Уже вчера и ещё сегодня

       Лето отцвело, и пришла осень, а вместе с осенью пришли и глобальные перемены в жизни Льва Берга. Он поступил в Международный Университет управления КНГ, на чём настоял его отец. И хотя Лев всё лето не виделся и не говорил с папой, перед отъездом они провели вместе весь день, и прощание прошло на удивление тепло и душевно.        Лев учился посредственно. Он посещал все занятия, но не выделился ни на одном из них, хотя при желании мог бы сделать это с лёгкостью. Среди амбициозных и мечтающих принести пользу КНГ молодых людей Лев казался блеклым пятном на цветастом альпийском поле, заблудшей в чужое стадо овцой или лужей среди бескрайней пустыни.        Он не завёл себе новых друзей, а со старыми почти не поддерживал связь. Так было и на Фиджи. Стоило Льву перебраться в другое место, и он отрезал все концы, насколько это ему было возможно. Он сжигал за собой все мосты, понимая, что по построенным сызнова возвращаться приятнее.        Лев не был счастлив, но это его не тревожило, ему казалось, что он забыл, что такое счастье с двенадцати лет. Наверное, поэтому он с пугающим спокойствием принимал то, что каждый его день казался сложнее и ужаснее предыдущего. Он плохо спал в своей неуютной квартире, так и не ставшей ему домом. Он заказывал в приятных кафе еду, но уходил, иногда так не к чему и не притронувшись. Лев проводил день в университете в полном одиночестве и в полном же одиночестве возвращался из него домой. Но ему так не хотелось открывать дверь квартиры, в которой его никто не ждал, что он часто гулял до наступления темноты по незнакомым улицам и скверам, надеясь, вымотать себя этим и уснуть ночью. Но ночью на пороге квартиры его встречала бессонница.        Льву казалось, что он чувствовал себя так же, как после смерти Пепелова. Но когда эта мысль появлялась у него в голове, он гнал её прочь. Нет, так плохо, как тогда, больше не будет. Но что же тогда с ним происходит? «Это временное, — уверял себя Лев, когда просыпался ночью в холодном поту с непонятным чувством тревоги и страха, — это пройдёт. Мне всего лишь нужно освоиться в новом месте».        Всё это было враньём, на самом деле Лев прекрасно знал, из-за чего ему было тяжело. Поступив в университет, выбранный для него отцом, Лев поставил крест на своей мечте, которую он постоянно отбрасывал и игнорировал, но к которой неизменно возвращался. Он предал себя и не мог простить этого предательства.        Однажды, гуляя вечером по парку, Лев увидел толпу людей, к которой он и подошёл из любопытства. На лавке стоял молодой человек и громко рассказывал о кризолюции и проблемах в системе правления КНГ. Лев подошёл ещё ближе, став частью толпы, в которую он не вписывался: слишком дорого одет, слишком молод, слишком наивен.        В те дни правительство КНГ приняло решение о лояльном отношении к любым политическим движениям. Было ясно, что если продолжать сдерживать народ, то в один момент тот надломится и история, свершившаяся в прошлом, повторится вновь. В те дни группы людей, обсуждающие политику в парках и скверах, не были редкостью. То, что раньше делалось в ультраглубоком интернете или на кухне с самыми близкими, теперь люди могли делать на виду у проходящих мимо работников охраны и защиты революции.        Лев наблюдал за парнем, которого все слушали, затаив дыхания. Виски юноши были сбриты и на них, клювом в сторону лица, была набита голова птицы. Той самой птицы, запутанной в паутине, которая стала символом политических волнений. Ещё одна татуировка, которую Лев не мог разобрать, была на горле и продолжение её скрывала майка. Слушая речь парня, стоявшего на лавке, Лев и не заметил, как прошло больше часа.        