Уже вчера и ещё сегодня

       Лекс держал в руках Ао, а Кумихо и Айкар внимательно смотрели на бугристость панциря. Три возвышенности на панцире отражали три горы бессмертных. Все впадинки символизировали реки, которые не впадали в моря. Панцирь Ао был их картой.        — Судя по всему, мы находимся здесь, — Кумихо ткнула пальцем в место, находящееся вдали от трёх гор бессмертных. — Лекс, знаешь что-нибудь про это место?        — Совсем немного. Это земля не принадлежит ни смертным, ни бессмертным. Мы на Земле Неопределённости. Из-за того, что в ней нет ничего определённого, она плохо изучена, и о ней невозможно знать много.        — И куда мы пойдём? — спросила Кумихо.        — Вперёд! — уверенно ответил Лекс. — Вперёд и к морю, вот и весь маршрут. Всё очень просто.        Айкар и Кумихо переглянулись, но ничего не ответили полубогу, они пошли за ним. Со всех сторон их окружала степь, затянутая туманом, поэтому они держались близко друг к другу и разговаривали, чтобы не потерять кого-нибудь в серо-белой полупрозрачной дымке.        Лекс уверенно смотрел вперёд, хотя, как и остальные, не мог ничего видеть из-за густого тумана. Айкар смотрел то на Лекса, то на Кумихо, то на Ао, спрятавшуюся в панцирь и, наверное, давно уже спящую. Кумихо же не могла оторвать глаз от неба и в её чёрно-синих глазах отражалась толстобокая жёлтая луна и колючие осколки звёзд.        — Луна похожа на черепаху, спрятавшуюся в панцирь, — сказал Айкар, глядя не на луну, а на Ао.        — Ты хочешь сказать, что Ао похожа на луну? — уточнил Лекс.        — Что значит, луна похожа на черепаху? — возмущённо вмешалась Кумихо. — Ни капельки не похожа! Всем и каждому известно, что луна напоминает Жёлтого Лиса! Вы только посмотрите на неё! Можно с лёгкостью увидеть лиса, но никакого панциря черепахи, сколько не смотри, не увидишь.        — Лиса? — переспросил Лекс. — Ты, правда, видишь лиса в луне? И где же хвост? Расскажи, чтобы и мы смогли это увидеть.        — Размечтался! Хвост ты не увидишь так просто. Хвост появляется, когда ты моргаешь, и тогда луна становится похожей на запятую. Смотри!        Кумихо зажмурила глаза, а Лекс и Айкар пристально смотрели на луну, которая ничуть не изменилась. Но Кумихо не знала об этом. Она открыла глаза и бойко произнесла:        — Увидели ли вы в небе Жёлтого Лиса, моего отца, дона Лиса Ностры? Оценили ли вы самый пушистый из ныне существующих хвостов, самую острую мордочку из всех ныне вынюхивающих полезную информацию?        На лице Лекса уже было написано всё то, что он собирался сказать, но Айкар чувствовал глубже и тоньше его и, хотя он не был так образован, как Лекс, он всё же обладал природной смекалкой. И это смекалка говорила ему, что в этот раз не стоит спорить с Кумихо. Может быть, это даже был единственный раз, когда с ней не стоило спорить.        — А кто тебе сказал, что в луне ты можешь увидеть Жёлтого Лиса? — спросил Айкар прежде, чем Лекс успел произнести хоть слово.        — Сам Жёлтый Лис, это ведь прозвище моего отца. После того, как я стала заложницей заклятья колдуньи, он пошёл искать помощи у лесной мафии, и лисы согласились помочь.        — Что? Разве он не дон?        — Доном он стал позже. Перед тем, как стать доном, ему пришлось выполнить множество разных заданий. Пока я ела мужские сердца и теряла последнее человеческое в себе, он убивал и грабил, теряя человеческое в себе. Оказалось, что лисьего в нём больше, чем в самих лисах. Он быстро занял место старого дона.        — А что он забыл на луне?        — Когда мы виделись в последний раз, Жёлтый Лис был ещё в облике человека. Он был моим папой. И я была в своей чёрной мантии, поэтому, не считая ушек и хвостов, я была обычной мной. Так странно, ведь сейчас я и не вспомню, что значит быть мной. Отец хотел встретиться, и я пришла. Он сказал, что может мне рассказать хорошую или плохую историю, но я должна выбрать руку. Если я выберу руку, в которой зажат камушек, то история будет хорошей. Он знал, что я знаю.        — Что ты знала? — спросил Айкар, а Лекс, идущий рядом, молчал и делал вид, что особо не слушает.        — Ещё когда я была маленькой, мы играли в эту игру. Он прятал в одном кулаке конфету, и я должна была угадать руку. Это было легко. На правой руке у него татуировка со словом «добро», а на левой со словом «зло». И конфета всегда была в правой руке. Пожалуй, это моё любимое воспоминание из детства.        — Так ты выбрала правую руку?        — Да. Я знала не только, в какой руке камушек, я знала ещё и то, что он не стал бы звать меня просто так. Ему нужно было сказать что-то важное, что-то, что не могло поместиться в правую руку, но для меня это было слишком страшно. Я выбрала то маленькое и светлое, что в правую руку всё-таки помещалось.        — И что же там было?        — Хорошие и красивые слова о том, что он будет присматривать за мной с луны. Каждый раз, когда я моргаю, луна становиться Жёлтым Лисом, и я в это верю, как ты веришь в море, а Лекс — в дорогу к морю.        — Доны в Лиса Ностре меняются очень быстро, — сказал всем известный факт Лекс. — Луна тоже очень быстро превращается в месяц.        — Отец мне и это говорил тоже. Но ещё он сказал мне то, что в отличие от донов, которые никогда не повторяются, луна, рано или поздно, обязательно снова появиться на небе. Луна не исчезает навсегда, она будет возвращаться снова и снова, чтобы посмотреть, всё ли со мной хорошо, — Кумихо накинула капюшон, опустила голову и сказала задрожавшим вдруг голосом: — Поэтому я хочу продержаться тысячу дней от поедания трупов и мужских сердец. За мной присматривают, и я хочу, чтобы Жёлтому Лису было чем гордиться.        — Ты ещё и трупы ешь? — вскрикнул Айкар.        — Да, но я не хотела тебе этого говорить. Это мерзко.       — А Лекс знал?        — Конечно, Айкар, Лекс знает куда больше, чем ты можешь себе представить. Лекс знает куда больше, чем он сам может себе представить. Только одного он, к сожалению, не знает.        — Чего же? — хмыкнул Лекс.        — Где мы, чёрт возьми, находимся?! — Кумихо оглянулась по сторонам, но вокруг был один лишь туман. — Давай, Лекс, скажи, куда ты нас ведёшь? Скажи хотя бы откуда мы пришли?        — Ты же сама сказала, что я этого всего не знаю, — пожал Лекс плечами, — почему тогда требуешь?        — Потому что я не хочу бродить в тумане. Это избито. Это банально. Не нужно посещать Землю Неопределённости, чтобы оказаться в тумане. Мы бродили в нём ещё до того, как вышли из поезда.        Лекс скинул на землю свой тяжёлый рюкзак и сел рядом с ним, сложив ноги по-турецки. Жёлтый сыпучий песок был всё ещё тёплым от давно исчезнувших солнечных лучей. Айкар, ничего не говоря, сел рядом с Лексом.        — Что это значит? — спросила Кумихо.        — Пускай всё решается само, — сказал Лекс, гладя неровный черепаший панцирь. — Я не знаю, куда иду, вот что ты думаешь, Кумихо? Я не знаю, куда веду, вот что ты думаешь, Айкар? Но что думаю я сам? Может быть, я не верю в туманы, в судьбу, в упорство, в вас двоих? Может быть, мне не во что верить, кроме моря? И не конкретного моря, а абстрактного моря. Может быть, я просто хочу, чтобы мне доверились, даже если уже знаю, что не оправдаю доверия? В конце концов, я не знаю ничего более ценного, чем доверие. Айкар, ты полагаешься на меня, но это совсем не то, чего я от тебя жду. Ао тащится за мной, но это вынужденно. Кумихо, ты идёшь рядом, потому что у тебя лисья натура, ты знаешь, чего хочешь, и выжидаешь. Всё это не просто так. Но для чего — я не знаю.        