Уже вчера и ещё сегодня

       Лев сидел за столиком с Адрианом и принимал уже как пятую попытку открыть шоколадный батончик. Морозов не выдержал, взял батончик из рук друга, с лёгкостью открыл его и вернул.        — Что с тобой сегодня такое? — спросил Адриан, откусывая с громким хрустом кислое зелёное яблоко. — Сам не свой весь день.        — Плохо спал.        Лев не соврал, но дело было вовсе не в проведённой ночи без сна. Когда он вернулся домой, купив подарок к Лериному Дню рождения, и вошёл в свою комнату, на его кровати, положив руки на колени, сидел отец.        — Лев, мне нужно серьёзно с тобой поговорить.        Мальчик поставил пакет с блестящим логотипом бренда на пол и сел на кровать, которая когда-то принадлежала Виктору. Лев сидел напротив отца, и у него бешено стучало сердце. Раньше мальчик не видел такого серьёзного и давящего выражения на лице отца. Наверное, оно было у него на работе постоянно, но дома он был просто уставшим, задумавшимся или, в лучшем случае, весёлым. Но никогда от него не исходило такой сильной угнетающей энергии.        — Ты ведь уже понял, о чём я хочу поговорить?        Голос отца был ровным и спокойным, но от такого спокойствия было гораздо страшнее, чем могло бы быть от крика.        — Ультраглубокая сеть? — еле шевеля языком, спросил Лев.        Мальчик поднял глаза и встретился взглядом с отцом. Чёрные матовые глаза отца брали верх над такими же чёрными глазами сына. Ресницы Льва задрожали и он, сжав в кулак одеяло, снова опустил глаза к полу.        — Да, — не смягчив тона, ответил ему отец. — Сейчас ты расскажешь всё, что знаешь об идеях контрреволюции.        Александра Берга интересовал в действительности лишь один вопрос: кто? Откуда у Льва доступ к такой информации? Откуда его сын, который никогда не интересовался ничем, кроме литературы, может иметь такую информацию?        Лев рассказал про Леру и её брата. Лев ни разу не упомянул Адриана. Лев понимал, что кем-то одним придётся пожертвовать ради спасения другого. Но он не понимал, почему не промолчал в ответ. Он не понимал, почему не соврал или не стал строить из себя дурака.        В столовую вошла Камила. Она выглядела так же, как и вчера. Всё тот же красный обруч, те же тёмные волосы, та же родинка на лице. Только вот взгляд был совсем другим. Девочка встретилась взглядом со Львом, резко развернулась, собираясь уйти, а потом передумала и направилась к нему.        Лев встал. Адриан, который ничего не понимал, так и остался сидеть на месте, жуя яблоко и озадаченно глядя на друга.        — Я всё объясню.        Эти слова возвращали Льва в тот день, когда они с братом напугали маленькую Александру так сильно, что она никак не могла остановить поток слёз и до глубокой ночи продолжала плакать навзрыд. Тогда первым, что Лев сказал родителям, тоже была эта глупая короткая фраза.        — Попробуй, — ответила Камила.        — Хорошо, я… я ничего не мог сделать. Моей вины в этом нет.        Адриан положил надкусанное яблоко на стол и его взгляд из любопытного стал пристальным.        — А чья же тогда вина, если не твоя?        — Это всё Виктор! Они ведь с Лерой терпеть друг друга не могли. Наверное, поэтому он показал отцу ноутбук. Я давно хотел поставить пароль, но уже поздно.        — Виктор? — её лицо побагровело, а дыхание стало тяжёлым. — Я его ненавижу! Безмозглое животное! Кретин! Тупица, что с ним не так? Нужно ему отомстить.        Эти слова были сказаны слишком серьёзно, чтобы воспринимать их только лишь как слова. Лев почувствовал тревогу за младшего брата и посмотрел вдаль, за спину Камилы. Виктор как раз появился в сопровождении стаи мальчишек, оживлённо что-то с ним обсуждающих.        — Не говори так, — ответил Камиле Лев. — Он мой брат.        — А Лера была мне сестрой.        — Что с ней? — Адриан поднялся со стула.        — Вчера приехали машины и всю её семью увезли. Это было ночью, я бы ничего и не узнала, но она оставила мне сообщение. Последнее сообщение, может быть. Теперь она не отвечает.        — И что с ней будет?        — Адриан, серьёзно? Уж тебе ли не знать, что Картель делает с людьми, которые идут против неё.        — Виктор — труп, — Адриан ненавидящим взглядом уставился на хохочущего вдалеке брата Льва.        — Да угомонитесь вы оба! — крикнул Лев грубым голосом, который появлялся у него в минуты сильных волнений. — Он тупой ребёнок, который даже не понял, что сделал! И если так, то я беру вину на себя, я должен был убрать ноутбук с глаз Виктора подальше, я ведь знал, что он может ввалиться ко мне в комнату в любой момент. Это моя вина, не его.        — Так же, как и тогда, когда Маргариту уволили из-за того, что Виктор напугал теневой собачкой Александру? — спросил Адриан.        — Так же, как и тогда, когда он придумал тот идиотский розыгрыш с шубой? — поддержала Адриана Камила.        — Если бы он только знал, к чему это всё приведёт, он не совершил бы ни один из этих поступков. Он хороший.        — Я не хочу тебя больше видеть. Выгораживай своего братца и дальше.        — Подожди, мы ещё не закончили!        — Хочешь, чтобы я с тобой заговорила? Верни всё назад. Твой отец может это устроить, разве нет?        — Думаешь, я не просил? — побагровел Лев. — Я умолял! Это было унизительно, но я, правда, умолял! Он мне ясно дал понять, что никаких поблажек из-за того, что она мой друг, не будет.        — Ненавижу тебя и твоего тупого братца! Не удивлюсь, если завтра за этим столиком не будет Адриана. Ты шестёрка, а ты, Адриан, лучше бы держался от него подальше.        Девочка развернулась и ушла, а Лев медленно опустился на стул. Как обычно, когда ему было плохо, он старался сделать себе ещё больнее.        — Слышал? Держись от меня подальше.        Адриан тоже сел на своё место и, взяв в руки потемневшее в местах укусов яблоко, попросил:        — Расскажи, как это случилось?        — Я уже всё рассказал.        — Нет, расскажи в подробностях. Легко ненавидеть и винить, когда знаешь историю не полностью.        — Но в этот раз виноват, правда, только я, — Лев оперся о спинку стула и посмотрел в потолок. — Я не знаю, почему не смог соврать папе. Отец казался таким грозным, и я всё рассказал про Леру.        — А… — Адриан не успел даже слова сказать, как Лев его перебил.        — Про тебя — нет! Он не знает и никогда не узнает. Всё хорошо.        — Не похоже на это, но спасибо.        — Эй, — Виктор подошёл к брату, — только что… с Камилой…        — Да мы говорили про вчерашнее, — ответил Лев, даже не поднимая на брата взгляда. — Лучше не попадайся ей на глаза ближайшее время. Но я сказал, что ты не хотел, чтобы так вышло. А теперь проваливай, не видишь что ли, я как бы ем?        — Не похоже что-то.        Лев взял отложенный в сторону батончик и откусил кусочек. Ему было совсем не до еды, но разговаривать с Виктором он хотел ещё меньше, чем насильно пихать в себя пищу.        — Как знаешь, — Виктор пожал плечами. — Но, если что, спасибо.        — За что? — жуя, спросил Лев.        — За то, что не выставил меня виноватым. Вы бы могли остаться друзьями, если бы ты соврал, что отцу всё вчера рассказал я.        Льву такая мысль даже в голову не приходила. Понимая, что можно было соврать, он стал жалеть о том, что упустил этот шанс. И от таких мыслей ему стало стыдно, и он покраснел.        — Иди уже, дай поесть спокойно.        Виктор ушёл, а на лице Адриана застыла улыбка, которую Лев не мог объяснить. Льву улыбаться совсем не хотелось. Доедая свой обед, он рассказал Адриану про вчерашнюю ночь. Про взгляд отца, который парализует и заставляет чувствовать себя безоружным. Он рассказал, как Виктор просидел с ним до поздней ночи, и они уснули в одной комнате, как это раньше было всегда. Он рассказал, чего стоило переступить через свою гордость и в слезах просить отца сделать вид, что ничего не было. Он рассказал про чувства, которые не оставляют его не на секунду с того самого вечера.        — То, что ты вступился за брата, хотя вы недолюбливаете друг друга, очень круто, — сказал Адриан Льву с тенью улыбки. — И то, что ты просил отца сделать вид, что ничего не было, хотя понимал, что его работа не позволит ему закрыть глаза на столь серьёзную вещь, тоже важно.        — Это странно. Не знаю, почему веду себя так странно и глупо.        — Сегодня я убедился, что мне нравятся странные люди.        Это было почти как признание. Адриан сказал то, что было у него на душе, а Льву от этих слов дышать стало легче. Ему нужен был друг, который поймёт и примет даже после такой кошмарной ошибки. Ему нужен был кто-то, кто останется рядом и в ком можно было бы быть уверенным. Как жаль, что Адриан не мог быть уверенным в нём тоже.        — Мой отец и крёстный были лучшими друзьями, — вдруг сказал Лев. — Они оба с самого детства были друзьями Лидера. Так вот, когда папа и Лидер строили Картель, мой крёстный не о чём не знал, хотя они целый год жили в одном доме, представляешь?        — Почему они ничего ему не рассказывали?        — Так безопаснее. Тем более крёстный не интересовался политикой и не хотел участвовать в идеях отца. Чем меньше он знал, тем лучше для него было.        — Ты этим хочешь сказать, что мне не стоит делиться с тобой своими взглядами?        — Да. Так будет лучше.        — Наверное, — Адриан с характерным звуком потянул виноградный сок из трубочки. — Только ведь всё, о чём я хочу с тобой говорить, — это моя мечта.        — Найти новую советовать будет очень эгоистично?        — Очень.        — Знаешь, говорить только о своей мечте эгоистично не меньше, — улыбнулся Лев. — Пойдём, скоро начнётся урок.        Лев давно уже не был активным на уроках, но учителя по-прежнему относились к нему, как к ребёнку, который знает ответы на все вопросы из учебника. Лев этим пользовался, но временами задумывался, не относятся ли к нему так только из-за того, кто его отец.        — Что такое рубль? — спросила учительница у класса.        Подпирая щёку кулаком, Лев, показывая свою незаинтересованность, вяло ответил:        — Без понятия.        — Совершенно правильно! — и женщина принялась давать точное определение понятию.        Речь шла об экономике, и Адриан слушал внимательно, а Лев постоянно отвлекался из-за недосыпа и мыслей о Лере Максимовой, которая в школе не появилась. И, вероятнее всего, уже не появится.        — Денежные банки, — рассказывала учительница, сидя за своим столом, — имеющие право проводить операции с деньгами…        — Денежные банки? — переспросил Адриан у Льва шёпотом. — А разве есть другие?        — Банки спермы, — ответил Лев, обрадовавшись возможности совсем по-взрослому пошутить.        — Спасибо, что не огуречные.        Мальчики беззвучно рассмеялись, стараясь не привлекать к себе внимание учительницы. Как только они перестали смеяться, и Адриан принялся внимательно слушать об экономике КНГ, Лев вернулся к своим мрачным мыслям. Он не понимал, как вчера мог плакать из-за своего поступка, а сегодня закрывать глаза от смеха, а не от накатывающихся слёз. Ему казалось, что последствия, которые он ощущает, не соизмеримы с поступком, который он совершил.        Лев всегда мог обсудить свои мысли и чувства с Адрианом, но легче от этого редко становилось, потому что, хотя Морозов и был смышленым, Лев часто видел, что друг его не совсем понимает. И уж тем более он не ждал от Адриана совета, хотя это было именно то, в чём Лев нуждался особенно сильно. Когда у Льва были проблемы, серьёзные или не очень, он шёл к Евгению Борисовичу Пепелову в класс поэзии. Там его ждало понимание в глазах визави и советы, которые звучали так, словно могли помочь.        Машина должна приехать через час, когда у Александры и Виктора закончатся последние уроки. Лев к тому времени уже был свободен, он попрощался с Адрианом и направился в кабинет Пепелова. Тот был на месте и собирал множество исписанных листков в толстенную папку, которая едва закрывалась.        — Работы детей? — спросил Лев фамильярно, закрывая за собой дверь.        — Не угадал.        — А что тогда?        — Мои собственные.        И хотя Берг пришёл, чтобы поговорить о себе и своих проблемах, он не мог не отвлечься.        — Что? Вы пишите? Почему я этого раньше не знал?        — Потому что не интересовался.        — Можно прочесть?        — Попробуй.        Лев взял лежащий на столе лист и прочёл, с трудом разбирая почерк учителя, стихотворение. Оно было холодным и чёрным, как осенняя ночь, но так же, как осенней ночью звёзды сияют особенно ярко, в стихотворении был мистический бледный свет.        — Это потрясающе! — искренне сказал Лев, переводя взгляд с листа бумаги на Пепелова. — Вы издаётесь? Должны издаваться!        — Нет.        — Не может быть! А пробовали?  — Нет.        — Значит, дело только в этом! Вас точно захотят опубликовать! Написано великолепно!        Мужчина улыбнулся горько и одновременно жестоко. Это была жестокость по отношению к себе.        — Ты слишком молод и впечатлителен, — сказал он. — Я тряпка в мире литературы, для меня честь, если мной вытрут лестницу Маяковского. На большее я даже и не надеюсь.        — Ничего подобного, — решительно ответил Лев, — вы так говорите, потому что пессимист до мозга костей. И я думаю, нет, я даже уверен, что с такой любовью к искусству, как у вас, все ваши работы такие же хорошие, как и та, что я прочёл!        — Любовью к искусству? — Пепелов переспросил, продолжая собирать исписанные листы. — Ты неправильно понимаешь мою любовь к искусству. Всю жизнь я искал смерть, но не хотел умирать. Поэтому я так благодарен искусству. Оно позволяет почувствовать себя мёртвым, оно позволяет тонуть в чувстве собственной смерти снова и снова.        — Что-то случилось? Сегодня вы мрачнее обычного.        — Ничего особенного, всего лишь беру отпуск. Поэтому, собственно, и собираю вещи, нужно навести порядок.        — Да, отдых вам не помешает.        — А у тебя что случилось? Ты давно не заходил.        Лев пришёл, чтобы поговорить о ситуации с Лерой Максимовой, но не мог заставить себя произнести ни слова. Его неожиданно посетила мысль о том, что, скорее всего, информация, которой обладает он, не должна быть широко известна. И хотя мальчик всецело доверял учителю, но страх оступиться ещё раз и снова всё испортить был слишком велик.        — Ничего не произошло, — соврал Лев. — Наверное, соскучился, мы ведь давно не виделись. Чипировался вчера.        — Поздравляю, — без особого энтузиазма сказал Пепелов. — Работаешь сейчас над чем-нибудь?        — Нет. Так, балуюсь, пишу иногда для развлечения. Обычно, когда скучно или грустно.        — Как и большинство.        — Наверное, я не знаю большинства. Вы тоже пишите, когда грустно?        — Нет, да и я давно уже этим не занимаюсь.        — А то, что я читал?        — Старые работы.        Лев пробыл с Пепеловым, пока не прозвенел звонок. Всё это время они разговаривали обо всём, при этом ничего не затрагивая достаточно глубоко, чтобы беседа стала плодотворной. Но им и не хотелось напряжённо думать, им просто нравилась компания друг друга.        — Мне пора, — Лев встал с места и махнул Пепелову. — Хорошо отдохните в отпуске!        — Обязательно.        Мальчик улыбнулся, заметив в глазах учителя блеск, появившийся при мысли об отдыхе. В дверях Лев, прощаясь, кивнул, а Евгений Борисович окликнул его по имени:        — Лев!        — Да?        — Продолжай писать. У тебя талант.        — Это звучит обыденно, когда повторяют так часто. И если что, то я и сам обо всём знаю.        — С каких это пор ты стал таким самоуверенным? Но мне это нравится.        — Наверное, за то время, что мы не виделись. Ладно, наверное, Виктор и Александра уже ждут меня, я побегу.        — Конечно, не буду задерживать.        Лев ещё не догадывался, о каком отпуске говорил Пепелов. Осознание пришло через несколько дней, когда, остроумно подтрунивая над братом, он вошёл утром в школу и остановился, потому что идущая рядом Александра взяла его за руку.        — Смотри.        Лев оторвал взгляд от нервированного Виктора и посмотрел, куда указывала сестра. Она указывала на стенд с фотографией, край которой был перевязан чёрной лентой. Сердце мальчика словно пропустило несколько ударов, на мгновение всё вокруг остановилось, всё замерло.        Лев не заплакал, но не потому что ему не было больно, а потому что он не мог в это поверить. Разве может такое быть? Ведь он разговаривал с Евгением Борисовичем всего несколько дней назад. Несколько чёртовых дней назад!        Лев даже не помнил, как оказался за своей партой, какими были первыми словами Адриана в тот день и как он на них ему ответил. Первый урок начался не сразу, учительница подготовила длинную речь о Пепелове. Лев так и не услышал того, чего ждал. Почему? Почему Евгений Борисович умер? Было столько подходящих моментов, чтобы назвать причину, но учительница обходила их стороной. И большинство детей, наверное, подавляющее большинство этого не замечала.        Лев поднял руку и терпеливо выждал, когда его заметят. Он хотел построить вопрос вежливо и деликатно, но так много думал о том, чтобы его голос не задрожал и не сорвался, что вопрос прозвучал холодно и бездушно:        — Причина смерти?        В классе повисла тишина, потому что всем было интересно, каким окажется ответ. Лев уже знал. Ещё не прозвучало ни слова, а он уже знал. Это было очевидно. Если бы только во время того разговора он был внимательнее. Но он ведь не знал, что тот разговор последний. Он не знал, но в его глазах такое оправдание было жалким. Никто никогда не знает самого главного.        — Самоубийство.        