Группы людей, обсуждающих политику, не были для Берга в новинку. Он и до того вечера иногда подходил послушать, что говорят ораторы собравшейся в сквере или парке толпе, но это никогда его не трогало. Только вот в тот вечер всё было иначе. В тот вечер Лев вернулся в квартиру, включил музыку на полную громкость и приготовил себе ужин. После ужина он уснул почти сразу же после того, как лёг. Наутро, проснувшись впервые за долгое время выспавшимся и бодрым, Лев понял, что ему нужно делать, чтобы выйти из состояния эмоциональной комы, в которое он впал с наступлением осени. Ему нужны были выступления того парня, которого он накануне слушал в парке, стоя в центре толпы.        Однажды, перепутав кабинеты, Лев вошёл на занятие незнакомой ему группы и замер в дверях, никак не реагируя на вопросы преподавателя о том, чего он хочет. У окна сидел тот самый парень из парка с татуировкой птицы на виске. Лев не мог поверить, что они учатся в одном университете, но до того дня ни разу не пересекались. Когда парень отвернулся от окна и посмотрел на Льва безразлично и абсолютно не заинтересовано, Берг сделал шаг назад в коридор и захлопнул за собой дверь.        С тех пор Лев стал чаще появляться в местах, где любили собираться студенты. И изредка ему удавалось увидеть спешащего куда-то парня из парка. Чем дольше Лев бродил по коридорам в надежде ещё раз встретить незнакомца, тем чаще они пересекались.        Лев смог увидеть закономерность во времени и разобраться, в какие дни и в какое время незнакомец приходил в парк. Лев никогда с ним не заговаривал, он лишь только слушал и наблюдал за реакцией окружающих его людей. Ему казалось, что он не должен заговаривать первым, иначе нарушит какую-то тонкую, едва заметную, но ощутимую ими обоими связь.        Лев называл парня из парка Кексом, потому что не видел, чтобы тот ел что-нибудь другое. Кексы или маффины лежали у него на столе в кафетерии университета, они были замечены Львом в его рюкзаке, упаковку от них Кекс однажды достал из кармана и выбросил в мусорку рядом с выходом из парка. Лев был наблюдательнее, чем когда-либо, потому что Кекс его очень заинтересовал.        Тёплым осенним днём Лев Берг стоял среди толпы и слушал речь Кекса. Они часто встречались глазами, и Льву казалось, будто всё, что говорил парень, произносилось только для него одного. Окружающие люди исчезали, и они оставались вдвоём. В тот вечер речь была особенно яркой и живой, Кекс говорил о том, что свиней убивают на закате, а в министерствах сидят одни свиньи, а закат КНГ уже близок. Речь Кекса была похожа на речь бродячего философа, но также она напоминала Льву и знаменитую речь Мартина Лютера Кинга. Слова слетали с языка Кекса и лились водопадом, журчание которого исцеляло и успокаивало встревоженные души.        Лев, жизнь которого пришла в норму после встречи с Кексом, чувствовал прилив сил и энтузиазма от одного только взгляда на почти такие же тёмные, как у него самого, глаза. Но глаза Кекса пылали огнём, в них горели угли, и Лев мог только догадываться, чем эти угли могли быть раньше. Он думал, что это была страстная вера в будущее и стремление сделать мир лучше. Он даже не рассматривал тот вариант, что эти красные тлеющие угли в глазах остались от сожжённой мечты и навеки утраченных утопических иллюзий.        Кекс говорил о политике, Кекс упоминал отца Льва и Лидера, но Лев даже не думал возразить оратору, как это часто делали другие люди в толпе. Нет, Лев молчал и думал о том, что отцу последнее время наверняка приходится очень тяжело. Лев научился понимать то, что ему было непонятно в детстве. Он научился понимать, почему на работе его отец появляется чаще, чем дома.        Это был не просто приятный осенний вечер, это было великолепный осенний вечер. Воздух был таким же тёплым, как пироги, оставленные остывать хозяйками на подоконниках. Небо было так же усыпано звёздами, как тело Льва родинками. Берг смотрел на сделавшуюся привычной дорогу домой влюблёнными глазами и удивлялся тому, как мог быть слеп раньше.        Выступления Кекса не интересовали Льва с политической точки зрения. Лев слушал их как музыку, слушал, как лучшее из доступных ему проявлений ораторского искусства. Это не было похоже на книги и литературу, это исчезало, когда он пытался по возвращению домой перенести слова Кекса на бумагу. Главной проблемой было то, что Лев не знал, каким словом нужно описать то, для чего ему хватало обычного слова «это».        