. Ему очень хотелось пойти в противоположную сторону, но почему-то он пошёл на шум.       Это была драка. Адам не мог рассмотреть, кто дрался, потому что мальчики стояли плотным кругом вокруг дерущихся. Мирный ничего не видел, но зато он слышал кроме подбадривающих криков ещё и голоса самих дерущихся. И судя по тому, что он услышал, кому-то приходилось очень несладко.       У Адама Мирного всё ещё был почти чёрный фингал под глазом, и он отчётливо помнил, каково это, когда тебя бьют. Мирный стоял, никем не замеченный, и чувствовал, как его телу становится горячо. Он чувствовал стыд. Если бы только он был сильнее, он мог бы ворваться в круг и помочь мальчику, которого били. Он обязательно бы сделал это, если бы только мог. Но он ведь даже через плотное кольцо мальчишек не смог бы пробиться, если б попытался. А что уж говорить о том, что будет, если его ударят? Он ведь не сможет защитить себя. А как тому, кто не может защитить себя, защищать других? Никак, к сожалению, совсем никак.       И именно поэтому Адам развернулся и побежал к зданию школы. Ему даже не пришлось заходить внутрь, потому что навстречу ему по дорожке шёл один из учителей. Мирный подбежал к нему и тут же получил замечание: на территории пансиона нельзя было бегать, бегать разрешалось только на занятиях физкультуры и площадке для игр.       Адам выслушал замечание, а потом сбивчиво рассказал о драке и отвёл учителя к дерущимся мальчишкам. Драку быстро остановили, двух мальчиков увели к директору, а Адам остался стоять рядом с мальчиками, которые до этого стояли, сбившись в плотное кольцо. Теперь не было чёткого кольца, теперь они молчали, и на их лицах не было бликов азарта. Они смотрели ненавидящим взглядом на Адама, стоящего напротив, а потом кто-то из них развернулся и ушёл. После этого всё так же молча ушло ещё несколько мальчишек. И, в конце концов, ушли все, а Адам всё стоял на месте, смотрел им в спины и не понимал, почему чувствует себя так, словно сделал что-то неправильно.       Тем же вечером Адама Мирного окружило всё то же неизменное кольцо из мальчиков с холодными взглядами. Адам стоял в круге с Максимом под номером три тысячи девяносто вторым. Это был тот же мальчик, с которым Адаму уже доводилось драться. Мирный даже не успел набраться мужества, чтобы спросить, что он сделал не так, как получил первый удар, который почему-то не получилось заблокировать поднятыми руками. Это драка была хуже той, что случилось в столовой. Отчасти из-за того, что её никто не остановил. Отчасти из-за того, что он не выдержал и расплакался на глазах у всех.       Всё прекратилось так же внезапно, как началось. Мальчики просто разошлись, номер три тысячи девяносто второй даже помог Адаму встать. Мирный дрожащими ногами добрался до кровати, лёг на неё, натянул одеяло до головы и закрыл глаза. Так не годится. Он решил сбежать, как только все уснут. Где-то через час, так и не успокоив своё колотящееся сердце, Мирный выглянул из-под одеяла: все сопели и изредка ворочались во сне.       Адам умел быть тихим. Он беззвучно достал из рюкзака тетради и книги, положил туда то немногое, что ему принадлежало, и, держа обувь в руках, на цыпочках вышел в коридор. Там он обулся, постоял немного, глядя на дверь комнаты, в которой стояли кровати, и медленно пошёл по коридору. Он не знал, как пройти мимо охранника и через какое окно можно попробовать выбраться во двор. Плана у него никакого не было, зато было огромное желание оставить это ужасное место и отвратительных людей позади. А наличие желания обычно компенсирует отсутствие плана.       Адам шёл очень медленно, потому что, по сути, он даже не представлял, что будет делать, когда спустится к выходу, где дежурит охранник. Он замер перед лестницей, раздумывая, что же ему всё-таки делать, если его поймают, когда ему на плечо опустилась тяжёлая рука. Мирный резко обернулся, сдавленно вскрикнув.       — Тише! — Нестер приложил свою ладонь к его рту. — Убежать собрался?       — Отстань, — тут же грубо отмахнулся от навязчивого ботаника Адам. — И какое тебе дело, если да?       — У тебя не получится. Здесь охрана, как в тюрьме.       — Потому что вся эта школа, как тюрьма! А я ничего плохого не делал, чтобы всё это заслужить! И что с этим идиотом не так? Я даже не понял, за что он на меня набросился!       — Серьёзно? — удивлённо спросил Васильев. — Ты, правда, ничего не понимаешь?       — Конечно! Как я могу хоть что-то понять, если никто ничего не объясняет!       — Здесь тебе никогда ничего не объяснят.       — Так что же это тогда за школа такая? Ладно, ученики. Они же все кретины, но учителя? Все эти их правила! Чтобы понять, что что-то запрещено, нужно сразу попасться на этом и понести наказание.       — В этом весь смысл.       — Какой ещё смысл? Я не вижу никакого смысла. Здесь всё тупо, ужасно тупо! И я ухожу!       — Послушай, эта школа для тех, кто собирается занимать самые крутые должности, когда вырастет. И поэтому это заведение считается лучшим в Картели. Ты ведь уже заметил, что нас учат не только обычным предметам. Нас учат всему. А что касается правил, то в реальной жизни никто тебе не скажет, какие в ней правила. Только на ошибках ты и сможешь их узнать. Поэтому здесь всё устроено именно так.       — Ну, а мне это не нравится. И я не хочу занимать какую-то там важную должность, если ради этого мне придётся терпеть унижения и…       — Тебе не следовало останавливать ту драку, — перебил Нестер Адама. — Из-за того, что здесь так много правил, у нас нет никаких развлечений. Жизнь была бы совсем скучной, если бы мы что-нибудь не придумали сами. Так что мы придумали бои. Всё по-взрослому. Можно даже ставки делать. И все это любят, блин, да половина ребят давно бы уже загнулась, если бы не эта отдушина. А ты всё испортил. Теперь учителя знают единственное место, где можно было драться и не быть замеченными. Ты ещё слабо отделался.       — Но почему мне никто ничего не сказал? Я думал, что всё взаправду! Откуда мне было знать, что это не настоящая драка?       — Ещё раз говорю: никто тут тебе ничего не скажет. Ты сам должен всё знать, и всё тут.       — Я ненавижу это. Ненавижу всем сердцем.       — Ненавидишь? Так ты способен на эмоции?       — Что? — Адам растерянно посмотрел на Нестера. — Ну, конечно, я способен на эмоции.       — А по тебе не скажешь. Ты всегда такой отсутствующий. Я бы сказал, что ты не заинтересован не в чём.       — Сейчас я вот очень даже заинтересован в том, чтобы сбежать отсюда.       — Знаешь, когда я только сюда поступил, я тоже ненавидел это место. Но потом я понял правила, сообразил, что и как работает, и всё стало сносным.       — Кстати, — Мирному было слегка неловко, но любопытство брало вверх, — что ты здесь делаешь? Ты же не похож на всех этих избалованных индюков.       — Я выиграл в конкурсе и могу учиться здесь бесплатно. Мои родители никогда бы не смогли дать мне такое образование, так что надо стараться.       — Ты хочешь быть политиком? Занимать важную должность?       — Просто хочу жить лучше.       — Разве ты плохо живёшь? — почти надменно спросил Адам.       Ему тяжело было представить, что кому-то другому тоже может быть сложно. Адам казался себе самым несчастным человеком на земле, и это не давало остальным людям права чувствовать себя грустными тоже. В любом случае, так было в мире Адама Мирного.       — Да. Хуже, чем эти, как ты выразился, индюки. Кстати, будь с этим осторожней, иначе индюки тебя заклюют.       Проигнорировав предостережение, Адам вернулся к интересующей его теме:       — И что такого плохого в твоей жизни?       — С тех пор как появилась Картель, частный бизнес исчез, ты знаешь. Только гиганты остались. А мои родители не гиганты. Но они продолжают держаться за своё дело, потому что любят его. А налоги их душат. Я не знаю, как они вообще справляются, ведь налоги просто огромные буквально на всё. Ты знал, что есть налог на смерть? Нельзя умирать молодым, потому что тогда не сможешь внести должный вклад в развитие Картели. Это же просто смешно! И вот из-за всего этого мама с папой еле сводят концы с концами.       — Так пускай откажутся от бизнеса. Пускай работают во благо Картели, как и все.       — Не хотят.       — Тогда в чём дело? Жить плохо — это их выбор, получается.       — Дело в том, что это их выбор, а не мой. Я бы хотел, чтобы у меня были нормальные родители, чтобы они нормально зарабатывали, чтобы…       — Идиот, — с ненавистью в голосе произнёс Адам. — Ты идиот. И меня от тебя тошнит так же, как и от индюков.       — Ты чего?       — Хочешь других родителей? Разбрасываешься такими словами? А ты думал о том, что с тобой было бы, если бы их не стало?       — Ты что, сирота?       — Не то чтобы. У меня есть опекун, мой дядя. Но мамы с папой нет.       — А что с ними случилось?       Адам закусил губу, снял тяжёлый рюкзак и, обняв его, сел на ступеньку лестницы. Он смотрел прямо перед собой и старался не заплакать.       — Извини, не надо было спрашивать, — догадался Нестер и сел рядом с Мирным так, что тому стало почти тесно. — Давай поговорим о чём-то другом. Например, о…       — Зачем тебе барсетка? — Адам указал на сумку, висящую на поясе у Васильева. — Ты же в пижаме. Что там?       — Деньги, которые я коплю на новый телефон. Я всегда хожу с барсеткой, она всегда со мной.       — А ведь, правда, я тебя без неё никогда не видел.       Адам вспомнил, как Нестер на днях вернулся из бассейна в спальную комнату, тогда он был в обычной одежде, какой-то старой майке и шортах, даже рыжие потемневшие от влаги волосы были ещё мокрыми. И кто-то из мальчиков крикнул: «Что? Ты снял её? Не может быть!» И тогда Васильев приподнял майку и сказал: «Нет, она всегда со мной». Да, Нестер Васильев был умным, простым и ещё немного странным.       — И не увидишь. Я всегда с барсеткой.       — Копить — это так странно. Копить деньги, как верить в загробную жизнь. Потерпи — и будешь счастлив. Бред.       — Ты не веришь в загробную жизнь?       — Я даже в Бога не верю. А если мир и создан каким-то могущественным существом, то уж точно не Богом. Такой несправедливый мир мог создать только Дьявол.       — Несправедливый?       — Да! Ужасный мир! Суббота неподходящий день для смерти! Они умерли в субботу. И моим опекуном стал дядя, которого я терпеть не могу. Я оказался в этой дурацкой школе с дурацкими грубыми детьми. Совсем один.       — Сейчас не один.       — Всё равно ни во что не верю.       Когда-то давно, как будто в прошлой жизни, Адам был с родителями в церкви Святой Анны. Он не помнил, что там было, помнил только, как люди в жёлтых рясах пели грустные песни. Он тогда сидел на коленях папы, и ему казалось, что папа тоже не понимал, что происходило в том месте. Но, кажется, когда-то у его отца и у него самого точно была религия.       Вера во что-то светлое и великое всегда исчезает, когда исчезает то, что было тебе дороже всего. Для Адама вера исчезла в тот же день, что исчезли его родители. Тогда, казалось, исчезло всё. Остался только он, Адам, и он не знал, что делать с тем, что осталось. Прошло достаточно много времени, а Адам всё ещё не совсем отчётливо понимал, что и зачем он делает.       В день, когда родители Адама умерли, он потерял свою веру. В день, когда он поговорил с Нестером и впервые за долгое время почувствовал на душе спокойствие, он снова поверил. И ему понравилось это чувство. Нет ничего приятнее, чем однажды понять, что принадлежишь своей собственной религии. И у тебя храмы не обязательно здания, а заповеди не всегда модели поведения. Иногда это всё вмещается в человеке, который вовремя сказал тебе доброе слово и протянул свою руку.       Адам Мирный посмотрел на Нестера, потом на ступеньки, ведущие вниз, и встал, забросив рюкзак за плечо.       — Пойдём, надо ложиться спать. Завтра просыпаться как всегда рано.       — Ага.       Так Адам Мирный отказался на какое-то время от идеи побега. Он стал держаться около Нестера Васильева, хоть и не проявлял к нему никакого особого отношения. Зато Нестер нескрываемо заботился об Адаме. Нестер рассказал ему о тех вещах, до которых ему когда-то приходилось доходить самому. Так Адам узнал, что на территории, принадлежащей пансионату, есть маленький магазинчик, который помогал ученикам не умереть с голоду, ведь пища в столовой едва ли приходилась кому-то по вкусу. Адам узнал, что, хотя, кажется, что в общежитии за ними не присматривают, не стоит оставлять на своём месте всё в беспорядке, потому что есть кто-то, кто обязательно об этом донесёт. Нестер рассказал Адаму, кого из учеников стоит бояться и обходить стороной, а к кому можно будет обратиться за помощью в случае беды.       И Адам Мирный постепенно привыкал к школе и к Нестеру. Васильев часто, возможно, даже каждый день, так или иначе, помогал Адаму и не давал случиться беде. И Адам, хотя и старался быть ответственным и продуманным, снова и снова оступался, но Нестер всегда хватал его за локоть и не давал упасть. Адам Мирный постоянно влезал в неприятности, но причину этого он понял, только когда повзрослел.       Однажды человек, который одевается не по погоде, вдруг понимает, что одет он слишком легко не из-за своей глупости или неосмотрительности. Нет, вина его только в том, что ему не хватает заботы. И поэтому ему приходится хвататься за тонкую и ненадёжную соломинку бестолковости, заставляющую других одалживать свои варежки и совсем по-родительски ворчать о том, что так недалеко и простудится.       Нестер присматривал за Адамом, а Адам присматривался ко всему вокруг. В связи с тем, что неизбежное неизбежно, Мирному пришлось приспособиться к новой жизни. И хотя он слишком хорошо помнил счастливое прошлое, чтобы смиренно принимать настоящее, настоящие всё же захватило его целиком.       Очень быстро всё стало привычным. Адам познакомился со всеми ребятами, с которыми ему предстояло учиться до окончания школы. Он понял, какие уроки можно было делать менее старательно, а для каких следовало начинать готовиться заранее. Нестер, который помогал ему делать первые шаги, считал, что заслуживает особого к себе отношения со стороны Адама. Собственно, он такое отношение и получал.       Хотя Адам Мирный стал приятелем для многих из одноклассников, своим другом он чувствовал только Нестера. И дело было не только в том, что Нестер был первым, кто уделил ему много внимания в новом месте, а в том, что Адаму просто нравилась компания Васильева.       Начиная с момента пробуждения и заканчивая подготовкой ко сну, они были рядом. Они всегда полагались друг на друга и их доверие всегда оправдывалось. Не было ничего, в чём они могли бы усмотреть повода для ссоры.       Как-то раз, когда весь класс получил индивидуальные задания, и Адам не знал ответ на своё, он показал лист с вопросом сидящему рядом Нестеру, но тот лишь покачал головой, давая понять, что не знает ответа и не может помочь. Когда они сдали листочки с письменными ответами, учитель сталь избирательно спрашивать у мальчиков, какое у них было задание и что они ответили. И среди тех, кого спрашивал учитель, был Адам.       — Я ничего не ответил, — апатично сказал Мирный. — Я не знаю ответа.       — Вот как, — ответил ему учитель, а потом посмотрел на Нестера. — Может, твой сосед поможет? Что скажешь, две тысячи восемьсот девяносто семь?       В тот момент Васильев внезапно понял, как именно нужно было решить задание Адама. Нестер встал и чётко ответил учителю, а Адам недоуменно смотрел на друга и не мог поверить в то, что тот ему не помог. Мирный никак не изменился в лице, но когда закончился урок, он встал и сразу же вышел в коридор.       — Постой! — Нестер поравнялся с ним, но Адам продолжал идти быстрым шагом, хотя ему никуда не было нужно.       — Что? — сухо спросил Мирный.       — Я честно не знал ответа. Он пришёл в голову, только когда учитель спросил меня. Ты, правда, думаешь, что я бы тебе не сказал, если бы знал ответ?       Мирный молчал.       — Да чего ты? Здесь ведь нет ничего обидного. Такое случается.       — Ну, а мне почему-то обидно. И вообще я не хочу с тобой разговаривать.       Адам быстро развернулся и пошёл в противоположную сторону, а неповоротливый и пухлый Нестер остановился лишь после того, как по инерции сделал три лишних шага вперёд. Адам знал, что Нестер смотрел ему в спину и был этим доволен. Более того, Адам даже улыбался.       Конечно, то, что он получит плохую оценку, его расстраивало, но то, что Нестер теперь будет стараться перед ним извиниться, его очень радовало. Адаму хотелось немного позлить Васильева, хотя Мирный и верил в то, что Нестер изначально не знал ответа и не помог только из-за этого.       Ту неделю Адам игнорировал Васильева, и всё свое время проводил с другим мальчиком. Это было номер три тысячи двухсотый, который прекрасно со всеми ладил, хорошо учился, сильно при этом не напрягаясь, и играл в футбол лучше всех. Мирному так нравился три тысячи двухсотый, что он даже сделал то, чего почти никогда не делал. Адам позвонил человеку, чей телефон оставил ему Лидер. Адам попросил достать ему билеты на чемпионат по футболу, который должен был пройти в грядущие выходные.       Но к выходным Мирному стало плохо, он подхватил простуду и не мог никуда пойти. Адам отдал два билета номеру три тысячи двухсотому, который пошёл на матч с одним из своих многочисленных друзей. После того случая три тысячи двухсотый больше даже не здоровался с Адамом.       И Мирный получил отличную возможность, чтобы сравнить. Да, он получил отличную пищу для размышлений. Адам пришёл к выводу, что нужно заканчивать обижаться на Нестера, ведь это ужасно глупо. Обижаться ему следовало бы на три тысячи двухсотого, который так просто воспользовался его добротой.       — Мир? — просто спросил Адам Нестера, когда они вышли из учебного корпуса после занятий.       — Мир, — не медля, Васильев пожал протянутую ему руку. — Что с тобой случилось? Чего ты такой разбитый?       — Да так, — Адам тяжело вздохнул.       — Рассказывай.       И Адам рассказал про мальчика, который сходил на матч по его билетам, а теперь с ним даже не здоровается. Мирному не было жалко билетов, ведь ему даже и в голову не приходило, что их могло быть тяжело достать. Адам получал всё, о чём просил человека, чей номер ему оставил Лидер. Мирного расстраивало только ощущение того, что им воспользовались. Обида — одно из худших чувств. Возможно, оно даже хуже ненависти. Ненависть, скорее, направлена наружу, а вот обида — внутрь.       — Тяжело на душе, — Адам шёл, сунув руки в карманы серой формы. — Гадко, паршиво, как погода на улице, одним словом. И мне кажется, что потеплеет не скоро.       — Скоро.       — Не думаю.       — Стой, — мальчики остановились, — смотри на меня. Подними руку вот так.       Мирный поднял руку в точности так же, как это сделал Нестер.       — А теперь резко опусти её и скажи «тьфу»!       Нестер махнул рукой и издал плюющий звук. Потом он улыбнулся Мирному и объяснил произошедшее:       — Вот как надо на такие вещи реагировать. Просто наплюй на это и иди дальше.       Адам, улыбаясь, хмыкнул, и облачко пара на секунду задержалось перед его лицом. В своё время этот совет Нестер получил от своего отца. Его отец часто прибегал к этому методу, когда получал плохие известия. А получал он плохие известия слишком часто. Но, если ты не позволяешь себе унывать и сдаваться, силы идти вперёд всегда будут с тобой. Они всегда будут в тебе.       За несколько недель до Дня Рождения Нестера Адам проходил мимо толпы мальчишек и услышал, что они собираются что-то отмечать. Мирный уже много дней ломал голову над тем, что подарить Васильеву, чтобы тот остался по-настоящему довольным. И ему показалось, что он не один в своих размышлениях о грядущем празднике.       — Что планируете отмечать? — спросил Адам, подойдя к мальчикам.       На него посмотрели взглядом, который возвращал в первые дни учёбы. Это был взгляд, заставляющий чувствовать себя неуместным. Взгляд для непонятых и непонятных. От такого взгляда хочется укрыться, натянув одеяло до головы или сбежав в собственные мысли.       — Мы про волейбол говорили, — наконец сказал один из мальчишек. — От мяча руки болят.       — От мяча? А я решил, что вы хотите что-то отмечать! — атмосфера была жутко неудобной и, стараясь как-нибудь всё исправить, Адам спросил: — А у вас хватает участников? Я бы хотел поиграть в волейбол.       — Нам как раз не хватает двух человек!       — Отлично! — Адам воодушевился. — Я и Нестер! Мы займём эти места.       — А он умеет играть?       — Конечно, — уверенно ответил Мирный, хотя и не знал такой информации о друге. — А почему ты спрашиваешь?  — Просто он такой… медлительный.       — Да, монотонный, — сказал другой мальчишка.       — И однотонный, — сказал ещё один.       — Стотонный!       Все рассмеялись этому выкрику, и только Адам нахмурился. Это быстро заметили, и на него снова был устремлён полный недопонимания взгляд. В этот раз Адам даже не обратил внимания на тревожащий его взгляд, ведь всё внимание было направлена на мальчика, крикнувшего эту непозволительную глупость. Мирный хотел поставить мальчишку на место, сказав что-то остроумное и резкое.       — Ну ты и редиска.       Адам сказал это таким хриплым и сдавленным голосом, что фраза прозвучала жалко, и все снова рассмеялись. Мирный махнул рукой, как его учил делать Нестер, и пошёл своей дорогой. Он ругал себя за то, что подошёл к стайке мальчиков, и обещал себе, что больше никогда не станет так поступать.       Ему было непонятно, что делать дальше. Значил ли этот короткий разговор, что они с Нестером будут играть в волейбол вместе со всеми? Значил ли этот короткий смех, что можно будет не обременять себя тренировками? Ответов Адам не знал. И как обычно, когда он не знал, что делать, он направился к Васильеву.       Нестер сидел на своей кровати, сложив ноги по-турецки, и решал задачу. Адам сел рядом, вздохнул и рассказал всё, что произошло ранее, не упоминания, однако, про размышления о предстоящем празднике. Васильев раздражённо захлопнул исчёрканную тетрадь. Он был не в духе, потому что его ответ не сходился с ответом, даваемым в книге.       — И почему ты вечно приходишь ко мне с такими проблемами?       — Да ладно, — Адам легонько стукнул друга в плечо. — Ты же здесь единственный человек, который искренне и бескорыстно готов помочь. Мамочка-выручалочка.       — Мамочка-пиздюлей давалочка, — Нестер отбросил тетрадь на край кровати и принялся отчитывать Адама. — И зачем ты вообще с ними заговорил? Шёл бы мимо.       Мирный никак не мог сказать, что ему послышалось, будто ребята говорили о празднике, ведь День Рождения Нестера был близко, и Нестер легко понял бы, как сильно Адам переживает по поводу грядущего праздника. А, по мнению Мирного, всё должно было быть сюрпризом. Если Нестер решит, что Адам даже не переживает и не ждёт праздника за несколько недель заранее, то он только сильнее обрадуется в День рождения. Такова была логика Адама.       Чтобы замотаться, не обязательно использовать шаль. Адама поглотили уроки и тренировки по волейболу, на которые он всё-таки стал ходить, и совсем скоро подошло время Дня Рождения Нестера. Мирный был у кровати друга, когда тот только проснулся.       — С Днём Рождения! — он протянул Васильеву маленькую коробку, перевязанную красной лентой.       — Спасибо, — Нестер сонно потянулся, расплываясь в довольной улыбке.       Первым, что он увидел в тот день, было радостное лицо Адама Мирного. И, чего уж тут скрывать, эта радость была удивительно заразительной, удивительно яркой. Может быть, Нестер не видел, чтобы Мирный радовался так сильно, ещё ни разу с того момента, как они познакомились. Вполне может быть. И, вероятно, именно из-за этого радость мальчика казалось такой сильной.       — Ну же! Открывай!       — Ты такой радостный и взволнованный, как будто это у тебя самого День рождения, — с улыбкой сказал Нестер, развязывая бант.       — Это из-за того, что я знаю, что подарок тебе точно понравится! А если ты будешь счастлив, то я тоже!       Васильев бросил ленту на кровать и открыл крышку коробки: внутри лежал новенький телефон той же марки, что была у Мирного. Нестер ошарашенно смотрел на подарок, а потом, радостно вскрикнув, захватил Адама в объятия.       — Как? Нет, ты не мог! О, это лучший подарок за всю мою жизнь! Спасибо, спасибо, спасибо!       Мирный был счастлив так же сильно, как и Васильев, если только не больше. Ему ничего не стоило исполнить мечту друга, это было дело всего лишь одного звонка. И, несомненно, этот звонок стоил той радости, которая озаряла лицо Васильева. Более того, Адам никогда раньше не слышал, чтобы Нестер визжал от восторга. Мирному даже казалось, что Нестер в принципе никогда не проявляет своей радости шумно. Но, как показал тот день, Мирный ошибался. И, по правде говоря, он был рад тому, что ошибался. А Нестер, в свою очередь, впервые увидев Адама веселящимся и радостным, тоже остался доволен, что ошибался во мнении, будто печаль Адама Мирного вечна и неисправима.       Прошло ещё несколько месяцев, близился конец учебного года. Как-то раз, когда Адам вернул книги в библиотеку и вышел из её здания, вместо того, чтобы вернуться в общежитие, он решил пройтись по парку. Территория школы была большой и включала в себя парк, который Адам так и не изучил полностью. А учитывая, что день был тёплым и солнечным, ему только в удовольствие было пройтись безо всякой цели в одиночестве.       