Уже вчера и ещё сегодня

       Макс Раймон стоял на дороге напротив её дома и ждал. Пустоту вокруг заполнял звук дождя, разбивающегося о чёрную землю. Мокрая одежда прилипала к телу, чёрные убранные назад волосы блестели, а в уголках изумрудно-зелёных глаз дрожали капли, которые к дождю не имели никакого отношения.        Он ждал Анну Фаер и знал, что дождётся. На секунду тёмный мир разрушил жёлтый свет уютного дома, шум дождя расколол хлопок двери, и одиночество разогнал самоуверенный бодрый голос.        — Что стряслось?        Макс поднял опущенную вниз голову и посмотрел перед собой. Это была она, та, которую он ждал. Улыбка, которая, хочешь ты или нет, требует ответной улыбки. Глаза цвета мёда, орехов, осени и последних лучей заходящего солнца. Растрёпанные волосы, запах ветра, зовущего тебя по имени в безлюдном поле, и поза, которую мог бы держать разве что король или королева.        — Под дождь попал, а дом заперт, — соврал Раймон, не сводя с неё глаз.        — Какой ещё дождь?        Макс вздрогнул и медленно оглянулся по сторонам. Дождя не было, но вся земля была в лужах, значит, он не сошёл с ума. Тучи, сковавшие небо, рассеялись, и звёзды как никогда ярко сияли для их двоих. Их сияние отражалось в лужах и мокром асфальте, создавая иллюзию, что вокруг, и сверху и снизу, ничего кроме звёзд нет.        — Дождь, который прошёл, — Раймон провёл рукой по всё ещё мокрым волосам, открывая высокий лоб с вечной морщинкой. — Звёзды такие яркие, смотри, как сияет Орион.        — Орион меня не волнует.        Она сказала это так, словно созвездие ничего для неё не значило. Раймон не мог промолчать.        — Что значит, что Орион тебя не волнует? Разве не ты решила, что ты, я и Дима совсем как пояс Ориона?        — Не хочется этого признавать, но я ошиблась, — она заложила руки за спину и качнулась с пяток на носочки. — Меня в поясе Ориона нет, но не хмурься, ты в нём остался.        — Я не понимаю…        — Конечно! И мне приятно, что хотя бы теперь не понимаешь ты, а не я.        — Объяснишь? — Макс пристально смотрел на Анну, а она не отрывала взгляда от созвездия, занимавшего огромный кусок неба.        — Конечно. Дело в том, что пояс Ориона — это всё ты, Дима и Алекс. Ты Минтака, Дима — Альнилам, а Алекс — Альнитак. И это далеко не всё. Две нижние звезды, Саиф и Ригель, — Марк и Эрик Берги. Между вами туманность Ориона, самая яркая, настолько яркая, что можно увидеть невооружённым глазом. Смешно, что мы раньше этого не замечали?        — Нет.        — И мне не смешно, — она наклонила голову и посмотрела на созвездие, отражённое в гладком мокром асфальте. — Ещё две значимые звезды сверху. Бетельгейзе, одна из крупнейших известных астрономам звёзд, останется за мной. А Беллатрикс…        Девушка надолго замолчала, приняв задумчивый вид. Раймон сделал шаг, наступив на отражённое в асфальте созвездие, и спросил:        — Кто же стоит за Беллатрикс?        — Пускай это до определённого времени останется загадкой. Придёт время, и ты всё поймёшь.        — Вот так, значит?        — Злишься? Я всё равно не скажу.        — Я не настаиваю. И я вовсе не злюсь.        — Хочешь, я вместо этого расскажу про другое созвездие?        Как обычно она выждала, когда Раймон ответил.        — Хорошо, расскажи.        — Прекрасно! Мы должны были держаться от Ориона подальше и смотреть только на Кассиопею. Знаешь, я ведь любила Кассиопею ещё до того, как поняла, что она указывает на твоё имя. Что-то похожее и с тобой. Ещё не знала, но уже любила, — девушка вдруг вспыхнула и быстро проговорила: — Не обольщайся! Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы понимать неправильно. В Орионе слишком много ярких звёзд, поэтому полагаться на него было ошибкой. Марк, Эрик и даже я — мы не должны были всё испортить, но всё равно разрушили пояс Ориона. Самую важную его часть.        — Мы целы.        — Я же сказала! — крикнула вдруг Анна Фаер, и ярость искрами костра вспыхнула и тотчас погасла в её глазах. — Мы слишком хорошо знаем друг друга, чтобы не понимать. Я же не дура. И ты не дурак.        — Значит, если бы нам освещала путь Кассиопея, а не Орион, мы все были бы счастливы? Всё закончилось бы иначе?        — Да. Четыре яркие звезды: я Нави, ты Сегин, Дима — Каф, а Алекс — Рукбах. И никаких тебе туманностей, всё чисто и ясно. Но разве я могла бы выбрать такую простую дорогу?        — Ты выбирала её не одна.        — Давай не врать хотя бы теперь? Не превращай драму в трагедию.        — Трагедия уже случилась. И случается каждый день. И это всё на моих плечах, в моей голове и на моей совести.        — Из нас двоих больший эгоист всё-таки я. Поэтому поговорим о моей трагедии, а не о твоей, — важно произнесла Фаер, отбросив одним движением руки прядь волос. — Самое ценное, что у меня когда-либо было, — это моё имя. И я его больше не помню. Вот, что такое трагедия.        — Анна Фаер.        Макс произнёс это имя так, словно его ударили под дых. Он выплюнул его с кровью, который не осталось. Оно чёрными слезами мягко затопило тишину, и все звёзды, одна за другой, погасли. Теперь их окружила тьма.        — Это больше не моё имя, — Фаер смотрела на него в упор, и ему было страшно от её взгляда. — Ты его изуродовал.        — Ты хотела, чтобы его знали.        — Я не хотела, чтобы его ненавидели.        — Я стараюсь изо всех сил.        — Что?! Ты?! Ты ничего не делаешь! Ты выполняешь приказы Бергов, плачешься в рубашку Алекса и врёшь себе, что делаешь всё правильно! Я тебя уважала, я готова была молиться тебе, я верила в тебя и доверила тебе самое ценное, что у меня было, моё имя. Почему молчишь? Почему не ставишь на место, как делал раньше? Почему не даёшь пощёчину едкой цитатой?        — Потому что ты права.        — Заткнись!        Из глаз Анны Фаер брызнули слёзы, и она ненавидела себя за это. Чтобы Макс не смотрел, как она из-за него плачет, девушка вместо того, чтобы отвернуться или убежать, поступила прямо противоположно. Великие картины не рассмотришь с близи. А она, несомненно, считала себя великой. Она сделала маленький шаг и уткнулась лицом в шею Раймона.        Они стояли так молча, и вместо слёз её лицо озаряла уже улыбка. Но он не видел, потому что она была права. Слишком близко, чтобы видеть. Он не видел, но он чувствовал, а это, возможно, гораздо важнее.        — Кричишь заткнуться, а потом утыкаешься мокрым носом в шею? — спросил он, прижимая её к себе. — Это метод кнута и пряника?        — Это только кнут, — ответила она несвойственным ей тихим и грустным тоном.        — Разве объятья — это кнут?        — Мои для тебя да. Сейчас тебе хорошо, но потом, когда их не станет, тебе будет лишь хуже. Не заставляй меня говорить об этом.        — Расскажи ещё про Кассиопею. Ты была счастлива, когда говорила о том, что могло бы быть. Я тоже бываю почти счастлив, когда думаю о том, что могло бы быть впереди.        — Кассиопея похожа на букву «М». Помнишь, когда я делала ошибки в словах или ставила не так ударения, я говорила, что язык — это искусство? Это ведь не просто так. Давай возьмём первые буквы наших имён и наложим их друг на друга. Получится красиво, но этот символ не будет обозначать никакого звука. Зато он будет обозначать нас. И это прекрасно, это то, что я подразумеваю пол словом «искусство». Не обязательно ново и не обязательно выдающиеся. Но обязательно несёт в себе тебя, понимаешь?        — В таком случае я тоже искусство. Я всегда несу в себе образ тебя.        — Быть милым тебе не к лицу. Где стужа холодного кофе?        — Кофе выкипел под твоим огненным взглядом.        — Пожалуйста, не надо. Прекрати.        — Почему? — на его лице была полуулыбка, которая очень быстро исчезла.        — Потому что это нечестно. Я должна не таять, а гореть. И топливом служит ненависть, — закончить фразу Анне было так же сложно, как Раймону произнести её имя вслух, — ненависть к тебе. Ты всё испортил, сделал только хуже, а я всё равно вижу в тебе что-то высшее, но уже не уверена, что Бога. Тот, кто хотел прожить жизнь так, чтобы о ней знал каждый, однажды захочет умереть так, чтобы о нём никто не знал. Я ведь могла передумать в последний момент! Зачем ты взял на себя такую ответственность? Я знаю, что ты обещал, но разве одно маленькое обещание стоит столько сломанных судеб? О, Макс, я так хочу тебя ненавидеть!        Она прижала свой горячий лоб к холодному мокрому плечу. Ему было нечего сказать в ответ. Единственным, что хоть немного радовало, было то, что вблизи, слёз друг друга они не видели. Слишком хороши, чтобы их можно было рассмотреть с такого близкого расстояния.        — Чего молчишь?! Сделай же что-нибудь, кретин! — каждое слово сопровождалось легоньким ударом её лба о плечо. — Ну же, обними меня! Единственная привязь, единственная клетка, единственное, чему я готова отдать свою свободу, — твои руки.        Он снова прижал её к себе. Это было невыносимо.        — Я не люблю тебя, — успокоившись, проворчала она.        — Я знаю. Когда узнаёшь, как любить всё сущее, забываешь, как любить конкретного человека, да?        — Это правда. Я всегда думала о людях, но не о человеке. Счастье всех было важнее, чем счастье одного.        — Хорошо, потому что я не люблю тебя тоже.        — Правда?        — Чистейшая. Однажды я вырвал из груди сердце, чтобы накормить бездомную собаку, поэтому теперь Купидон не знает, куда целиться.        — Собака осталось довольна?        — Я не знаю, она ушла.        — Так в чём же тогда смысл?        — Я должен знать?        — Обязан! Ты же так долго задавался этим вопросом! Должен ведь был к чему-нибудь прийти!        — Хочешь знать, в чём смысл жизни?        По ощущениям в плече Раймон понял, что Анна кивнула.        — Тогда слушай, — на его лице снова появилась полуулыбка, — смысл жизни заключается в том, чтобы закончить фразу: «Смысл жизни заключается в том, что…»        — Это не смешно.        — А, по-моему, забавно.        — Я не понимаю, как ты одновременно можешь быть другим, но чувствоваться неизменным. Твой голос прежний, но я не слышу, чтобы ты цитировал Ницше, Камю, Гессе или на худой конец старика Фрейда.        — Я постоянно цитировал великих людей, потому что мечтал однажды быть наравне с ними. И когда жизнь дала мне такой шанс, я быстро понял, что это совсем не так весело, как мне казалось раньше. Да, однажды я хотел быть тем, кого будут цитировать, но теперь я боюсь, что всю мою жизнь и всё моё незначительное, но противоречивое существо сведут к каким-нибудь жалким восьми словам, удачно мною сказанными. Но я ведь гораздо больше своих слов.        — Ты больше слов, но ты слышал о том, что слово есть Бог?        — Смотря для кого. Каждый сам выбирает, во что ему верить.       — Я верю в тебя, — она отступила назад и взяла его ладони в свои. — Я верю, что всё будет хорошо, даже если до этого очень долго всё было плохо. Из нас двоих больший эгоист я, но психолог — ты. И тебе ли не знать, что лучшие истории любви начинаются с ненависти? Ты ненавидел себя достаточно, чтобы теперь полюбить очень сильно.        — Я рождён не для того, чтобы любить себя. Это бессмысленно.        — А если ты носишь в себе образ того, кому не жалко было бы дать любовь, что тогда? Так уж ли это бессмысленно?        — К чему всё это? — он пристально смотрел ей в глаза, и она цепенела, загипнотизированная их зелёным светом. — Я ханжа, нытик и неудачник и сказал тебе это почти сразу же, как мы познакомились. И всегда таким буду, так что прекрати заставлять меня чувствовать себя так, будто от меня чего-то ждут.        — То, кто ты есть, не самая важная часть истории, — чары пристального взгляда изумрудных глаз спали, ведь даже к такому можно привыкнуть. — Обычно запоминают не идущего, а дорогу, по которой он шёл. Идущий не расскажет о дороге так хорошо, как дорога об идущем.        — Так спокойно говоришь об этом, странно.        — Что здесь странного?        — Разве ты мечтала о том, чтобы знали твой путь? Нет. Ты хотела, чтобы знали тебя.        Написанное на живом и выразительном лице девушки желание спорить мгновенно улетучилось. Её плечи опустились, она смотрела на мокрый асфальт, в котором отражалось её лицо.        — Когда-то я хотела, чтобы меня знал весь мир. Теперь я хочу, чтобы меня знал хотя бы один человек. Неплохо будет, даже если им окажусь я сама. Кто угодно, но лишь бы знал, кто я есть.        — Ты Анна Фаер.        — Не подавись, — хмыкнула девушка, — будто кровью захлёбываешься, когда произносишь моё имя. Моё имя — роман. Хотя говорит оно, конечно, гораздо больше, чем роман смог бы. Только вот это наверняка очень плохой роман, ведь у меня чувство, что если жизнь — книга, то моя обязательно не дописана.        — Чувство? — Макс насторожился.        — Да, очень странное чувство, что меня здесь быть не должно, но я почему-то есть.        «Неужели она не знает, что умерла? — Раймон судорожно сглотнул. — Я должен сказать? Я должен быть тем, кто скажет ей это? А что потом? Ведь она исчезнет, если узнает, что должна».        — Ты чего побледнел?        Он опустил голову и не ответил.        — Макс? — голос стал заботливым, полным любви. — Что с тобой?        — Я не хочу, чтобы ты уходила.        Это было сказанным дрожащим голосом, от которого сердце больно сжималось. Как сильно должен страдать человек, чтобы заговорить таким тоном?        — Я никуда не ухожу.        — Ты уже.        — Я не понимаю.        — Анна Фаер, — он поднял голову и увидел испуг в её глазах, — ты умерла много лет назад, и происходящее сейчас нереально.        Её зрачки, тонущие в радужке из корицы, дрогнули, а лицо приняло выражение ребёнка, который через секунду заплачет на весь дом, на всю улицу, на весь мир. И, будем честны, если бы он услышал этот плач, то, возможно, ему бы и полегчало. Но он не услышал. Всё всегда заканчивалось одинаково.        Подул сильный ветер, полный криков толпы, грохота взрывов, запаха огня и зимнего холода. Ветер того дня. И Фаер сдувало этим ветром, словно она была лишь горсткой песка и пыли. Она была воздушным замком, который с лёгкостью мог уничтожить даже простой сквозняк, не говоря уж о таком сильном пронизывающем ветре.        Макс Раймон остался один. В лёгких совсем не осталось воздуха, внутри был вакуум, вакуум внутри его души. Ноги ослабли, и он упал на колени, упершись ладонями в мокрый асфальт.        Концовка всегда была одинаковой. Она не плакала, плакал он. И это было даже приятно, приятно, что было место, где он всё ещё был способен на слёзы. Обычные человеческие слёзы.        В мокром асфальте уже давно не отражались Орион и Кассиопея, теперь всё вокруг окрасилось в чёрный. Макс Раймон смотрел на себя, отражающегося в мокрой глади дороге. Он постарел лет на сорок. Некогда изумрудные глаза теперь были цвета скошенной травы, которая так и осталась лежать на солнце.        «Я так себя ненавижу», — Максим Раймон даже не понял, было ли это последней его мыслью во сне или же первой по пробуждению. Он не смел оставаться в постели ещё хотя бы на несколько минут, чтобы всё обдумать, день должен был идти по заранее составленному плану. Отключив будильник, мужчина встал с кровати.        Где-то через двадцать минут он спустился на нижний этаж, не обращая внимания и не здороваясь со стоящими едва ли не на каждом углу охранниками. В резиденции был всего один человек, которому он желал доброе утро.        — Доброе утро, — безо всяких эмоций сказал он, проходя в столовую комнату.        За столом, накрытым льняной красной скатертью уже сидела девочка лет шести. Её длинные русые волосы были аккуратно заплетены в косу, а серые глаза смотрели на вошедшего Раймана с нескрываемой радостью.        — Доброе утро, Макс, — ответила она с улыбкой. — Сегодня ты опоздал всего лишь на две минуты!        Садясь за своё место и кладя тканевую салфетку на колени, Лидер проговорил устало:        — Ты не можешь так называть меня. Я ведь говорил это уже тысячу раз.        — Но мы ведь дома.        — Резиденция — это не дом, Анна.        — Ты не можешь меня так называть, — улыбнулась она. — Я уже тысячу раз говорила, что Аня мне нравится гораздо больше.        — Просто ешь завтрак, хорошо?        — Ты тоже, — сказала она и из вредности добавила, — жаль тебе нельзя кофе, ты бы взбодрился.        — Не говори, когда жуёшь. Ты изъясняешься, как хомяк, моя дорогая.        — А тебе приходилось говорить с хомяками? — надувая пухлые румяные щёчки, спросила девочка с тихим и наивным вызовом.        — Да, только что.        Она ничего не ответила и опустила в рот ещё одну ложку сладкой каши. Максим Раймон больше не заговаривал, ему нельзя было тратить время, которого и без того постоянно не хватало. Каждый день нужно было следовать составленному для него графику, поэтому он не мог игнорировать завтрак, ведь график не предусматривал приёмов пищи. Всё, что от него требовалось, — это следовать полученному плану и делать то, что этим планом было предписано. На таких условиях он получил свою должность или, скорее, должность получила его.        — Мне пора, — Лидер смял салфетку и положил её на стол, поднимаясь с места. — Надеюсь, ты узнаешь сегодня что-нибудь интересное на занятиях, и не будешь скучать.        — Я всегда скучаю, когда тебя нет, — она надула губки. — А я надеюсь, что ты сможешь найти пару минуток, чтобы улизнуть и достать себе кофе. Он сделает тебя счастливым.        — Я тоже надеюсь, но это вряд ли. Я же рассказывал, что слишком занят, чтобы отвлекаться на такое.        — Это грустно, но ты не унывай. Ну же, улыбнись! День всё равно будет хорошим, я ненавижу, когда ты такой хмурый!        Лидер выдавил из себя улыбку и вышел из комнаты. Хотя дни ещё были тёплыми, но по утрам уже было прохладно, поэтому перед выходом он набросил на плечи пальто с блокнотом, торчащим из кармана, и надел шляпу. Закрыв за собой дверь и взглянув на улицу, мужчина на секунду замер, а потом медленнее, чем обычно, спустился вниз по ступенькам. У последней ступеньки, куря, его ждал Александр Берг. Это не могло предвещать ничего хорошего.        Мужчины молча пожали руки, и, ловя на себе взволнованный взгляд беспокойных зелёных, как трясина, глаз, Александр заговорил, подбирая слова особенно тщательно:        — У меня новости по поводу контрреволюционеров. Обсудим это по пути на собрание. Да, сегодня я еду с тобой. Давно меня не сопровождал кортеж, надо это исправить.        — Этот день просто не мог быть хорошим, — Лидер тяжело выдохнул и направился к машине, зная, что Берг тенью идёт за ним.