Слова Кекса утратили бы свой вес, если бы не горящие глаза парня и сдвинутые к переносице черные брови. Они утратили бы свой вес, если бы оказались оторванными от уверенных и резких жестов юноши. Слова расцветали под светом, сотканным из пёстро окрашенного эмоциями голоса, и зачаровывали своей красотой всех, кто их слышал.        После очередного выступления Кекса Лев вернулся в квартиру и скинул в прихожей тяжёлый рюкзак. Следующим утром Бергу нужно было снова идти в университет, там предстоял важный тест по экзаменационному предмету, но его волновали только услышанные им час назад слова. Он даже не попытался готовиться к тесту, он сразу же прошёл на кухню, достал из холодильника молоко и налил его в стакан. Вместе с захваченным с собой стаканом молока Берг уселся на диване, открыв перед собой ноутбук.        Он ничего не делал: молоко в стеклянном стакане оставалось нетронутым, а экран ноутбука погас. Лев вспоминал, как выдумывание историй спасало его в детстве от одиночества и скуки. Ему никогда не бывало скучно только потому, что он мог закрыть глаза и начать воображать удивительные приключения, чтобы занять себя хоть чем-то. Когда он научился записывать свои мысли, чувство скуки покинуло его, казалось бы, навсегда. Пепелов научил его, как управляться со словами, чтобы они были послушными и ласковыми, как прирученное дикое животное.        Берг не писал с тех пор, как умер Пепелов. Со временем, правда, он начал делать короткие записи, иногда он писал даже письма, адресата которых не существовало. Но с тех пор, как Пепелов покончил с собой, Лев не брался за написание полноценных историй с сюжетом и продуманными персонажами. Он не делал этого, потому что написание любых текстов возвращало его в дни, когда Пепелов был жив. Он был единственным взрослым, который был во Льве по-настоящему заинтересован. И он умер.        Теперь же Лев чувствовал, что у него новый учитель. У этого учителя чёрные волосы, сбритые на висках. Этот учитель носит на себе татуировки, привлекающие внимание окружающих. Новый учитель не знал о том, что он учитель. Зато он наверняка знал, что вдохновлял своими возвышенными и торжественными речами каждого, кто находился в зоне слышимости его высокопарных фраз.        Лев быстро попал под воздействие слова. Лев был особенно восприимчивым к этому опасному заболеванию. Неделя за неделей, встреча за встречей, Кекс, сам не зная того, привёл Льва к делу прошлого, о котором он задумывался каждое мгновение в настоящем. Лев решил снова начать писать.        Из открытого окна в комнату проникал шум резко начавшегося дождя. Лев чувствовал себя прекрасно, как физически, так и морально. Рядом был стакан с холодным молоком, а на коленях новенький лёгкий ноутбук. И, самое главное, в сердце буйно цвёл май. Он закопал свою мечту много лет назад, а она, вопреки всему, проросла, став лучше, чем была до этого.        Лев громко выдохнул, залпом выпил стакан молока и поставил его на пол рядом с диваном. Берг дотронулся до сенсора, и экран загорелся, показывая чистую страницу. Парень и забыл, каково это, когда остаёшься один на один с пространством, в котором ты бог, с пространством, которое зависит от тебя, и, как ни парадоксально, от которого зависишь и ты тоже.        Лев, сосредоточившись, начал писать и удары пальцев по клавиатуре слились с долетающим из открытого окна шумом дождя. Этот звук был ему милее любой музыке, и он удивился, что ему понадобился перерыв в несколько лет, чтобы это осознать. Лев сидел на диване и писал о Лексе, выдуманном много лет назад.        