Приближались экзамены, от которых зависел переход в следующий класс. Школа-пансионат сильно отличалась от обычных школ, и экзамены там проводились каждый год. Мирный ещё никогда не сдавал экзаменов и сильно переживал, хотя Нестер его уверял, что в следующий класс пройдут все, туда пройдут даже те, кто сдаст экзамены плохо.       Адам шёл по тропинке и думал о подготовке к первому экзамену, когда услышал знакомый голос. Мальчик остановился, оглянулся и понял, что голос доносился из-за высокой живой изгороди. Это был голос директора, и, судя по тому, что Мирный слышал лишь его голос, тот говорил по телефону.       Мирный собирался уже пойти дальше, как директор назвал знакомый ему номер. Он назвал номер Нестера — две тысячи восемьсот девяносто седьмой. И после этого ноги Адама уже отказывались идти вперёд, и мальчик стал внимательно прислушиваться к голосу, доносящемуся из-за перегородки из зелёного кустарника. Ему совсем не понравилось то, что он услышал.       — Тебя хотят перевести в другую школу, — даже не стараясь скрыть своего волнения, говорил Адам Нестеру, когда прибежал назад в общежитие. — Ты так хорош, что тебя хотят отправить учиться за границу! Я не знаю, с кем говорил директор, но тот человек очень заинтересован в тебе. Я знаю, что ты умный, но ведь здесь все, кажется, тоже не дураки. Слушай, ты сам этого хочешь?       — Учиться за границей?       — Да. Просто, извини, это, конечно, эгоистично, но я бы хотел, чтобы ты остался, — застенчиво произнёс Адам, тут же повернув голову к окну, чтобы не видеть реакции друга на эти слова.       — Я не знаю. Наверное, если разговор шёл действительно обо мне…       — Конечно, о тебе! — перебил его Адам. — Если бы я был директором и мог отправить туда только одного человека, я бы выбрал тебя!       — Тогда остаётся ждать, когда директор сам позовёт меня к себе в кабинет, чтобы это обсудить.       После того разговора мальчики больше не обсуждали то, что, возможно, Нестер скоро не будет учиться в школе-пансионате. Адам и вовсе забыл о подслушанном им разговоре и, наверное, никогда бы о нём не вспомнила, если бы оценки за экзамены не вывешивались единым списком на всеобщее обозрение.       Мирный и Васильев стояли вдвоём перед длинным списком и молчали.       — Не могу в это поверить, — сказал, наконец, Адам. — Уверен, что здесь ошибка.       — Нет никакой ошибки.       — Ты не мог получить самую низкую оценку! Даже ниже меня!       — Но, как видишь, получил.       — Нет, — Адам не сводил глаз со списка. — Нет, если не ошибка, тогда это случайность. На следующем экзамене ты получишь наивысший балл! Так что не расстраивайся.       — Я и не расстроен. Пойдём.       Мальчики шли по пустому коридору. Нестер был совершенно спокоен, а Адам этого спокойствия не понимал и не разделял. Он знал, что Нестер умнее всех его одноклассников, поэтому ему тяжело было принять то, что он увидел в списке. Следующим экзаменом была химия, единственный предмет, который Васильев учил безо всякого удовольствия, и Адам хотел, чтобы, не смотря на сегодняшний плохой результат, следующий был лучшим во всей параллели. Адам Мирный даже не задумывался о том, что про результаты экзаменов друга думает больше, чем про свои собственные результаты.       — Давай вечером начнём готовиться к химии? — предложил он Нестеру.       — Я начну позже, через несколько дней. Но ты начинай сегодня.       Адаму не понравился такой ответ.       — Тебе нравится учиться, и это здорово, — сказал он Васильеву то, что было совсем уж очевидно. — Но знаешь, что ещё здорово? Хорошие оценки по химии! Грызть химию ночами напролёт не надо, но вгрызаться периодически следует. То есть каждый день. Тебя ведь не переведут, если ты завалишь все экзамены. Я всё ещё не понимаю, как ты мог получить бал ниже среднего! Ты и средний бал раньше никогда не получал, всегда был только высокий!       — Я не хочу уезжать, — Нестер остановился.       — Куда? Ты про что?       — В Англию. Помнишь тот разговор директора, который ты услышал?       — Что? Вы с ним разговаривали?       — Да. Но я не хочу уходить из этой школы.       — Ты дурак? — просто спросил Адам.       — Думаешь, там будет лучше? Там будет то же, что и здесь. Не смотри так! Если думаешь, что я такой умный, то и в слова мои тоже верить должен. И родителям придётся платить дополнительные налоги. А ведь я бы мог выучиться по книгам, мне и школа не особенно нужна. Единственный плюс всей этой чепухи — это язык, но и его можно выучить здесь. Я не вижу во всём этом смысла.       — Ты, правда, хочешь от такого отказаться?       — А ты бы согласился?       — Я? — Адам не думал о таком. — Нет, но мне просто не хотелось бы уезжать, потому что я слишком привязался к тебе. У меня ведь больше, по сути, никого и нет. Поэтому мне даже здесь хорошо. Хотя я и ненавижу саму школу.       