Уже вчера и ещё сегодня

      Александр Берг сидел в глубоком кресле, забросив ноги в изящных туфлях на низкий столик. В его руке был стакан для виски, но вместо алкоголя в стакан была налита обычная кола.        Поперёк соседнего кресла, болтая свешенными вниз ногами, полулежал Виктор, держа в руках точно такой же стакан с газировкой, как у отца. Виктору всегда нравилась светлая гостиная, и удобнее всего ему было именно в кресле, обитом плотной красно-белой тканью. Это место было его островком спокойствия в бушующем море жизни.       — Ну, — требовательно протянул Виктор, глядя на отца горящими любопытством голубыми глазами.       — Не торопи, я думаю, — Александр медленно отпил из стакана.        Он вспоминал. Виктор рассказал ему про Адама Мирного и попросил, чтобы в ответ он рассказал ему про то, какой была их дружба с папой Адама. И Александр пытался решить, что он может рассказать сыну, о чём стоит умолчать, а про что лучше даже не заговаривать.        Воспоминания возвращали его в ушедшую молодость, в тот её период, который был одновременно и лучшим и худшим. И Берг знал, что не сможет рассказать о нём своему маленькому сыну, но почему-то на ум ему приходило только то время. Тот период его жизни был неразрывно связан с Дмитрием Мирным и остался связанным с ним даже тогда, когда самого Мирного не стало.        В те годы он ещё не был Александром Бергом, он был всего лишь Алексом. И Дмитрия Мирного в то время тоже не было, был Дима, был Блондинчик. И то время теперь казалось гораздо счастливее и лучше, чем оно было на самом деле.        Период, когда Дима и Алекс жили вместе, начался дождливой августовской ночью. Мирный проснулся из-за телефонного звонка, увидел, кто звонит, и сразу же нахмурился, но сбрасывать не стал. Он ответил и услышал разбитый голос Алекса. Этот голос говорил Диме, что его ждут на улице.        Есть один простой вопрос, который объясняет если не всё, то многое. Являются ли люди, которые звонят тебе поздно ночью теми, кому в такое время позвонил бы ты? Для Мирного с этим вопросом всё было ясно.       — Можно остаться у тебя на ночь? — безо всяких вступлений сказал Берг, с которого на пол прихожей стекала вода.       — Разувайся, и пойдём, — откладывая все вопросы на потом, ответил Дима. — Как же от тебя разит перегаром. Не создавай шума, ладно? Родители давно уже спят.        Они поднялись в комнату Мирного, и включённая лампа осветила разбитое лицо Алекса. Мирный присвистнул, а потом отвернулся, чтобы достать из шкафа полотенце и свежую домашнюю одежду. Парень нарочно молчал, понимая, что Берг сам ему всё расскажет, когда наберётся для этого сил или мужества. Зная Алекса, Дима ждал скорее второго варианта.        Но Берг молчал. Он скинул на пол вещи, вытер мокрую и холодную кожу махровым полотенцем, надел вещи Мирного и сел на кровать. Дима сел рядом.       — Спасибо, что впустил, — наконец, сказал Алекс. — Я посплю.        И он лёг, укутавшись одеялом, а Дима продолжил сидеть на краю кровати. Мирный понимал, что не мог самостоятельно узнать, что произошло с Алексом. Если бы только можно было позвонить Максу, но ведь его номер был давно недействителен, а новый Диме по определённым причинам не называли. В итоге, тяжело выдохнув, Дима лёг на бок, спиной к спине Берга, и слегка лягнул ледяную ногу друга.       — Ты расскажешь, что стряслось? С Раймоном всё в порядке?       — Надеюсь, что нет, — ненависть просачивалось через каждый звук этой короткой фразы.       — Так что произошло?       — Я просто хочу поспать, понял? Уйду завтра утром, когда ты ещё будешь спать. Забей.       — Каким утром? Уже утро, сейчас почти пять утра.       — Да? Я слишком долго шатался по улице.       — Ты не сразу ко мне пошёл? — Дима решил попробовать задавать наводящие вопросы.       — Не хотел вот этого вот всего.       — Чего?       — Допроса.       — А разве я не должен знать? Хотя бы потому, что ты пришёл именно ко мне.       — А разве ты не сам попросил, чтобы мы тебя не посвящали во всё, что делаем?       — То, что вы делаете, незаконно. Это другое.       — Это связано. И он, кретин, всё испортил. Я не знаю, как мы теперь из этого говна выберемся. Пусть разгребает всё сам.       — А Эрик с Марком? — спросил Дима о братьях Алекса, которые управляли проектом.       — Они ещё хуже.        Наступило молчание, и Дима уже хотел было снова попробовать узнать что-нибудь, но тишину нарушил сам Берг. Ударив кулаками по матрасу, Алекс с отчаяньем крикнул сквозь зубы:       — Сука! Сука-сука-сука! Как я всё это, блять, ненавижу!        Алекс приложил руки к лицу, и по тому, как затряслось его тело, Мирный понял, что Берг плачет. И Диме тяжело было от того, что он не мог даже сказать слов утешения, которые у него были, он не мог даже просто положить на Алекса свою руку. Если бы он так сделал, то сразу же получил бы в глаз или оказался под лавиной ругательств и оскорблений.        И Дима просто лежал рядом с Алексом, чувствуя себя никчёмным и бесполезным из-за своего бездействия. Он ведь не знал, что одно его присутствие уже было утешением. В конце концов, кроме как к Мирному Алексу теперь было некуда больше пойти.        Он успокоился сам, без чьей-либо помощи, как это было всегда. В окно уже не стучал дождь, а тучи разошлись, открыв серое утреннее небо. Алекс, давясь собственными же словами, сказанными хриплым голосом, стал объяснять, что произошло Диме. Это было очень сложно: ему болела рассеченная губа, болела голова из-за выпитого алкоголя, тело — из-за полученных ударов, а сердце — от слов, полных ненависти, брошенных ему в лицо. Но, несмотря на боль и усталость, Алекс не мог позволить себе уснуть, так ничего и не рассказав Мирному. Сложнее всего было не из-за царапающего горло хриплого голоса и не из-за разбитой губы. Тяжело было объяснять всё, опуская самое главное. То, из-за чего была драка, не должен был знать никто, кроме членов организации. Даже гнев не мог заставить Алекса потерять здравый смысл. Как бы сильно он не ненавидел Макса, у них было общее дело, которое теперь находилось в опасности.       — Кажется, Марк с Эриком долго не могли меня оттащить от этого ублюдка. И братья у меня, конечно, что надо, наваляли мне как следует, — Алекс грустно рассмеялся. — Сомневаюсь, что ты хоть что-то понял, но я не могу рассказать тебе больше. Да и тебе этого, правда, знать не надо.       — Знал бы ты, как это всё заставляет напрягаться. Мне кажется, что всё плохо закончится.       — Да ты, нахуй, гений. Ну, естественно, всё закончится плохо. Мы и сами это знаем. Но, если тот маленький шанс, что нам повезёт, всё-таки выпадет… мы сделаем этот мир другим.        Диме не составило бы сложности уместно и остро ответить, но он слишком ценил человека, так сильно доверяющего ему, чтобы ударить по больному месту. У Мирного был арсенал самого болезненного оружия для тех, кто ему доверял, и это был арсенал, к которому никогда не обращались, арсенал, который был не нужен и абсолютно бесполезен.        После часа разговоров, глубокого молчания и смеха, Алекс громко зевнул и накрылся одеялом с головой.       — Ты как попугайчик, — глядя на стремительно светлеющее небо, сказал Дима.       — Чё?       — Я про свет. Им тоже на клетку достаточно ткань набросить, чтобы они решили, что наступила ночь, и уснули.        Дима повернулся на другой бок и задел руку Алекса. Алекс всё ещё был очень холодным, хотя пролежал под одеялом достаточно много времени. Мирному это не понравилось, но он знал, что если предложит Алексу выпить горячего чая, то тот точно пошлёт его далеко и надолго.       — Слушай, — сказал Дима, предвкушая всю неловкость предстоящего вопроса, — Можно на тебя ногу забросить? Ты такой холодный.       — О, нет, — гораздо спокойнее, чем Мирный ожидал, ответил Алекс и повторил для надёжности: — О, нет!        Дима рассмеялся, а Алекс, который в любую секунду готов был отключиться и уснуть, шлёпнул ладошкой по спине Мирного. Но Дима из-за этого засмеялся только больше.       — Ты чего?       Прервав свой смех, который был вполне естественным после переживаний прошедшего часа, Дима смог выдавить:       — Какие звуки исходят из этой комнаты! Смех, шлепки и твоё «о, нет»! — и он снова засмеялся ещё громче прежнего.       Алекс, которому было так плохо, что он не удивился бы, если бы уснул и не проснулся, улыбнулся (из трещины на губе потекла кровь) и в итоге тоже рассмеялся. Они смеялись, пока Дима не вспомнил о спящих этажом ниже родителях.       — О, тише! — задыхаясь, сказал он. — Тише, пожалуйста, тише!       Берг снова легонько ударил его, шлёпнув по груди, а потом рассмеялся ещё сильнее. И он бы, наверняка, заставил проснуться родителей Мирного, если бы Дима не зажал ему рот.       — Всё, теперь засыпай. Что будем делать, решим, когда проснёшься. А теперь спи.       — Я уже всё решил, — веселье Алекса исчезло мгновенно. — Ты ведь через несколько дней поедешь на учёбу. Так вот, я поживу какое-то время в квартире, которую ты снимаешь.       — Нет.       — Я же знаю, что да. Но для приличия убеждать тебя всё-таки буду. Только сначала посплю.       Алекс проснулся в шесть часов дня, долго лежал в кровати, а потом, когда ему захотелось в туалет, заставил себя встать. Пока он мыл руки в ванной, его взгляд был прикован к отражению. Он часто влезал в драки, но так сильно ему лицо ещё не разбивали. То, что вчера ещё было просто тонкими ссадинами, теперь покраснело и распухло. Ему на секунду даже стыдно стало показываться таким Диме, но потом он вспомнил, что они видели друг друга и в гораздо более невыгодных положениях, и расслабился.       Мирный готовил на кухне, когда туда вошёл Алекс. Они ещё ничего не сказали друг другу, как живот Алекса громко, на весь дом, заурчал, и парень, обессиленный и не контролирующий себя так хорошо, как обычно, покраснел.       — Я могу угостить тебя своей колбаской, — Дима отложил в сторону нож, которым резал колбасу для омлета.       — То, что мы спали вместе, не позволяет тебе вот так вот спокойно говорить такие вещи, — устало ухмыляясь, Алекс сел за стол и тотчас опустил на него голову. — Я сдохну к вечеру.       — Нет, оживёшь. Ты в надёжных руках.       — Знаю, — не поднимая головы со стола, сказал Алекс. — Спасибо.       — Да ладно.       — Нет, ты даже не представляешь, насколько всё хуёво последнее время.       — Насколько?       — Явно больше колбаски, которой ты хотел меня угостить.       Когда родители Димы вернулись, Алекс был в его комнате. Он надел солнечные очки друга и кепку и посмотрел на себя в зеркало, скептически поджав губы. Смотрелось ужасно, но скрыть от взглядов своё разбитое лицо было важнее, чем выглядеть по-обычному хорошо. Когда Дима встретил родителей с работы и вернулся к себе в комнату, Алекс спросил:       — Пройдёмся?       — Пройдёмся, — кивнул в ответ Мирный.       На улице уже не было так душно и жарко, как было днём. Некоторые листья на растущих вдоль дороги деревьях пожелтели, и в воздухе чувствовался запах приближающейся осени. Алексу краски окружающего мира казались тусклыми, и дело здесь было совсем не в солнечных очках. Дорогу выбрал Дима. Он выбрал ту единственную дорогу, которой ходил теперь всегда. Лучше лишние метры, чем лишняя тоска, которая непременно появится при виде дома, где когда-то раздавался счастливый и беззаботный смех Анны Фаер.       — Объяснишь мне, почему так категорично не хочешь, чтобы я пожил у тебя?       — Я ведь не единственный, к кому ты можешь обратиться. Это же ты, у тебя всегда есть десять запасных вариантов.       — Они-то есть, но они на то и запасные, что я рассчитываю на один надёжный.       — Что с отцом? — спросил Дима, затронув тему, которую обычно обходил так же тщательно, как и дом Анны Фаер.       — В тюрьме. Адвокат опять собирает бумаги. Но это всё бессмысленно, — Алекс презрительно хмыкнул, — он ведь получил по заслугам. Наворовал себе на тюрьму, а мне на мрачное будущее. Спасибо, старик, спасибо. Дом конфисковали, я там уже больше года не был. Может, сходим туда?       — Зачем?       — Посмотрю, повспоминаю. Лирическое у меня настроение сегодня. А если там никто не живёт, попробуем пробраться внутрь, тогда нужда в твоей помощи отпадёт.       — Это называется незаконным проникновением. Тебе нужны такие проблемы? Сейчас-то тебя некому отмазать.       — Так уж совсем и некому?       — Нет, мои родичи ничего делать не станут, не рассчитывай. Это вообще не по их части даже.       — А до этого что было?       — До этого…       — Ну?       — Что ну? Знаешь, когда кто-то в семье сидит, то отношение к такому делу совсем другое. Даже если хочешь помочь, то особо не поможешь. Так что мой тебе совет, будь тихим и всё тут. Тем более от тебя легко могут выйти на Макса, а там — и до Эрика с Марком недалеко. Я, даже не зная, что именно вы творите, понимаю, какие последствия вас могут ждать. А вот вы этого как будто не понимаете.       — Бля, — Алекс улыбнулся, а потом поморщился от боли в губе, — я скучал по этому.       — По моим нотациям? Не верю.       — По тебе.       И оба сразу же пожалели, что это было сказано вслух. Как бы сильно они друг другу не были дороги, они старались никогда не проявлять этого слишком очевидно. Алекс пропадал месяцами, а когда появлялся, непременно доставлял хлопоты и неприятности, стебал Диму и позволял себе задевать того за живое, если его собственное настроение было не очень. А оно было не очень почти всегда.       Дима не мог ответить. У него не было ответа на подобное заявление. Если бы ему это сказал Макс Раймон, он бы безо всяких трудностей, не задумываясь, нашёл бы подходящие слова. А привыкнув к тому, что ему обычно хочется Алексу врезать, или, порой, пожалеть, Дима не знал, что делать с согревающим душу чувством братства внутри.       — Жить у меня ты не будешь, — вернулся к теме их разговора Мирный, удивляясь собственной жесткости. — Я хочу спокойно себе выучиться, понимаешь? Хочу знать своё дело, а не быть тупым, как вареный пельмень. И что если тебе опять моча в голову ударит, и ты снова наделаешь проблем? Там у меня не будет ни времени, ни сил с тобой носиться, — сказал, словно оправдываясь, Дима, а потом заключил тихо: — Ты не можешь жить у меня, потому что я хочу спокойствия.       — А лицом об асфальт не хочешь?       — А ты попробуй меня нагнуть.       — Ты хоть понял, что сказал?       И оба парня громко рассмеялись. Они давно не виделись, переживания вчерашней ночи улеглись в душах их обоих, и поэтому теперь они говорили обо всём незначительном и одновременно важном, что произошло в их жизнях с момента последней встречи. Только для этого расставания, пожалуй, и нужны.       , в котором вырос Алекс, находился достаточно далеко от улицы, где жил Мирный, но за разговором, прерываемым время от времени на смех, парни незаметно к нему добрались. Такой знакомый высокий забор, из-за которого виднелись верхушки зелёных пихт, ограждал огромный двухэтажный дом из кирпича. Берг снял солнечные очки и пустым взглядом посмотрел на припаркованную перед домом машину. В окнах дома горел свет.       — Значит, дом не пустует, — констатировал Дима, сердце которого сжималось так же сильно, как спустя годы оно сжималось, когда ему приходилось констатировать на работе смерть.       Алекс не ответил.       — И получается, тебе теперь совсем некуда пойти.       — Ты только давишь, заткнись.       — Чёрт, прости, не подумал. Как ты меня терпишь?       — Я не терплю, когда ты меня раздражаешь, то огребаешь сразу.       — Значит, завтра поедем на квартиру, — Мирный повернулся к Алексу и посмотрел на того очень серьёзно. — До учебного года осталось меньше недели, нечего нам тут торчать, да? Поедем прямо завтра.       — Поедем.       — А сейчас пойдём домой.       — Я ещё тут постою.       — Ладно. Постоим, если хочешь.       — Нет, ты иди, завтра встретимся.       — Ещё чего! Тебе ведь негде спать.       — Я ведь мешаю.       — А тебя это когда-нибудь волновало?       — И то верно. Пойдём.       Они тронулись с места, и на старый дом Бергов оглянулся Дима, а не Алекс. Дима спросил:       — Разве ты не хотел ещё постоять?       — Нет, это слишком больно. И эта боль слишком наигранная. Я не был там счастлив. А если и был, то уж точно не из-за места. Всего лишь несколько дорогих мне воспоминаний, которые заперты в комнатах дома. Всего то.       — Говоришь так, как будто эти воспоминания — самое ценное, что у тебя есть.       — Отвали, — Алекс достал пачку сигарет из кармана и закурил. — Ты сам как? Давай, понуди тоже, а то чувствую себя жалким нытиком.       — Понудить? Это будет неинтересно.       — Разбавь мою яркую интересную жизнь своей серостью. Я чокнусь, если цвета и дальше будут так быстро меняться.       — Монотонный серый — это тоже не вариант.       — Монотонный серый у Раймана.       — Я бы сказал, что у него чёрный.       — Это верно, — быстро поменял своё мнение Алекс. — Так что у тебя? Как там с учёбой?       — Пока ты не появился, всё было отлично, — сказал Дима честно, устав от постоянной заботы о своих словах. — Но теперь, когда твоя израненная физиономия целый день маячит перед глазами, всё плохо.       — До свидания, — Алекс махнул рукой и круто развернулся, но Мирный ухватил его за руку.       — Не выёбывайся, и идём домой.       — Не хочу портить тебе настроение своей физиономией.       — Дело не в ней. Всё плохо, потому что пришло настроение ностальгировать. Я рад, что учиться в меде сложно, и это занимает так много времени. Когда во что-то вкладываешься, когда стараешься, не остаётся ни сил, ни времени на то, чтобы распускать сопли. Но сейчас ведь лето. И ты рядом, совсем, как было тогда.       Алекс выдыхал сладко-горький дым дорогих сигарет, и знакомый запах заставил Мирного тосковать по прошлому ещё больше. Алекс курил всю ту же марку, что и несколько лет назад. Как странно, как грустно.       — Иногда мне кажется, что я хочу бросить учёбу, — уныло произнёс Дима. — Когда я думаю, что через неделю начнётся привычный ад, умереть хочется. Я говорю, что мне нравится учиться, но при этом, когда учусь, я это всё ненавижу. И с финансами сейчас всё плохо. Я вижу, что родителям сложно, хотя они этого не говорят. Так хочется временами всё бросить. Это тяжело. Я заебался.       — Это и есть вся твоя проблема? — голос Алекса звучал насмешливо.       — А что? Ты хуи пинаешь и кое-как заканчиваешь учёбу только потому, что раньше отец об этом деле позаботился. Да и приходишь только чтобы сдать экзамены…       — Я не говорю, что у тебя всё должно быть так же легко, как у меня, — быстро перебил Диму Алекс. — Тем более твоя специальность не позволяет такого к себе отношения. Если бы все врачи получали диплом, как я получаю свой, то больные становились бы мёртвыми.       — Так вот не говори, что мне не может быть тяжело, если сам всё понимаешь.       — Я о другом. Я о том, что тебе и не тяжело вовсе. Вспомни то весёлое времечко, — сказал Берг со своей улыбкой, которая появлялась всякий раз, стоило ему заговорить о чём-то тяжёлом. — Вот тогда было плохо. Наверное, единственный раз, когда всё было по-настоящему невыносимо. Неужели, чтобы понять, что всё не так уж и плохо, и все твои проблемы решаемы, кто-то обязательно должен умереть?       — Ты делаешь неправильные выводы.       Мирный сказал это, почти не разжимая челюсти. Он ненавидел возвращаться к смерти Анны Фаер, хотя сам вспоминал о ней каждый день.       — Может, мне прохожего ради тебя убить? Это напомнит, что все твои проблемы с деньгами, с учёбой и остальной поебенью твои нервы трепать не должны.       Алекс не мог остановиться, не мог сделать шаг назад и сменить тему. В нём была эта черта, присущая всем, кто родился с полыхающим огнём внутри, — привычка портить то, что уже и так совсем плохо. Плохо? Добавь масла в костёр, сделай всё ещё хуже! Больно? Сыпь соль на рану, поливай её лимонным соком! Если жить, то только на максимуме.       Оставшуюся дорогу к дому Мирного, они неловко пытались поддержать разговор, который не вязался, а потом и вовсе замолкли. Дома, на кухне, их ждали две тарелки с остывшей едой. Берг, ничего не спрашивая, открыл холодильник и достал пакет молока.       — Будешь? — спросил он у Димы.       — Нет. Я лучше чай.       — Так же верен, как я молоку.       — А Макс всё ещё пьёт кофе?       — Он не пьёт кофе, он им злоупотребляет. Последние две недели ни разу не видел, чтобы он спал. Совсем рехнулся.       — Это плохо?       За секунду до того, как микроволновка должна была запищать, Дима открыл дверцу и достал тарелку, которую потом поставил перед Бергом. Он поставил разогреваться свою еду, и пока ждал, стоял лицом к стене, упершись руками в тумбу. Он силился понять, что должен сделать, чтобы вернуть связь с Раймоном. Номера телефонов давно недействительны, Алекс никогда не скажет, где они сейчас живут и над чем работают. А в последний раз Макс выглядел совсем плохо.       — Я вчера перестарался, — Алекс смотрел в спину Мирному, — если ты сейчас думаешь об этом. Это было неправильно, потому что он даже не защищался. Но я бы, наверное, его убил, если бы братья меня не оттащили. Я дерьмовый человек. Но и он тоже.       — Ешь.       — Я могу поливать его грязью и есть одновременно, не беспокойся, Блондинчик.       Микроволновка запищала, и Дима дёрнулся. Он мысленно отругал себя за лишний шум, а потом, взяв в руки горячую тарелку, сел за стол. Он был голоден и знал, что сидящий рядом Алекс голоден тоже.       — Может, мне его подменить? — ядовито спросил Алекс, поднося ко рту вилку. — Про что вы с ним обычно разговаривали? Хочешь, поговорим про фатальность бытия? Или про безграничную Вселенную?       — Давай про безграничную Вселенную. Она-то, может быть, и правда безгранична, а вот ты совсем ограниченный. Не будь мразью.       — Даже не смешно, — Алекс отодвинул в сторону пустую тарелку и налил себе ещё молока. — Когда-то ведь в такое же время втроём здесь сидели и ели.       — Не начинай. Когда-то ели и вчетвером.       — Сейчас бы вина.       — Вина не будет, вместо этого лучше выспимся. Безо всяких лишних разговоров. Не как вчера, а просто ляжем и уснём. Кстати, подумай, как будешь собирать свои вещи, раз уж уезжаем завтра. Я пока уберу на кухне, а ты прими душ.       — Понял, — Алекс допил остатки молока прямо из упаковки. — У вас тут молоко закончилось.       — Вали в ванную, проглот.       — Я бы ответил, но тогда мне даже о шмотках париться не придётся, на улицу выставишь.       — Да просто вернись и забери всё, — убирая со стола посуду, сказал Дима.       — Совсем не просто. Но это не твои заботы, не парься.       После душа Алекс сложил свою одежду на стул у кровати, лёг под одеяло и подумал о том, что даже не задумался утром о том, что его одежда чистая. «Надо будет поблагодарить Диму, за то, что он почистил её», — вяло подумал Алекс. Берг стал рассматривать комнату, лёжа на боку.       Когда-то у окна стояла барабанная установка, и Дима её очень любил. Теперь она была продана. Когда-то в комнате было много фотографий, теперь же не было ни одной. И хотя обои и вся мебель остались прежними, комната Димы бала совсем не похожа на ту, что была в воспоминаниях Алекса. Но чего он хочет? Они все уже не те, что раньше.       — Не спишь? — в комнату вошёл Дима с мокрыми потемневшими от воды волосами и полотенцем на шее.       — Сплю, — вызывающе ответил Алекс. — Что это за мишка?       — Моя детская игрушка, — Дима взял плюшевого медвежонка с полки. — Когда я был маленьким, это была моя любимая игрушка. Где-то есть ещё одна, они продавались в наборе.       — Что за она?       — Как же он называется? Блин, не вспомню.       — А ты постарайся.       — Винни-пух и его маленький розовый друг…       Алекс засмеялся и стал ворочаться с бока на бок. А потом, когда смех прошёл, заложив руки за голову и глядя в потолок, Алекс сказал с несвойственной ему спокойной и умиротворённой улыбкой:       — Пятачок.       — Точно!       — Спокойной ночи.       — Спокойной.       Дима выключил свет, а Алекс повернулся лицом к стене, и спокойная улыбка мгновенно сменилась гримасой боли и отчаянья. Конечно, теперь Алексу было где жить ближайшее время, но легче от этого почему-то не стало. Найти место, где он будет жить, не было его самой большой проблемой.       Следующий день был днём отъезда. Алекс был доволен, что Диму на вокзал не провожали родители, которые во время отъезда сына, должны были быть на работе. Берг наблюдал, как Дима собирал вещи, и сам брал себе кое-что из вещей друга, потому что его собственные были там, куда возвращаться совсем не хотелось.       — Надень куртку, — Мирный протянул Алексу свою олимпийку.       — Обойдусь, спасибо.       — Надел быстро, — Дима бросил на кровать, где сидел Алекс олимпийку. — Лучше надеть лишнее, ведь потом всегда можно снять.       — Не говори это с таким взглядом, животное.       — Каким взглядом?       — Похотливым, — рассмеялся Алекс. — Ничего я перед тобой снимать не буду.       — Сдай анализы на гормоны, а? Что-то они у тебя шалят.       Уже вечером того дня они поднимались на лифте обычного многоэтажного дома к квартире, которую снимал Дима Мирный. Дима достал ключи, и парни вошли в маленькую прихожую. Алекс бросил на пол рюкзак, Дима аккуратно поставил рядом дорожную сумку.       — Комната всего одна, так что показывать ничего не буду.       Алекс, не снимая обуви, вошёл в единственную комнату и громко выдохнул.       — Слава богу!       — Что?       — Здесь есть диван. Ещё несколько ночей с тобой я бы не выдержал.       — Как же странно это звучало бы вне контекста.       — Иди ты, — Алекс заглянул на кухню и в ванную. — Уютно. Клубничный гель для душа? И всякие маски? Ха, а я когда засыпал вчера, как раз подумал, что от тебя всегда сладко пахнет.       «Если не скажу сейчас, то потом будет только больше проблем», — подумал Дима и прокашлялся.       — Что? — Алекс мгновенно понял изменившееся настроение друга.       — Это всё моей девушки. Мы вместе живём.       На секунду улыбка сошла с лица Берга, но потом, когда он отошёл от внезапности заявления, он заулыбался ещё радостнее и с силой хлопнул Диму по плечу.       — Да ты совсем уже вырос! Настоящий мужчина, — Алекс рассмеялся, а потом принял заинтересованный и серьёзный вид. — Рассказывай. Кто она? Почему раньше не говорил? Она будет тоже здесь жить?       — Что значит «тоже»? Тоже здесь живёшь ты, а она — на постоянной основе.       — Как её зовут?       — Василина.       — Ты чего такой немногословный? Мне всё самому спрашивать? Я ведь могу.       — Так, — Дима окинул взглядом кухню, открыл почти пустой холодильник, — нужно купить кое-чего, пойдём. Захвати бумажник, если тебе тоже что-то надо, я за тебя платить не буду. По дороге всё расскажу.       Василина была воплощением того, что Мирный понимал под словом «красота». Они познакомились случайно через одногруппника Димы, и это знакомство было странным, потому что Дима Мирный не произнёс почти ни одного слова. Его сковало оцепенение, и он просто не верил, что такие красивые люди, как Василина, могут вот так просто существовать где-то рядом.       У неё были яркие голубые глаза и пушистые длинные ресницы, как у ребёнка, а крашенные в блонд волосы спадали вниз тщательно завитыми локонами. Её фигура была фигурой девушки, сошедшей с модельной обложки. И, как и все парни в зоне её видимости, Дима чувствовал трепет в сердце.       После той встречи они трижды случайно пересекались, хотя учились в разных университетах, жили в разных районах и вращались в разных кругах. В их третью встречу, когда она оживлённо и шумно радовалась их случайной встрече, Дима сказал:       — Если мы вот так вот встретимся ещё раз, то придётся признать, что это судьба.       — Это точно! — её глаза сияли, как сапфиры. — Давай условимся, что если встретимся случайно ещё раз, то ты обязан будешь пригласить меня на ужин!       — Давай, — неразборчиво и смущённо ответил Мирный, не веря в своё счастье.       Конечно, после этого договора он в тот же вечер выудил из своего товарища по учёбе, который их познакомил, всю нужную информацию. Он узнал, где Василина живёт, и в какую смену она учится. В интернете он нашёл расписание её занятий, и очень скоро они уже сидели вместе в кафе.       Дима слушал о том, как она рассказывала о проведении Вселенной одновременно серьёзно и с юмором, и думал про себя, что в их истории провидение Вселенной не играет никакой роли. Роль сыграло лишь его собственное провидение.       Василина была энергичной и очень подвижной, она с лёгкостью и ненавязчивостью разбавляла монотонную жизнь Мирного, в которой тот давно уже потерялся. Ей постоянно хотелось что-то делать, куда-то бежать, чего-то добиваться, и она не теряла ни секунды отведённого ей времени просто так.       Они встречались чуть больше года к моменту, когда Дима рассказал о ней Алексу. Чуть больше года Мирный был вполне себе счастлив, лишь изредка задумываясь над тем, действительно ли он любит Василину. Слишком часто ему казалось, что он любит в ней то, что напоминает ему о другой. О той, которая навсегда осталась в его сердце.       — Когда Василина приедет? — спускаясь в метро, спросил Алекс. — Хочу скорее с ней познакомиться.       — Послезавтра.       — И как она отреагировала на то, что я нарушу ваш покой?       — Она тебя уже ненавидит, — рассмеялся Дима.       — Это только подтверждает твои слова, что она горячая. Нужно быть достаточно пылким, чтобы бросаться такими словами.       — Вы быстро поладите, она открытый и общительный человек. Ну и ты тоже не Макс.       — Вот уж его Василина бы точно не приняла.       — Заткнись, — Мирного нервировало чувство разобщённости, — тем более, ты с ней пока не виделся. Ты её не знаешь.       — Зато мне кажется, я знаю многих, как она.       Они вошли в вагон и стали у противоположной двери. Им нужно было проехать всего несколько станций, но уже через две остановки, Алекс чувствовал себя неважно. Он ненавидел метро. «Осторожно, двери закрываются!» — раздался бодрый голос, но Берг лишь поморщился.       — Двери закроются, а вот ты, к сожалению, — ответил он мрачно жизнерадостному голосу из динамиков.       Дима рассмеялся, а потом ободряюще сказал:       — Ничего, скоро наша станция!       — Ненавижу метро. Назад поедем на наземке, ладно?       — Ладно.       Когда они купили всё, что было необходимо, Дима остановился у отдела с женской продукцией.       — Чего стал?       — Просто есть одна проблемка.       — И что за она? Решай быстрее, людям мешаешь пройти.       — У меня резинка порвалась и…       — Думаешь, здесь есть тесты на беременность? — серьёзно спросил Алекс, мгновенно помрачнев.       Мирный рассмеялся так сильно, что даже присел на пол, упершись руками в колени. Когда он успокоился и вытер выступившие на глаза слёзы, Берг продолжал смотреть на него вопросительно.       — Резинка для волос, Алекс!       — Да я понял, — только тогда Алекс обратил внимание на отросшие светлые волосы Димы. — Может, в парикмахерскую лучше сходить? И мне не мешало бы тоже.       — Я помню время, когда ты укладывал волосом гелем.       — А я помню, когда у тебя ещё не было щетины. Побрейся, — сказал Алекс, а потом засмотрелся на бутылку алкоголя в корзинке проходящего мимо мужчины, — Может, купим винца?       — Пить я с тобой не буду. Когда ты ко мне приплёлся ночью, дай-ка припомню, что ты мне тогда говорил.       — Что я говорил?       — Что пить больше не будешь и лучше сдохнешь, чем…       — Я этих слов не помню, — перебил Алекс Диму. — Хватай резинку с короной и блёстками, и пойдём за вином.       — На кассу пойдём, мой дорогой, на кассу.       Берг всё же настоял на своём и по возвращению домой, парни пили гранатовое вино, выбранное Алексом, смотрели на огни уснувшего города и под тихую музыку вели непринуждённый разговор. Дима Мирный с радостью маленького ребёнка рассказывал Алексу о Василине, а Алекс внимательно слушал его и был счастлив за друга.       — Чувствуешь? — вдруг тревожно спросил Берг.       — Что чувствую?       — Пахнет горелым.       — Блин! — Дима вскочил с места и прошёл на кухню смежную с лоджией. — Я совсем забыл, что готовил!       — Фасоль подгорела?       — Жопа у меня подгорела! Не беси меня своими вопросами, ну, естественно, что фасоль подгорела!       Алекс откинулся на спинку стула, поставив чашку (у Димы не было ни одного бокала в квартире) с вином в сторону, и рассмеялся. Он продолжал сидеть и безмятежно улыбаться, пока Дима разгонял дым полотенцем и спасал то, что осталось от фасоли.       — Ты сейчас совсем, как твой отец, — хмыкнул Мирный, вернувшийся с кухни.       Дима Мирный видел отца Алекса всего раз и запомнил его именно таким, каким увидел Алекса. Дима запомнил его сидящим, откинувшись на спинку стула, держащим в руке бокал с каким-то алкогольным напитком и уверенно улыбающимся. Дима стоял, сложив руки на груди, и опирался боком о дверной косяк, вглядываясь в Берга.       — Тогда пойду застрелюсь, — не открывая зажмуренных глаз, ответил уже без улыбки Алекс.       — Так злишься на него?       — Просто не хочу быть таким же, как он. Если бы он был на самом деле мне отцом, если бы он обо мне заботился, то я бы сейчас был лучше. Хотя мне и так неплохо. Правда, глаз всё ещё болит, — Алекс приложил прохладную бутылку к опухшему коричневому фингалу.       — Опять это твоё нытьё. Если так продолжишь, знаешь, в итоге будешь, как отец. Или как мама? Что у тебя с мамой?       — Понятия не имею. И это меня не интересует. Живёт где-то со своим хахалем-мудозвоном, мне плевать.       — Не зацикливайся на этом, — Дима налил в свою чайную чашку ещё вина, — Не загоняйся, а не то, правда, кончишь, как отец. Или как мать. Или как дедушка, или бабушка. Или как Макс, вот когда будешь как Макс, тогда смело можешь стрелять в лоб.       Они рассмеялись, а потом взгляд Алекса стал теплее, и огни города мягко задрожали в его почти чёрных глазах.       — Интересно, что с ним сейчас?       — Тебе лучше знать.       — Это всё была моя вина. Я всегда веду себя, как кретин, а потом у других проблемы. Помнишь, я уходил в другую комнату, когда мне позвонили. Это был Эрик. Вот его я терпеть не могу никак. Марк ещё ладно, но Эрик…       Парни замолчали, на улице выла сигнализация.       — Эрик, — произнёс Дима вдумчиво, — звучит как имя, которое подошло бы мрази и скотине.       — Да, пидорское имя.       — Нет, пидорское имя — Рафаэль.       — Ха, представляю себе их встречу. Один говорит: «Привет, я Эрик, скотина». А другой ему: «А я Рафаэль, пидор».       Они рассмеялись.       — Кстати, давай расскажу одну шутку! Однажды двенадцать шлюх…       Алекс слушал, но думал совсем не о шутке, которую ему рассказывал Мирный. Он снова почувствовал то, что заставило его оцепенеть ещё утром. У Димы появилась девушка, у него щетина, потому что он не побрился утром, и его грязные шутки совсем не похожи на те, что он шутил раньше. Если бы он хотел пошутить грязно, когда они были младше, он бы заговорил про весну и слякоть.       Всё так изменилось. Алекс всё ещё помнил, как приходил к Диме в больницу каждый день, когда тот попытался покончить с собой. Он помнил, как это было тяжело. Такие вещи никогда не забываются. Он тогда и сам много думал о суициде. Прошлое не отделялась от настоящего, а плавно переходило в него, наверное, поэтому им обоим всё ещё было больно. Хуже всего, когда исчезает то, что не принадлежало тебе, но однажды могло бы. После долгих часов, проведённых у больничной койки Мирного, Алексу стало ясно, что, если бы самоубийцы могли видеть то, какую реакцию вызовет их смерть у близких людей, самоубийц стало бы меньше, как минимум, наполовину. Дима очень жалел о том, что сделал.       Самоубийство — это не всегда страх, боль и слёзы, стекающие к подбородку. Иногда люди возвращаются с работы домой, включают газ и ложатся спать. И второй способ всё-таки лучше первого. Лучше умереть с безразличием или даже спокойствием, чем в момент тяжёлого душевного потрясения. Хотя для тех, кто останется, это вряд ли будет иметь большое значение. Больно будет одинаково сильно в обоих случаях.       Алексу казалось, что он понимал. Понимал Диму, себя, людей, которые не остановились на полпути. Если люди призывают относиться к жизни, как к подарку, то они не могут осуждать тех, кто от такого подарка отказывается. Этикет позволяет отказываться от подарков, о да, этикет позволяет. Даже умереть можно по этикету.       — Эй, — озабоченный голос Мирного вывел Алекса из задумчивости, — ты меня слушал?       — Прости.       — Ты чего? Что-то не так?       — Просто вспомнилось время, когда мы только-только познакомились. Ты меня так бесил.       — Ты меня тоже. Ха, кто бы мог подумать, что за всем этим пафосом скрывается неуклюжий придурок.       — Разве я всё ещё неуклюжий придурок?       — Ну, неуклюжести в тебе стало меньше.       — Да я всегда был ловким!       — Я не про физическую неуклюжесть, придурок.       — Знаешь, — Алекс стал крутить вокруг шеи серебряную цепочку, — становится старше так отстойно.       — Да, становится старше отстойно, даже возражать не буду. Но знаешь, что круто? — Алекс кивнул вопросительно, и Дима продолжил: — Оглядываться назад и видеть, как ты менялся. Значительно или не очень, в лучшую сторону или худшую — не важно. Это интересно, как смотреть на фотографию себя десятилетнего, стараться вспомнить, каким ты был, а потом возвращаться к себе настоящему. Теперь ты совершенно другой человек. Вот это меня всегда впечатляло.       — Только вот стоит ли оно того?       Однажды в День рождения не покупаешь торт, а на Новый год засыпаешь раньше полуночи. Однажды экзамен перестаёт вызывать волнение, а печаль — слёзы. Однажды жизнь сбрасывает с себя загадочность и непостижимую красоту. Этот момент подобен смерти и называется он взрослением.       Алекс давно уже прошёл через стадию забывания о собственном Дне рождении. Он уже давно повзрослел, с ним это случилось гораздо раньше, чем с Димой. Когда слишком стар, чтобы желать не взрослеть, желаешь не меняться.       Диме пришло сообщение на телефон, он пробежал по нему беглым взглядом, и на освещенном тусклым голубым светом лице появилась довольная улыбка. Он протянул телефон Алексу:       — Василина написала, прочти.       