Тени на веках Лекса стали чёрными, как и его глаза, как и боль, граничащая с яростью, в его сердце. Кумихо этого не видела, ведь её глаза были закрыты и она представляла пушистую лисью морду, смотрящую на неё с неба. Айкар же смотрел на мир своими бесцветными, как туман вокруг, глазами. И хотя цвет их и напоминал туман, но взгляд юноши вовсе не был затуманенным.        — Лекс, — мягко сказал Айкар, — ты и не должен знать. Не взваливай всё на себя. Мы не идём за тобой, мы идём рядом. И пускай я полагаюсь на тебя слишком сильно, пускай я полагаюсь на тебя не так, как этого хочешь ты, но разве связь между нами от этого хуже?        — Какая связь? — уныло спросил Лекс. — Та, что тащит тебя за мной? Так то не связь, а отсутствие у тебя иных вариантов. Тебе ведь не к кому кроме меня пойти, а в салоне красивых людей ты находиться не хочешь. Связь с Кумихо? Я просто помог ей, а она мне. Какая связь? Если бы в мире существовали связи, то наша планета давно бы превратилась в клубок ниток, с которым играет огромный кот. И тогда бы мы мучились всякий раз, когда его мягкая лапа выпускает острые когти и швыряет этот клубок об стену.        — Раз тебе больно, значит клубок из связей всё-таки есть. И его только что швырнули.        — Так выходит, что мир комок ниток? Тем хуже. Я хочу видеть чёткие связи, я хочу понимать, куда идти, с кем и каким путём. А среди этих узлов и переплетений ничего не понять, за ними ничего не видно. Айкар, ты мне друг? Или мы случайно переплелись вместе и сами выдумали, что наша нить — одна на двоих. А что с Кумихо? Она просто зацепилась за нас? За тебя? Или за меня? Но это вряд ли, не похоже, чтобы я ей сильно нравился.        — Лекс…        Голос Айкара был сгустком боли и отчаяния от осознания собственной бесполезности. Он не понимал бед друга, но это не значило, что он не понимал его боли. Он хотел помочь. Но желания помочь, как правило, мало. Нужно что-то ещё, что-то, чего у заботливого и искреннего человека обычно нет.        — Я не понимаю, почему тебе грустно, Лекс. Но я знаю чувство грусти, и я не хочу, чтобы ты в нём тонул. Я могу лишь выслушать. Говорят, часто этого бывает достаточно. Но если для тебя этого будет достаточно, то для меня нет. Мне страшно, потому что я впервые вижу тебя таким.        Тени вокруг глаз Лекса из чёрных сквозь серый цвет перешли в белый. Он был в отчаянии. Мир вокруг давил, хотя его окружала пустынная степь. Чёрный цвет гнева перешёл в белый цвет тоски. Глубочайшей тоски из тех, через которые ему доводилось пробираться. Но тогда он пробирался сквозь тоску в одиночестве. В этот же раз он пробирался сквозь неё не в один.        — Я думал, что знаю, куда и зачем иду, понимаешь? Хотя как тебе меня понимать? Из всего, что могут предложить доступные нам миры, ты выбрал море. Но не мне судить, у нас для этого ведь есть Кумихо. А я, я ведь думал, что мой путь освещён огнём в груди и светом, льющимся из глаз. А что в итоге? Этот туман не вокруг нас, он внутри. Он наш страх и наши сомнения. Зачем я это начал? И что мне теперь делать с вами? Ведь если вы пошли за мной, значит, я несу за вас ответственность, несу ответственность за свои поступки. Я не жалуюсь