Они стояли в коридоре у окна, и Васильев смотрел на Адама взглядом, который, несомненно, мог сказать многое. Но только вот Адам не умел читать чувства по взглядам, не умел понимать намёки и обращать внимание на интонации. Если бы он умел это, то понял бы истинную причину, по которой Васильев хотел отказаться от такого заманчивого предложения. Дело было вовсе не в дополнительных налогах, которые пришлось бы платить родителям Нестера. Так или иначе, рано или поздно новые налоги всё равно пришлось бы платить. Картель стоит на фундаменте из налогов, и избежать их невозможно никому.       — Ты будешь последним дураком, если не поедешь, — заставил себя сказать Адам. — И я буду дураком, если не заставлю тебя передумать. Ты можешь пересдать сегодняшний экзамен. И химию заучить можешь, и, плевать, что тебе она не нравится. И даже если твоим родителям придётся больше тратиться на учёбу, когда ты станешь сам зарабатывать, ты им всё вернёшь. Нестер, у тебя ведь большое будущее.       — Отстань.       — Мы вечером будем вместе готовиться к химии, понял? А сейчас иди к директору и попроси переписать экзамен.       — Я же сказал, что это всё чушь. Мне это не надо.       — Зато твоим родителям надо. Они были бы счастливы, если бы ты, когда вырастишь, помогал бы им. Если ты такой талантливый, то ты не можешь ставить на себе крест, потому что талант не только твой.       — И почему ты такой хороший?       — Я?       — Ты, ты, — Нестер хлопнул Мирного по плечу и пошёл по коридору.       — Ты куда? — развернувшись, крикнул Адам.       — Узнавать, когда можно пересдать сегодняшний экзамен!       Адам смотрел в спину Нестера, и неизменная барсетка Васильева в такт шагам покачивалась у того на поясе. Васильев был умным и странным, а Адама это почти приводило в восхищение. Нужно быть очень странным, чтобы даже подумать о том, чтобы отказаться от такого заманчивого предложения об учёбе за границей. И чтобы носить что-то, не снимая. Нужно быть странным.       Нестер не видел, что Адам улыбался, глядя ему вслед, но улыбался точно такой же беззаботной улыбкой. Теперь у него появилось то, чего раньше не было. Уверенность. Только сбившись с пути и потеряв его, понимаешь, какой дорогой ты шёл. Нестер отчётливо понял, что хочет учиться. Ему нужно было стать кем-то. Это было его мечтой.       Нестер и Адам смогли перейти в следующий класс безо всяких проблем. Как Нестер и говорил, никого не оставили на второй год. Лето Адам провёл в пансионе, кроме него не было никого, кто остался бы на каникулы в школе, все разъехались по домам. Адаму предлагали переехать на каникулы в дом Лидера, но мальчик отказался. Он не видел дядю со дня смерти своих родителей ни разу и не хотел его видеть.       Лето и пустующая школа производили на Адама неоднозначное впечатление. С одной стороны, ему нравились тишина и покой пустующего пансионата. Но с другой стороны, он слишком часто вспоминал учебные дни и думал о том, сколько осталось дней до начала нового учебного года. Порой ему было очень скучно и одиноко, поэтому он ждал начала осени. И его не пугало давление со стороны школы, которое ещё год назад приводило мальчика в настоящее отчаяние.       Однажды Нестер ему объяснил, что нужно слепо довериться правилам, которые так часто казались Мирному глупыми. Конечно, давление деформирует предмет и делает его бракованным, негодным. Но если направить это же давление в определённые точки, то из предмета можно получить что-то лучшее, чем-то, чем он до этого был. Так же и с людьми. Случайное давление и неадекватный гнет портит человека. Но если направить всё это давление на правильные точки, давление станет воспитанием.       Телесные наказания за собственные провинности и провинности товарищей — это было воспитание. Номера вместо имён — воспитание. Беспрекословное подчинение старшим — воспитание. Выполнение странных заданий — воспитание. Но иногда воспитание было так незаметно и непонятно, что Адаму не верилось, что это оно. Всё, что он знал, и всё, во что он верил, были слова Нестера про давление. А давление редко бывает приятным.       Перед окончанием учебного года, все получали особые задания. И эти задания не были связаны с уроками, это были какие-то непонятные миссии. И их обязательно нужно было выполнить. Задание Адамо включало в себя то, что он должен был ругать себя самого вложенным в задание текстом. И хотя это было унизительно, но Адам успешно, если это вообще можно так назвать, выполнил своё задание. Ему понадобилось много лет, чтобы потом понять, что это задание было для того, чтобы развить подчинённость тому, кто стоит выше. В конце концов, эта школа подготавливала к серьёзным должностям. А чем выше ты стоишь, тем более безоговорочно нужно следовать приказам тех, кто стоит ещё выше, чем ты.       Нестер приехал в школу за несколько недель до начала учебного года, чтобы составить Адаму компанию. День за днём мальчики проводили вместе, играя в пустующих без учеников зданиях, принадлежащих территории школы. С приездом друга Адам Мирный почти сразу же забыл о том, как страдал от одиночества всё лето. Ему было хорошо и весело, и он чувствовал, что Нестер совсем не изменился за лето. Это заставляло мальчика верить в то, что и после учёбы в Англии Нестер не изменится.       