Алекс прочёл длинное сообщение, в котором девушка пыталась дать определение любви. Она писала в основном о том, что любить кого-то значит быть полностью заинтересованным в жизни другого человека. Платить за девушку, возить её в рестораны и кино — это не любовь. Дать ей то, что никогда не исчезнет, помогать развиваться и идти к мечте — это любовь. Даже, когда тебя не будет, всё, что ты дал, останется в человеке, потому что он достиг этого сам, а ты лишь помогал ему в этом.       — Не знаю, — Алекс вернул телефон Диме, — я думаю, что это определение больше подходит дружбе.       — А ведь и правда, — с нотками удивления в голосе сказал Мирный.       — Да и нашли, блин, о чём разговаривать. Любовь — это такое размытое слово. Каждый понимает его, как хочет, и никто не понимает правильно. Потому что, по сути, я не могу сказать, что между мной и какой-нибудь девушкой была любовь. Был секс, привязанность, уют, но это всё не любовь. И при этом я спокойно могу сказать, что у нас с тобой точно любовь.       Алекс, в принципе, никогда не боялся своих слов, а когда выпивал, мог говорить всё, что угодно. Начиная от полнейшей чепухи и заканчивая откровениями. Причём, откровения он позволял себе произносить вслух, только если был полностью в них уверен. По поводу Димы Мирного он был уверен абсолютно.       Если любовь не способна победить всё, то всё способно победить такую любовь. Но они с Димой прошли через огонь и воду, подставляли друг другу плечи в самых тяжёлых ситуациях. Они начали с взаимной неприязни, а в итоге стали лучшими друзьями. После такого можно даже начать сомневаться в дружбе, которая основана только на взаимной симпатии.       — Так мы союз, заключённый на небе? — шутливо спросил Мирный.       — Я не хочу быть частью союза, заключённого на небе. Я хочу быть частью союза, заключённого под землёй. Или ещё лучше — я хочу сам заключать союзы.       — Ты не всемогущий.       — Ты не поверишь, но я это знаю. И даже Земля не вращается вокруг меня. Земля вращается вокруг своей оси, как собака, крутящаяся на месте и пытающаяся достать до блохи на спине. Так вот эта блоха — я.       Дима рассмеялся, решив, что Алекс перепил, но смех прекратился, когда Берг сказал отчётливо и уверенно:       — Земля вращается не вокруг меня, но я причина её вращения.       — Самооценку занизить не думал? Ты согласился, что не центр Земли, но назначил себя центром Вселенной.       — А что? Это не так?       — Ты же стебёшься сейчас, да?       — Блондинчик, обрати внимание, что люди, которые говорят, что я не центр Вселенной, вращаются вокруг меня, как по орбите, — Алекс выдержал паузу, а потом шумно захохотал, — Конечно, я стебусь! Ты чего уши развесил? Забыл, кто я? Я плохой, — Алекс поднял руку с татуировкой «The Evil Is Inside Me», — Я плохой, не пытайся найти во мне хорошие стороны.       — Ещё чего, — почти с вызовом ответил Дима. — Всё равно буду пытаться, и что ещё хуже — буду находить.       Когда приходит ночь, люди теряют свои имена, но обретают самих себя. Той ночью они были наивно искренними, а их улыбки были лучезарно невинными. Хотя, конечно, уже утром от их безграничной искренности и абсолютной невинности оставалось мало. Но той ночью они были такими, какими им суждено было быть.       Они легли спать с восходом солнца. Сквозь открытое окно в комнату проникал по-осеннему прохладный воздух. Но им всё равно было жарко. В юности кровь горячая даже у тех, чьё сердце заковано в лёд, ведь носить огонь в себе, ещё не значит гореть. Но и не всякий, кто горит, несёт в себе пламя.       Последняя тема, которую друзья подняли, была любимой темой для разговора того, кто в их компании не присутствовал. Философия. И дело было не в том, что они очень интересовались вопросами философии, а в том, что они устали. Попробуйте не спать пару суток — и заговорите как мудрецы, как философы.       — Человеческая сущность должна быть загадкой, а не экзаменационным вопросом. Пусть это будет развлечением, а не стрессом, раз уж в любом случае останемся без ответа.       — Меньше говори и раздевайся, — устало и заботливо сказал Дима, который уже лежал на кровати.       — Представляю себе ситуацию, когда можно было бы услышать такую фразу, — сев на диван, ответил Алекс весело.       — Мне не хватало таких разговоров, — нарушил молчание Дима, который тоже был слишком возбуждён, чтобы спать. — Про жизнь, смысл и сущность человека. Но что-то ты быстро закончил, я думал, что это будет дольше.       — Представляю себе ситуацию, когда можно было бы услышать такую фразу, — повторил Алекс и громко рассмеялся.       — У тебя спермотоксикоз, что ли?       — Наверное. Из-за работы в организации на девушек времени нет. Ни на что времени нет.       — Да я же не всерьёз, дурилка. Да и мне нравится этот твой юмор. Гениальный!       — Генитальный.       Дима рассмеялся и потянулся, наслаждаясь моментом. Это был момент любви к жизни.       — Это гениально, — повторил он почти бессознательно, проваливаясь в чёрную умиротворяющую пучину сна.       — Нет, это ты слишком примитивен, — ответил Алекс, но реакции на его остроту не последовало, потому что Мирный уже уснул.       Прошло больше часа. Алекс лежал, заложив руки за голову, слегка повернувшись и устремив взгляд на спящего Диму. Ему было хорошо и комфортно, хотя ещё день назад он думал, что будет чувствовать себя чужим и лишним, когда останется в квартире Мирного. Тихое и ровное дыхание моментально уснувшего друга как-то умиляло Алекса, и он сам себе удивлялся.       Но чувство братства не ограничивалось на Мирном. Был ещё и Макс Раймон. Берг жалел о том, что сильно избил Раймана двумя днями ранее. Последние несколько месяцев у Алекса шалили нервы, и для него вспышки бешенства были в порядке вещей. Макс же вёл себя абсолютно противоположно Алексу. Если Берг легко выходил из себя и быстро горячился, то Макс ко всему относился с отсутствием каких бы-то ни было эмоций. И Алекса это выводило из себя. Чего уж тут скрывать, это выводило из себя всех, с кем приходилось работать Раймону, а он был связующим звеном их организации, поэтому ему приходилось, так или иначе, иметь дело со всеми. Все надеялись на него, но и все его осуждали и не понимали.       Алекс тоже его осуждал, тоже не понимал, но это не отменяло тех близких отношений, которые между ними были и оставались до последних событий. Любовь и ненависть имеют равные права на человека. «Не надо было его бить, — Алекс резко развернулся лицом к спинке дивана. — Это было лишним. В былые времена он бы обязательно ответил, но сейчас он как будто даже боли не чувствует.»       Берг поднял с пола телефон и посмотрел на время. Он несколько секунд подумал, поборолся с собой, а потом тихо встал и оделся. Чтобы не разбудить Диму, он старался быть предельно осторожным. Из квартиры Берг вышел бесшумно.       На улице уже появились редкие прохожие, но Алекс не хотел никому попадаться на глаза: он забыл надеть чёрные очки, а раны на его лице по-прежнему были свежими. Парень прошёл на пустую детскую площадку, прислонился к деревянному домику и закурил. Ещё недавно на душе было хорошо и светло, но теперь там бушевала буря.       Берг представил себе кадр из любимого в детстве мультика, когда сердце главного героя так сильно билось, что буквально вырывалась вперёд из груди. Только так он должен был ударить — неконтролируемо и бешено бьющимся, вырывающимся из груди сердцем. Не кулаками и не ногами. Он бил его ногами! Какая это была ошибка!       Алекс отбросил в сторону недокуренную сигарету и сполз вниз по стенке. Теперь он сидел, приложив ледяные руки к горячему лицу. Теперь он последняя мразь, но в детстве его заставляло краснеть всё, что угодно. И особенно чувство вины. Кажется, он всё ещё может его испытывать. А ведь ему казалось, что это осталось где-то далеко-далеко, в доме, который перепродали другой семье.       