Все в классе охнули, а Лев встал и спешно вышел за дверь. Он сделал всего несколько шагов по пустому коридору, как следом за ним из класса вышел Адриан. По просьбе учительницы.        — Я не знаю, что сказать, ведь ничего не поможет, но я рядом и я понимаю.        — Ни черта ты не понимаешь.        Всякий раз, когда всё было плохо, Лев хотел лишь одного: усугубить ситуацию. А хуже, чем в тот день, ему ещё никогда не было. Он переживал из-за сломанной судьбы Максимовой в тысячу раз меньше, чем из-за прерванной жизни Пепелова.        Лев держался рукой за стену коридора и глубоко дышал, стараясь успокоиться, а Адриан неловко стоял рядом. Берг не знал, сможет ли он провести этот день в школе или стоит позвонить водителю и вернуться домой.        — Если хочешь, можем уйти ко мне, — словно прочитав мысли друга, предложил Адриан.        — Оставь меня в покое! Ладно?        Морозов ничего не ответил и с места не сдвинулся. Лев был так потрясён, что совсем не запомнил тот день. В его памяти остались лишь отрывки, но что было между ними, навсегда останется для него загадкой.        Лев помнил, как утром сказал, что шутки Виктора плоские, как стереометрия, а брат решил, что это было оскорбление, и стал возмущаться ещё больше. Он помнил, как спросил на уроке, какой была причина смерти Пепелова. Ещё он помнил, что Адриан был рядом каждую секунду, пока Лев не сел в машину после учёбы. И то, как долго он плакал у себя на кровати, Лев хорошо запомнил тоже.        Следующие несколько дней Лев пропускал школу с разрешения отца, решение которого мать не поддерживала. Каждый из тех дней Лев провёл в постели: он либо спал, либо плакал, либо думал о смерти. Это было тяжело. Лев понял, что чувствовал его отец, когда потеряла Дока. Лев понял, почему отцу так тяжело было сдержать слёзы.        Смерть Пепелова стала переломным событием в жизни Льва. Возможно, дело было и в том, что это произошло почти сразу же после ареста семьи Максимовых. Оба события оставили раны на сердце и заставили посмотреть на мир глазами, очищенными пролитыми едкими слезами. Всё оказалось не таким радужным и безобидным, как виделось совсем недавно.        Лев вернулся на учёбу, но, если раньше уроки его не интересовали, то теперь они его вовсе не заботили. Дома он всё свободное время проводил лёжа в постели, слушая тишину и свои мысли. Иногда из открытого окна доносился смех сестры или брата, заливистый и неугомонный лай Айса. Тогда Лев вставал и закрывал окно, останавливаясь на некоторое время напротив него.        Деревья были уже совсем голыми, листьев под ними не было, их убрали садовники. Серое тяжёлое небо казалось таким низким, как будто до него можно было дотянуться рукой. Но руки Льва уже много недель были опущены. Дожди той осенью лили, не переставая.        Из-за того, что Лев пропускал завтраки, обеды и ужины, мать снова стала собирать семью за большим обеденным столом. Лев ел, но вкуса пищи не чувствовал. Его раздражало и приводило в отчаяние то, как все пытались быть милыми с ним или, ещё хуже, старались его развеселить.        Он чувствовал, что его состояние раздражает членов семьи, но те стараются этого не показывать. Единственной в доме, кого Лев без озлобления, рефлекторно появляющегося при стуке в дверь, впускал в свою комнату, была Александра.        Когда выпал первый снег, она играла во дворе с Айсом, пока не стало темнеть. В тот день ей было по-настоящему весело, но когда она вернулась домой румяной, после первого мороза, села за стол и увидела напротив себя бледное печальное лицо Льва, её хорошее настроение пропало, словно его и не было. Александра вышла из-за стола раньше всех.        Когда Лев поел, и мать прекратила вести с ним пустую беседу, мальчик вернулся к себе в комнату. На подушке лежала сложенная в несколько раз записка. Лев сел на край кровати, включил лампу и прочёл: «Воскресай весной, даже если не чувствуешь себя мёртвым. Впитывай летом тепло, но не жалей его и отдавай другим. Осенью работай плодотворно, даже если у тебя нет сада или огорода. Позволь зиме быть волшебной и сверкающе-уютной, даже если Рождество — это всего лишь одна ночь. Проживай все поры года каждый день».        Он улыбнулся и ещё раз более вдумчиво прочёл слова, написанные сестрой. Лев и забыл, что слова и чувства, которые они способны вызвать, значили для него очень много. И хотя в тот день выпал первый снег, Лев слышал звуки капели. Это его сердце стало оттаивать.