За два дня до начала учёбы в общежитие вернулись все ученики. Теперь Адам засыпал спокойно только тогда, когда с других коек раздавалось сопение, а по утрам он встречался взглядами с такими же сонными, как и он сам, мальчишками. И тяжело было поверить в то, что раньше его это пугало и угнетало.       Был светлый осенний день, и Адам с Нестером сидели вдвоём в зале с выданными им телефонами. Нестеру нужно было позвонить родителям, а Адам пришёл лишь для того, чтобы составить Васильеву компанию. В отличие от других мальчиков, Мирный не был раздражён тем, что мобильные телефоны выдавали лишь пару раз в месяц. Мирному некому было звонить. Некому и незачем. Только изредка в каких-нибудь особых случаях он приходил в пункт выдачи телефонов, чтобы позвонить по номеру, оставленному ему Лидером.       Нестер, поговорив с родителями, вошёл в интернет и вслух стал читать о разнообразных визах в Великобританию и нужных для неё документах. Адам, пребывавший в тот день в плохом настроении, устало сказал:       — Не хочу это слушать, заткнись.       Нестер замолчал, а потом, продолжая смотреть в экран, снова начал говорить о предстоящей поездке. Адама это жутко нервировало. Нестер был не только его первым настоящим другом, но и человеком, который помог ему выжить в новой школе, когда Адам только там оказался. И вот Нестер навсегда уезжает. Конечно, Адам понимал, что, в любом случае, Васильев будет иногда прилетать назад, но всё-таки ему казалось, что Нестер покидает его именно навсегда.       — Да заткнись ты.       Адам злился на себя за то, что груб с другом, который совсем скоро больше не будет частью его повседневной жизни. Но именно из-за этого он злился и на Нестера тоже. Когда Нестер замолчал, тишину не смог терпеть уже Адам.       — Я не могу поверить, что всё уже готово. Как так? Ты тоже чувствуешь себя странно? Хотя о чём это я? Конечно! Если уж мне не по себе, то тебе тем более. Просто я не хочу оставаться тут один.       — Замолчи, — теперь Нестер понял, как больно было Адаму слушать его мысли по поводу предстоящего перелёта.       — Это так глупо, — Адам не обратил даже внимания на слова друга, — но я чувствую себя кинутым. Ты не должен был оставаться, но…       — Ты ведь сам говорил, что мне надо воспользоваться этим шансом. Это твои слова, что всё правильно.       — А сейчас я этого не чувствую.       — Не говори так. Как будто делаешь меня виноватым в чём-то. Ты такой нервный в последние дни.       — Но ведь ты улетаешь! Ты тут единственный, кто мне дорог, и ты меня покинешь! Естественно, я нервный!       — Всё, давай не говорить про это.       — Нет, давай поговорим!       Разговор напоминал Адаму то, как отрываешь от раны коричневую плотную корочку, хотя тебе и больно. Ты даже знаешь о том, что так делать не надо. Лучше от этого точно не станет, но и сильно хуже не будет тоже. А эта несильная боль, которую испытываешь, чем-то удерживает тебя, как-то заставляет тебя хотеть её чувствовать.       — Ты последнее кидалово.       — Замолчи.       — Тебе нужно остаться. Ты ведь можешь учиться где угодно, сам ведь мне так говорил.       — Замолчи!       Мирный видел, что Нестер злился, но не мог остановиться и замолчать, наконец, благоразумно. Ему было больно и грустно, и он не знал, как себя вести. И поэтому он вёл себя так, как точно не нужно было.       — Это эгоистично с твоей стороны, улетать! Ты, — Адам на секунду задумался, что будет наиболее обидно услышать Васильеву, — ты не только бросаешь меня, ты и родителям только проблем прибавляешь!       — Замолчи! Замолчи!       Адам встал с кресла, на котором до этого сидел, и встал в позу, которая так и кричала: «Если ты мне сейчас не врежешь, я врежу тебе». Но Нестер продолжал сидеть на своём месте и сжимать в руке телефон, который когда-то ему подарил Адам.       — Да я тебя ненавижу, — сказал Адам, мгновенно пожалев о своих словах. — Ты такой неудачник! Не важно, где ты будешь учиться, ты всё равно ничего не добьёшься, как бы не старался! И будущее будет у тебя таким же, как у твоих родителей!       — Заткнись уже!       Нестер разъярённо выкрикнул эти слова и бросил телефон, подаренный Адамом, прямо в лицо Мирному. Тот этого совершенно не ожидал, поэтому не успел даже руки поднять, чтобы прикрыть лицо. В итоге ребро телефона ударило Адама по щеке, и мальчик почувствовал сильную боль. Непроизвольно на глаза выступили слёзы, но расплакаться при Нестере Адам не мог себе позволить, поэтому он выбежал из комнаты.       Он выбежал из комнаты, потом из здания. Он побежал по тропинке, ведущей в парк. Адам Мирный сошёл с тропинки и пошёл по зелёному мху, добрался до обнаруженной им летом дырки в заборе и пролез сквозь неё. Со школой, которую Адам ненавидел, было покончено. В любом случае, он для себя так решил.       В конце концов, единственным, что его там держало, был Нестер Васильев. И эта цепь порвалась.