Он был хорошим мальчиком, так ему всегда говорили. Какая странная закономерность, что из проблемных детей вырастают израненные ангелы, а послушные детки становятся монстрами. Однажды Раймон рассказывал ему, как в дошкольном возрасте постоянно попадал в разные передряги, из-за чего его постоянно наказывали.       Когда Анна Фаер умерла, Алекс часто ловил себя на мыслях, которые могли уместиться в одну фразу, но терзали его так, словно были огромным многотомным недописанным изданием. «Я навсегда запомню слова, которые тебе не сказал», — так звучала та фраза. Эти слова должны были его чему-то научить. Очень дорогой урок, о котором он никого не просил.       Алекс Берг сжимал приложенные к лицу руки в кулаки и на костяшках ярко выступали следы от ссадин. Он так много слов не сказал Раймону. И ведь не скажет. С Димой Мирным всё так просто, потому что сам Дима простой. Но сказать Раймону что, он его любит, Алекс бы никогда не смог. И точно не потому, что это было бы неправдой. Это было бы больше правдой, чем-то, что он говорил прошедшей ночью Мирному.       Когда-то давно, когда Алекс был гораздо младше, он часто задевал Макса своими грубыми шутками, напоминающими скорее издёвки. Теперь-то он знал, что из их двоих неуместным был сам он, а не Раймон. Нужно дважды подумать прежде, чем рассмеяться над словами философа. Слишком высока вероятность того, что действительно смешной окажется лишь твоя глупость.       Алекс не мог себе простить. Ведь, в конце концов, он не чёрствый и не скупой на чувства человек, он может открыто выражать свои эмоции и принимать эмоции других людей. Но с Максом это всё не работало, это исчезало в какой-то чёрной дыре, которая всегда была между ними.       Последние месяца они друг с другом говорили лишь об общем деле. Они могли не видеться неделями, а при встрече обменивались лишь короткими вопросами о положении дел и о ближайших планах. Но всё это казалось лишь зимой, которая рано или поздно, но обязательно пройдёт. Зима в том году сильно затянулась.       Алекс убрал ладони от лица и увидел женщину, держащую за ручку маленькую белокурую девочку. Та смотрела на него недоверчиво и удивлённо, а её мама не знала, что делать. Берг сообразил, что выглядит жалко, подпирая спиной стенку домика, предназначенного для игр детей.       Он встал и, как ни в чём не бывало, прошёл мимо женщины и ребёнка.       — Доброе утро, — как можно приветливее сказал он им.       — Доброе утро, — ответила ему девочка.       Сердца бьются, а не разбиваются. В них больше от воинов, чем от фарфора. Алекс остановился и поднял взгляд к светлому утреннему небу. Наверное, вчерашний вечер на лоджии с вином в чашках из-под чая станет для них с Мирным значимым. Но вечер, значимый для них с Максом, был очень похож на то утро, — они смотрели в небо.       Это было ночью, причём, звёздной ночью. Словно, знак судьбы, тогда они тоже подрались, но закончилось всё очень миролюбиво. Макс смотрел в небо, и в ярких как будто подсвечивающихся зелёным глазах отражалось созвездие Ориона.       — Научись самому главному у звёзд, — сказал он, — сиять, освещая путь себе и окружающим, и, самое главное, оставаться на небосклоне, даже когда тебя не станет.       — И кто это сказал? — спросил Алекс, привыкший в страсти друга к цитированию.       — Я.       — Понятно. Как раз подумал, что звучит слишком отстойно для слов каких-нибудь мудрецов. Но именно поэтому мне и нравится. Твои слова мне нравятся больше, чем те, которые ты цитируешь.       — Даже если они звучат отстойно?       — Особенно, когда они звучат отстойно!       — Спасибо, что всегда слушаешь мои отстойные монологи про бытие и его бессмысленность, — говорил Макс, и ему сложно было поверить, потому что смысл, что бы это слово не значило, переполнял его яркие глаза, отражающие небо полное звёзд.       — Не стоит того. Слушать тебя — это легко.       — Но ты отвечаешь. Даже кивок головы для меня важен. Наши разговоры — мой воздух. Им я дышу. Голосами же подавляющего большинства задыхаюсь.       — Ты это и Блондинчику с Фаер говорил?       — Ревнуешь? Ревнует, значит любит, — с едва заметной улыбкой сказал Макс. — Так ведь говорится? Но дружба лучше любви в плане того, что никто тебя не осудит за большое количество партнёров.       — О нет, что это? Что? — Алекс протянул руку к лицу Раймона.       — Что такое?       — У тебя здесь, кажется, розовые сопли вот-вот потекут!       Раймон оттолкнул руку друга и встал с асфальта. Когда Алекс тоже поднялся, он оступился и едва не упал, но Макс подхватил его двумя руками.       — Кажется мне, что вы с Фаер сегодня всё-таки больше выпили, чем ты мне сказал.       — Не лови меня.       — Что, хотел упасть?       — Нет, но я ведь внимательно тебя слушаю и запоминаю, — усмехнувшись, ответил Алекс. — Не лови меня, если упаду, лучше загадай желание. Мы же должны учиться у звёзд, да?       — Да. Ты, правда, меня слушал.       — Я думаю, многие слушали бы, если бы ты говорил громко.       Они так и стояли: Макс всё ещё держал Алекса обеими руками. Берг не выдержал и сказал раздражённо:       — Я крепко стою на ногах, не упаду, не переживай. Можешь отпустить.       — Друзья не для того, чтобы их ронять.       — Друзья для того, чтобы на них падать.       — Нет, друзья для того, чтобы их поддерживать.       — Хватит быть таким умным, бесишь, — Берг скинул с себя руки Раймона и сделал несколько шагов вперёд. — Ну что, идём?       Алекс встряхнул головой и отвёл взгляд от неба. Он вернулся к подъезду, из которого не так давно вышел. Берг думал о Максе Раймоне, который, наверное, всё ещё отходил от их драки. Теперь Раймон не говорил с ним о звёздах или смысле жизни и даже почти не обращался к цитатам. О чём может рассказать тот, кто пуст внутри? Тот, кто пуст, не расскажет тебе даже о пустоте.       Алекс позвонил в домофон в случайную квартиру, потому что не хотел будить Диму. Со второй попытки его впустили, и он вернулся на диван, но раздеваться не стал. На полу лежал его телефон, и парень время от времени обращал к нему взгляд. Очень хотелось позвонить и извиниться.       Словами исповедоваться невозможно. Исповедь — это всегда молчание. Берг закрыл глаза и уснул. Он знал, что впереди слишком долгая история, чтобы даже такой низкий поступок мог прервать её ход. Впереди история, где будут предательства и прощения, впереди история подлых поступков во имя благородного дела и высоких слов, скрывающих за собой пустоту. Впереди была история, частью которой они когда-то так стремились стать.       Впереди была история о том, как девушка Мирного стала девушкой Берга. История о том, как Берг не понимал, что чувствовала Василина, когда ушла к нему, пока сам однажды не понял, что именно заставляет человека изменять. Когда Василина стала его женой, он понял, что не любит её, а остаётся с ней только потому, что это комфортно и привычно, как очень долго она оставалась с Димой, хотя в то же время была в любую секунду готова сорваться с места, чтобы оказаться в руках Алекса.       Впереди была история о том, как Алекс подставил парня по имени, Лев, чтобы спасти свою шкуру, как когда-то в девяностые его отец подставил какого-то Александра, заимев на этом огромную сумму денег.       Впереди был худший год в жизни Димы Мирного, год, проведённый в тюрьме. Но это было его добровольным решением, и он знал, что на свободе его друзья делают всё, чтобы вытащить его как можно скорее. И это было понятно, потому что он оказался за решёткой как раз потому, что взял на себя их грехи.       