Он начал так: «На периферии Вселенной, что находится ближе далёкого и дальше ближайшего, порой случаются удивительные истории. Такие истории рассказывают друг другу, сидя у потухшего костра, и он загорается вновь. Я хочу рассказать одну из таких историй, историю о Лексе, которому никогда не хотелось становиться историей. Стать историей может желать только тот, кто не знает, что истинное счастье в том, чтобы стать собой.        День, когда Лекс стал историей, не был обычным днём. Он надел парадный бело-золотой костюм, причесал жёсткие волосы, посмотрел в зеркало на черничные тени под и над глазами, улыбнулся, сверкнув треугольными зубами, и отправился в салон красивых людей. В салоне красивых людей намечалось грандиозное событие, и Лексу очень хотелось прийти вовремя, а не опоздать, как с ним бывало обычно.        Салон красивых людей был местом, куда, заплатив приличную сумму, приходили, чтобы провести время с самыми красивыми из людей. Головы красивых людей защищали прозрачные щитки, которые являлись чем-то вроде рабочей формы. Красавцы и красавицы обычно беседовали с гостями салона, пришедшими, чтобы порадовать свой глаз приятным видом.        Лекс спешил на аукцион, который проводился в салоне ежегодно и который он ежегодно забывал посещать. На аукционе салона красивых людей можно было заплатить за любого из работников, чтобы тот сопровождал вас на ежегодном великом балу. Не было ничего более престижного, чем появиться на этом мероприятии в сопровождении красавца или красавицы из салона.        Лекс вошёл в заведение, когда аукцион подходил к концу. На сцене в лучах света, падающего из подвешенных к потолку кристаллов, сияли улыбками две красавицы, ограждённые прикреплёнными к ним прозрачными стенками. Из зала доносились крики сумм, которые богачи готовы были отдать, за вечер в сопровождении девушек со сцены. Они были примами своего салона, и суммы, которые собирались за них заплатить, способны были исправить проблемы тех, кто о салонах красивых людей даже не слышал.        Золотые двери бесшумно раскрылись, и все обернулись посмотреть на того, кто посмел опоздать. Это был Лекс, сумасброд Лекс, которого все любили и ненавидели, но, конечно, больше ненавидели, чем любили.        — Плачу пятьдесят хорошубов за Айкара! С передержкой дома на одну ночь!        По залу прокатилась волна из вздохов, которую остановил стук молотка.        — Пятьдесят хорошубов — раз! Пятьдесят хорошубов — два! Пятьдесят хорошубов — три! Айкар арендован на великий бал за пятьдесят хорошубов!        Лекс поднялся по ступенькам на сцену и посмотрел по сторонам. Примы его не интересовали, его никто, кроме Айкара, не интересовал в принципе. Айкар, эталон красоты, бледный и светловолосый, лучезарный и матовый, светлый и пасмурный стоял за занавесом и не верил, что за него готовы заплатить сумму в десять раз превышающую ту, что давали примам, звёздам салона красивых людей.        — Здравствуй, Лекс, — сказал Айкар, выйдя из-за занавеса на сцену.        — Здравствуй, Айкар. Следуй за мной.        Они спустились со сцены и направились к распахнутым золотым дверям, а вслед им огромными от удивления глазами смотрели богачи, которые были нищими в глазах Лекса. Примы, освещённые кристальным светом, смотрели на Айкара с нескрываемым удивлением, им сложно было принять, что кого-то настолько посредственного и второсортного, как он, взяли за большую сумму, чем ту, которую готовы были дать за них.        Лекс и Айкар сели в машину, которую вёл чёрный кот в фуражке. Чёрные коты (особенно, когда они носят фуражки) умеют хранить секреты. Поэтому можно было отбросить формальности.        — Поверить не могу, что ты это сделал! — Айкар снял с себя прозрачный щиток и бросил его с ненавистью на сидение. — Я переживал, что ты не придёшь!        — Ты ведь знаешь, что я не могу не опаздывать.        — Да, знаю.        — У меня всё готово, Айкар. Наша смерть будет подделана так хорошо, что мы сами в неё поверим. Ты, наконец, будешь свободен от контракта с салоном, а я от обычной и скучной жизни. Поверить не могу, что сегодня — это день, когда мы станем историей! Ты в это веришь?        — Сегодня верю, потому что сегодня — это уже история.