на то, что избрал сложный путь, и уж тем более я не жалуюсь, что я должен пройти его в одиночестве, даже когда не один. С этим мне повезло. Я только хочу сказать, что путь, который я выбрал, так же непонятен мне, как тебе не понятна причина моей грусти. Я сломан внутри, потому что не уверен, что у меня есть силы, дойти до конца. Я сломлен, потому что я из тех, кто не пятится назад. Я сломлен, я не могу ступить ни вперёд, ни назад. И поэтому я сижу на месте, и это хуже всего. Ведь я не только лишаю себя мизерного шанса найти море, но и замедляю ваш ход. Я слёзы, которые сковывают тело, делая его холодным, совсем как луна.        — Это ты намекаешь на то, что тело Жёлтого Лиса охладело и затвердело? — Кумихо открыла глаза и испугалась, увидев на лице Лекса белые тени. — Я тоже разбита, я тоже хочу высказаться, но, судя по тебе, от этого ничуть не легчает. Но высказываются ведь не для того, чтобы полегчало. Узнавая беды других, проще справляться со своими собственными. Нас ведь только свои собственные беды и волнуют.        Кумихо замолчала и обняла колени, а пушистые тёплые хвосты обвили её босые ступни. Она больше не смотрела на небо, которое постепенно затянулось тяжёлыми тучами, жёлтая луна уже не отражалась в синих глазах девушки. Кумихо грустно посмотрела на Лекса и Айкара.        — Я виню себя за то, что выбрала правую руку, а не левую. Я должна была найти в себе мужество услышать правду, но я выбрала ложь. Я не понимаю, зачем хочу избавиться от проклятия, ведь оно вредит мужчинам, которых я убиваю, а не мне. Я не понимаю себя, вот в чём моя проблема. Я могла бы быть кем-то, кем можно гордиться и кого можно любить, но из всех возможных выборов я делаю именно тот, который приведёт к худшему исходу. Мне как будто нравится упускать возможности и держаться неверного направления. Но это заставляет страдать меня также. Эту кровавую израненную границу тяжело заметить и легко переступить. Вот я собой довольна, а вот уже не вижу ни единого солнечного луча, хотя на улице день в самом его разгаре. Я разбита, потому что я знаю лучшую версию себя, но являюсь худшей.        — Тогда и мне есть что сказать, — Айкар подпёр голову ладошками. — Я тоже не лажу с собой, но это совсем не то же самое, что у тебя, Кумихо. Я так одержим своей невинной наивностью, так одержим белым светом, что окружил себя стеной лжи. Я ведь знаю, о чём вы двое стараетесь не говорить при мне. Точнее я знал. Моя жизнь не была невыносимо тяжёлой, но и лёгкой она тоже никогда не была. Мне уже довелось побывать за кулисами жизни, и теперь я знаю, что там скрывается. Это знание разбило меня, поэтому я приложил много усилий к тому, чтобы забыть. Мне проще не видеть проблем, чем бороться или мириться с ними. Это трусливо и низко, но и трусливость с низостью я забыл тоже. Я стерилен, я чист, я словно родился заново и ничего пока ещё не знаю. Я сбежал от себя, вопреки всем этим словам о том, что от себя сбежать невозможно. Но порой я скучаю по той грязной и чёрной стороне мира, потому что знаю, что позволяю обманывать себя. И хуже всего то, что я позволяю это делать себе.        Они сидели в тумане и смотрели друг на друга. Они видели то, чего не видели раньше. Вопрос не в том, сколько дорог нужно пройти вместе, чтобы стать близкими друг для друга. Вопрос даже не в том, сколько времени нужно идти рядом. Как ни странно, вопрос даже не в том, одной ли дорогой вы идёте. Вопрос совсем в другом. Вопрос заключается в том, насколько вы готовы обнажить свою душу во время пути. И, что, возможно, гораздо важнее: насколько вы готовы увидеть обнажённую душу другого израненного существа, которое, скорее всего, ждёт от вас помощи?        — В наших голосах звучит похожая боль, — сказал Лекс. — Мы могли бы петь вместе.        — Эти песни заставили бы всех плакать и лучше понимать свою собственную боль. Зачем петь такие песни?        — А ты всё стремишься разделить мир на хорошее и плохое и видеть только хорошее?        — Не спорьте хотя бы сейчас, — Лекс обвёл взглядом Кумихо и Айкара. — Сейчас тот момент, когда мы либо притворимся, что всего этого не было, либо станем ближе, чем когда-либо ранее.        — Так что, мои сладкие, ищем разбитый алтарь? — Кумихо резко встала на ноги и фальшиво засмеялась. — Идём вперёд, верно?        — Сядь, — сказал ей Лекс устало.        — А что если я не хочу становиться ближе? Что если я хочу притворяться, что этого разговора не было?        — Сядь, Кумихо, — повторил Лекс, и она, надувшись и глядя на полубога исподлобья, села на землю. — Ты снова принимаешь неверное решение, снова делаешь шаг назад от того, чего хочешь. А что касается разбитого алтаря, то мы его уже нашли.        — Разве? — Айкар стал оглядываться по сторонам, но вокруг была лишь пустошь, укрытая туманом.        — Да, Айкар, мы уже всё нашли. У каждого из нас есть свой алтарь и, к сожалению, у каждого из нас он разбит. Твой алтарь — невинная наивность. На белом алтаре трещины и капли крови. Алтарь Кумихо — возможности, сулящие счастливое будущее. Осколки разбитого алтаря не так уж и просто будет снова собрать воедино. Моим алтарём была вера в путь и людей, которым мой путь важен. Но алтарь треснул под грузом моих ожиданий от самого же себя, да, алтарь треснул под лёгкостью последователей, которых не нашлось. Разбитый алтарь не обязательно искать на Земле Неопределённости. Кто носит неопределённость в душе, тот уже нашёл свой алтарь и даже успел его разбить.        После слов Лекса последовала тишина. Кумихо нарушила её тяжёлым вздохом. Ни к кому конкретно не обращаясь, она прошептала:        — Я бы хотела, чтобы мы отвлеклись и забыли об алтарях, на которые возносим свою печаль, сотканную из сомнений, страха и неуверенности в собственных силах.        На её слова не ответил Лекс. Ей не ответил и Айкар. Ответ пришёл оттуда, откуда никто не ждал. Тучи на небе расступились, и лунный свет рассеял туман. На гладком рассыпчатом песке, как на морской глади, образовалась лунная дорожка. И по ней к ним кто-то шёл.        Лекс привстал, Лекс прищурился, вглядываясь вдаль. Тени вокруг его глаз стали привычного черничного цвета и в его движениях читалась обычная уверенность и решительность в своих слова и поступках. Айкар и Кумихо тоже поднялись на ноги.        — Это лошадь? — спросил Айкар. — К нам идёт лошадь?        Так и было. Хромая на одну ногу лошадь медленно брела по лунной дорожке, и белые отблески отскакивали от её гладкой коричневой спины. Лекс протянул вперёд руку, выгнув ладонь, и лошадь остановилась, когда бархатистый храп уткнулся в холодную ладонь полубога.        — Здравствуй, — сказал Лекс        — И-иииргрого! — ответила лошадь.        — У него нога сломана!        — У него? — переспросил Айкар. — Это мальчик?        — Мальчик здесь только ты, а это жеребец! И он страдает.        Кумихо погладила коня по изящно изогнутой шее и внимательно посмотрела на ногу, которую животное держало навесу. Лекс вдруг попятился назад и за руку утащил за собой Айкара.        — Вы чего? — обернулась Кумихо. — Испугались этого раненого красавца?        — Кумихо, отойди.        — Что такое? Почему?        — Пожалуйста, отойди.        — Лекс, я не брошу это благородное животное, попавшее в беду. И от тебя я такого не ожидаю, тем более, если ты хочешь стать героем. Герой должен помогать всем на своём пути, потому что потом это всегда оказывается чем-то значимым и важным. Разве ты не хотел стать историей? Разве ты не ждёшь возможности совершить подвиг в этом путешествии?        — Кумихо, знаешь ли ты, что делают с хромыми лошадьми? — едва шевеля пересохшими губами, спросил Лекс.        — Нет, не знаю. Скажи мне.        — Хромых лошадей пристреливают.        Кумихо сделала шаг назад и посмотрела на голову жеребца: в виске была дыра, которую она раньше не замечала. Девушка приложила ко рту две руки, и её глаза широко распахнулись.        — Так ужасно, — еле выговорил Айкар, — мозга почти не осталось, всё утекло.        — Мы не знаем, был ли у этого жеребца мозг изначально, — вместе со способностью говорить к Кумихо вернулся и её вздорный настрой. — Получается, эта лошадь на самом деле мертва. Но, Лекс, что же тогда…        — Нам нужно возвращаться к поезду! — полубог поспешно забросил на плечи рюкзак, где всё это время спала Ао. — Нам нужно выбираться из этого тумана!        — Лекс, что это всё значит? — испуганно спросил Айкар, глядя на засуетившегося друга.        — Не переживай, Айкар, мы просто возвращаемся назад. С рассветом поезд двинется в путь, нам нужно вернуться, если мы не хотим остаться здесь навсегда. А мы не хотим. Здесь мрачная атмосфера, навевающая дурные мысли и заставляющая копаться в болезненных ранах. Так они никогда не затянутся. Идём!        Они двинулись туда, откуда пришли, а жеребец с белым пятном на лбу побрёл за ними. Лекс не обращал на лошадь внимания и надеялся, что из-за своей хромой ноги она скоро от них сама отстанет. Только вот жеребец вовсе не хотел оставаться в тумане в одиночестве.        — Он идёт за нами, — сказала Кумихо Лексу. — Может, сбавим темпы, он не успевает, у него всё-таки хромая нога.        — Мы не собираемся брать его с собой.        — О, нет! Если ты хочешь стать частью великой истории, то твори её сам, будь так добр. Истинный герой в такой ситуации помог бы лошади, а не убегал от неё. Ну и ладно, дыра в виске, вот проблема, подумаешь! У кого нет недостатков? Твоя Ао мелкая, я вообще лисица, а Айкар, — она запнулась, — ладно, Айкар идеален.        — Нам не нужна лошадь. Что мы с ней будем делать? У меня нет ни сахара, ни моркови.        — Черепаху ведь вырастил на молоке трёхцветных коров, значит, и с лошадью справишься!        — Сравнила!        Тем временем лошадь шла рядом с Айкаром, и тот, поборов свой страх, положил ей на шею руку. Шерсть оказалась мягкой, как первая весенняя трава. Айкар улыбнулся, и жеребец едва заметно улыбнулся в ответ. Они всё решили.        — Лекс, — тягучим и липким приторно-сладким мёдом закапали слова Айкара, — я хочу коника, пожалуйста, давай оставим его себе. Ему больше некуда идти.        Лекс помнил, что именно из-за просьбы Айкара ему теперь приходилось терпеть надоедливую своенравную лисичку. Он не хотел дважды наступать на одни и те же грабли, но устоять перед просьбами такого очаровательного, светлого и, возможно наиболее важно, верящего в него существа он не мог.        — И как, по-твоему, мы затащим лошадь в поезд? С хромой ногой нам будет очень сложно. И его ведь не подтолкнуть сзади, ещё начнёт лягаться.        — Это мы решим, когда доберёмся до поезда.        — Мы уже.        Из-за тумана стал виднеться перрон, на который падал жёлтый свет из окон и открытых дверей поезда.        — Тогда мы это решим, когда придёт время отбытия.        Из открытых дверей донёсся голос машиниста:        — Вынужденная остановка подходит к концу, просьба занять места. Повторяю! Вынужденная остановка подходит к концу, просьба занять места.        Никто не двинулся с места. Они знали эту лошадь меньше часа, но отказались ради неё от поездки. Двери поезда закрылись, и он уехал, оглушительно стуча колёсами. Кумихо достала их кармана мантии стопку выкупленных билетов и развеяла их по ветру.        — Нам это больше не пригодится.        Компанию освещал одинокий фонарь. Жеребец подошёл к нему и там лёг, отставив в сторону болящую ногу. Все собрались вокруг него.        — Я не могу смотреть, как он страдает, — сказал Айкар.        — Я могу лечить кошек, могу лечить черепах, могу лечить даже людей, но о лошадях я знаю недостаточно информации.        — Зато я знаю достаточно информации! — громко заявила Кумихо. — Вы, парни, были слишком одиноки в детстве, чтобы знать, как решаются все проблемы со здоровьем. Но я помню, как меня лечили.        — Ты не лошадь, — напомнил Айкар, — конечно, я тебя никак не ограничиваю, ведь ты можешь считать себя лошадью, если хочешь. Времена, когда это осуждалось, давно прошли, так что можешь не переживать.        — Лошадь или человек — боль мы чувствуем одинаково. Поэтому не мешайте мне, а просто смотрите и запоминайте, возможно, вам двоим это ещё ни раз пригодится, — Кумихо обратилась к жеребцу: — Милый, я знаю, что тебе сейчас больно, но это непременно пройдёт! Скоро ты сможешь гарцевать на зелёных лужайках, брыкаться и лягаться в своё удовольствие, ты сможешь бежать вниз по склону, а ветер будет путаться в твоей великолепной гриве. Я бы так хотела разделить с тобой твою боль, забрать её себе. Но это невозможно, поэтому тебе придётся быть сильным. Ты справишься, мы ещё не очень хорошо знаем друг друга, но по твоим глазам я вижу, что ты очень умный и сильный конь. А сейчас я поцелую твоё бо-бо, ты закроешь глаза, а утром проснёшься крепким и здоровым, хорошо?        — И-ииерхгууу!        — Вот и славно!        Кумихо осторожно поцеловала ногу жеребцу, а потом голову. Она потянулась, довольная собственной работой, и легла, опёршись спиной на живот лошади. Девушка зевнула и постучала руками по земле рядом с собой.        — Ну же, ложитесь, — сказала она Лексу и Айкару, — не думала, что мы будем спать вместе так скоро. Не думала, что мы будем спать втроём, но ничего другого не остаётся.        Айкар послушно прилёг рядом с Кумихо, а Лекс, нахмурившись, стал копаться в своём рюкзаке. Он передал Ао Айкару и достал шерстяной плед.        — Укройтесь, чтобы не было холодно.        — Ты ведь тоже ляжешь? — спросил Айкар. — Тебе, как и всем, нужно поспать. Не бери на себя слишком много.        — Я должен ещё решить, что мы будем делать завтра утром. От меня зависит, куда мы пойдём.        — Не выкаблучивайся и ложись, — Кумихо заботливо улыбнулась Лексу. — Лошадиный живот — отличная подушка. Хотя, готова поспорить, до этого ты спал только на королевском ложе, мягчайшей перине и шёлковых простынях.        — Ты права, но спать с друзьями под звёздным небом лучше, и я не на что не жалуюсь.        Лекс забрался под шерстяной плед, почувствовал затылком лошадиный живот, а ногой лисий хвост. Он закрыл глаза и почти мгновенно провалился в крепкий и глубокий сон. И хотя он спал, и сознание его на время исчезло, улыбка с его лица никуда не пропала. Он был доволен тем, как прошёл его нулелиум. Он сделал первый шаткий шаг к тому, чтобы оказаться героем собственной истории, и не упал.