Впереди была история, базисом которой стала грустная, трогательная и гениально прорекламированная и продвинутая в массы история группки подростков, стремящихся сделать этот мир лучше. И то ли звёзды в тот год сошлись на небосклоне благосклонно для перемен, то ли народ остро нуждался в чувстве сплочённости и единства, которое обещал ему новый Лидер, то ли все потеряли головы от зелёных, как тусклые изумруды, глаз, но события, которые почти не имели шансов произойти, случились.       — Пап, мы скоро поедем? — в комнату вошёл Лев.       — Мы говорим, не мешай, — грубо сказал брату Виктор, хотя отец всё это время молчал, и ему было предельно скучно.       — Не груби Львенку, Виктор, — Александр Берг укоризненно посмотрел на младшего сына, но не смог сдержать улыбки.       — Я же просил меня так не называть, — Лев сел на подлокотник отцовского кресла. — И, Виктор, не неси чушь, вы ведь молчали.       — С хорошим человеком и помолчать приятно, — сказал Александр Льву.       — Вовсе нет! Я не согласен, — категорично заявил Лев отцу. — У нас нет права молчать, мы должны разговаривать! Постоянно!       — Это ещё почему?       — Что за насмешливый тон, пап!       — Нет никакого насмешливого тона, мне, правда, интересно.       — Потому что разговоры делают этот мир прекраснее, вот почему!       — Разговоры нужны, чтобы обсуждать дела.       — Даже если принимать во внимание тот факт, что общение было создано нашими предками, чтобы выжить, мы не можем объяснить создание свиста, пения и этих странных звуков, которые мы издаём, когда счастливы или удивлены. Это искусство, и это идёт из души. А филистеры — исчадья ада и души у них нет.       — Даже если души у меня нет, ты её сейчас задел, — Александр положил руку на голову мальчика. — И в кого ты такой умный?       — Скорее всего, в маму. И, кстати, если мама узнает, что ты пьёшь с утра, то тебе достанется. И, погоди, ты дал выпить Виктору?       — А что? Тоже хочешь?       — А можно? — Лев чувствовал ловушку, но не мог понять, в чём подвох.       — Конечно. Если мама не видит, то можно всё.       — Ну не знаю, наверное, это всё-таки неправильно.       — Тебя никто не заставляет.       — Подожди! Я же не сказал, что не буду. Дай сюда, — Лев протянул руку.       Александр дал сыну свой стакан и тот одним глотком выпил содержимое, предварительно смешно зажмурившись. Виктор и Александр переглянулись, а потом громко рассмеялись.       — Я так и знал! — Лев поставил пустой стакан на стеклянный столик, инкрустированный янтарём.       Виктор достал откуда-то бутылку с напитком и показал её Льву, а тот взял её в руки и отпил из горла. Александр, глядя на Льва, подумал, что и сам пить из горлышка любит больше, чем из стакана. Тот, кто пьёт из горла бутылки, не задумывается, наполовину пустая она или полная. Это удел тех, кто пьёт из стаканов.       — Лев, возьми стакан, — чопорно сказал ему брат, — пить из горла отвратительно.       — Виктор, ты бы был осторожнее, — вставая с места, сказал отец, — я уйду, и ты точно от брата огребёшь.       Лев и Виктор встретились взглядами, а их папа вышел из комнаты. В холле Адриан болтал с Александрой, но сразу же замолчал, как только увидел её отца.       — Можете идти в машину, мы скоро поедем, — сказал он.       — Н-наконец-то! — капризно сказала девочка. — М-мама собирается слишком долго!       — Ну, едем? — В холл вошёл Лев.       — Д-да! — Александра радостно спрыгнула с дивана и подбежала к брату. — А Виктор?       — Сейчас выйдет, не переживай, — ухмыльнувшись, совсем как его отец, ответил Лев. — Значит, идём?       И уже сидя в машине и весело болтая, Адриан вдруг вцепился Льву в плечо.       — Ты чего?       — Рюкзак забыл! Сбегаем за ним?       — Да ладно, пусть себе лежит, ты ведь вернёшься. Или там что-то важное?       — Ну да, телефон.       — Тогда напишу папе сообщение, чтобы принёс его, расслабься.       — Он принесёт?       — А что?       — Разве он таким занимается?       — Сегодня он не на работе. Сегодня он может поднести тебе портфель, как прислуга, просто наслаждайся и молчи.       Получив сообщение от сына, Александр спустился от жены, которую поторопил, на первый этаж и вошёл в комнату Льва. Он взял фиолетовый рюкзак Адриана, но не направился к выходу, а обвёл взглядом комнату. Чисто, уютно и очень светло. Он не удержался от того, чтобы просмотреть всё, что было на полках и на столе. Книги, книги, книги, очень много книг. В ящиках стола лежали школьные тетради и канцелярия. Александр подумал немного, а потом улыбнулся и посмотрел под подушкой.       Под подушкой лежал блокнот Льва, куда тот записывал всё, что считал достаточно прекрасным и важным для того, чтобы на это потратить самое ценное, что только было создано человеком, — бумагу и чернила. Он открыл блокнот на последней записи и стал читать, тихо произнося вслух слова:       — Твоя кровь — жидкое золото, кожа — мягчайший бархат, твои кости из белого мрамора, а слёзы из морской волны. Но я предпочитаю другое. Мне нравятся те, чья кровь не имеет ни цвета, ни запаха, те, чьи щёки похожи на спелые, красные яблоки, а волосы на пшеничные поля. От тебя пахнет бальными залами, роскошью и романами с плохим концом, но я следую за запахом скошенной травы, черешни и лета, каким он помнится мне из самого раннего детства.       Александр пролистал страницы, исписанные крупными буквами и изрисованные рисунками и узорами. Он ярче, чем обычно осознал, что знает о своих детях ничтожно мало. Написал ли это сам Лев или всего лишь выписал понравившиеся ему слова из книги, которая его впечатлила? Александру стало дурно, когда он подумал, что Лев, как и Максим, может начать говорить цитатами. Но не похоже, чтобы Лидер особенно сильно вдохновлял его сына.       Александр Берг открыл другую страницу и стал читать, обращая внимание на зачёркнутые слова, по которым легко было догадаться, что Лев писал сам, а не выписывал фразу из книги. Берг читал, тихо проговаривая вслух слова:       — Поэзия в узорах на окнах зимой и мареве над пустой раскалённой дорогой летом. Поэзия в переплетении пальцев и чувстве единства. Поэзия в слезах, пролитых без причины, и смехе, разделённом с самим собой. Она витает в воздухе и плещется в наших костях. И, как ни парадоксально, меньше всего поэзии заключено в словах.       Александр нахмурился, решив, что должен впредь больше внимания уделять Льву. Мальчик явно талантлив. Думая о дальнейшей судьбе старшего сына, Александр не заметил младшего, поджидающего его у входной двери.       — Пап! Мы так и не поговорили!       — Ты ещё не в машине?       — Я не хочу ехать со Львом. Могу я поехать с тобой и мамой?       — Конечно. В дороге и поговорим.       — Нет, давай сейчас. Я знаю, что мама сразу же откажет, поэтому давай решим всё вдвоём, ладно? Прямо сейчас.       Чувствуя что-то нехорошее, Берг кивнул, давая сыну слову.       — Про папу Адама расскажешь в машине, мне всё ещё интересно. Тем более ты сказал, что это он познакомил вас с мамой. Но я хотел поговорить про самого Адама. Его лучший друг улетает учиться в Англию, он рассказал мне по секрету. И он очень тяжело переживает, так что я хочу ему предложить, полететь вместе с Нестером! Но тогда переживать буду я, потому что он мне очень нравится, так что, может быть, я могу полететь вместе с ними? Ты же можешь это устроить, я знаю! И тогда мы будем все втроём, и это будет прекрасно. Адам так переживает из-за того, что Нестер улетит, а я не могу смотреть на это. Что скажешь?       — То, что ты хочешь помочь Адаму, очень хорошо.       — Значит, идея хорошая?       — Нет. Это похвально, но глупо.       — Так похвали меня и считай дураком.       — Не ершись, — понимая, что сын начинает злиться, сказал Александр. — Без мамы я всё равно ничего не могу решать. А вот, кстати, и она. Пойдёмте, мы должны были выехать уже как час назад.