Уже вчера и ещё сегодня

       Кумихо проснулась и увидела напротив себя лицо Лекса. Это точно не было тем, что она хотела увидеть первым после пробуждения. Она повернула голову и взглянула на лицо спящего Айкара. На его нежной коже лежал розовый луч восходящего солнца, а белая чёлка сместилась на бок, открывая высокий изящный лоб.        — Ну и красотище, не правда ли?        — Красотища, — ответила Кумихо, а потом вздрогнула, и её глаза открылись шире.        Лекс спал, как и Айкар. Так кому же тогда она ответила? Кумихо для достоверности обернулась и взглянула на Лекса: тот крепко спал, положив голову на свой вместительный рюкзак. Она обернулась к Айкару, голова которого лежала на Ао. А где же мягкий и тёплый конский живот, который служил им подушкой всю ночь?        Кумихо аккуратно, чтобы не разбудить парней, села и тогда она всё поняла. Жеребец, которого они вчера вечером решили оставить себе, стоял на фоне восходящего солнца и, казалось, свет исходил не из-за горизонта, а от самой лошади. Более того, жеребец твёрдо стоял на ноге, которая ещё вчера была сломана. Но больше всего Кумихо удивили крылья на спине коня. Как этого можно было не заметить раньше? Как она не заметила это прошлым вечером?        — Ты умеешь говорить?        — Да, — ответил жеребец низким бархатным голосом.        — Как так?        — Вставай, — приказал он, — пройдёмся и всё обсудим. Если продолжим разговор здесь, то разбудим твоих друзей. Они мне нравятся, пусть поспят ещё немного.        Кумихо бесшумно вылезла из-под шерстяного пледа и, ступая босыми ногами по остывшей за ночь земле, подошла к лошади. Они молча отошли на небольшое расстояние от перрона, а потом Кумихо сказала:        — Теперь мы можем говорить без страха, что разбудим Лекса с Айкаром. Значит, всё это время ты умел говорить?        — Да, но я не был уверен, могу ли вам доверять.        — А теперь решил, что можешь?        — После того, как ты меня исцелила, — он запнулся и, как и все нервные лошади, стал стричь ушами.        — Что ты хочешь сказать? — спросила Кумихо и ласково постучала его по шее. — Не бойся, говори. Нас никто не слышит, а я желаю тебе только добра. Ты лучший жеребец из всех, которые у меня были. Наверное, потому что ты конь.        — А жеребцами могут быть не лошади?        Кумихо засмеялась, прикрыв рот рукой:        — Ты найдёшь общий язык с Айкаром!        — Непременно, — ответил жеребец, — но сейчас больше всего на свете я хочу найти общий язык с тобой. Меня зовут Тулпар и, как видишь, я крылатый конь. Ты же видишь это?        — Да, и я не понимаю, как могла не видеть раньше. Неужели я такая рассеянная? Быть невнимательной лисицей позорно, наблюдательность должна быть у нас в крови!        — Не кори себя, сейчас я всё объясню. Мои крылья может увидеть лишь хозяин, но из-за моего крутого нрава ещё ни один человек не сидел у меня на спине, а те, кто сидели, очень скоро слетали с неё и ломали кости. Не мудрено, что и мне сломали и пробили пару костей. Если бы не ты, здесь меня бы уже точно не было. Когда ты засыпала рядом со мной, я решил, что только тебя могу представить своей хозяйкой, поэтому…        Тулпар остановился на фоне восходящего солнца и наклонился, выставив одну ногу вперёд. Он сказал своим низким обволакивающим голосом слова, которые заставили ноги Кумихо подкоситься. Он сказал:        — Будь моей хозяйкой.        Девушка дотронулась до массивного ошейника на своей шее и быстро заморгала от удивления. Она привыкла, что у неё был тот, кого она считала своим хозяином. Но самой быть для кого-то хозяйкой казалось чем-то совершенно нереальным.        — Я согласна, — шёпотом ответила она.        Тулпар поднялся с поклона и положил на плечо девушке тяжёлую голову. Она обняла его за шею и вдохнула запах, к которому хотела привыкнуть как можно скорее.        — Значит, Айкар и Лекс не могут видеть твои крылья?        — Никто кроме тебя не может. Мои крылья может увидеть лишь тот, кто любит меня. Так и со всеми остальными крылатыми существами, впрочем.        — Я рада, что ты будешь путешествовать вместе с нами. Теперь вместо того, чтобы идти пешком, я могу ехать у тебя на спине. Правда, заранее предупреждаю, что кормить мы тебя будем скверно. Надеюсь, что у тебя нет непереносимости лактозы.        — Кумихо, не строй планов, — сказал ей Тулпар. — Я не буду всегда рядом с тобой, я не буду сопровождать тебя в этом путешествии. Я просто буду и, поверь, этого достаточно. Когда тебе понадобится моё осязаемое присутствие, вырви три волосинки, и я примчусь. Ну, а сейчас мне нужно уйти в рассвет, он зовёт меня. Я жеребец, и я лошадь, понимаешь? Я рождён бежать наперегонки с ветром и чувствовать себя свободным.        — Разве тот, у кого есть хозяин, свободен?        — Только если этот хозяин заслуживает быть хозяином, только если этого хозяина ты избрал сам.        — Значит, ты уходишь? Ты предложил мне быть твоей хозяйкой и, получив согласие, сразу же уходишь?        — Кумихо, я знаю, что ты останешься не одна. Я доверяю Айкару и Лексу, я знаю, что они позаботятся о тебе, как и ты о них. Ещё я знаю, что приду к тебе в случае беды, ты только лишь позови. Мне не страшно тебя покидать, и тебе страшно быть не должно.        — Это так странно, но я буду скучать, хоть мы и провели вместе всего одну ночь. Я не скучаю по тем, с кем провела всего одну ночь, поэтому, ты будешь первым, кто заставит меня тосковать.        — У тебя не будет времени тосковать. Я слышал, куда вы идёте и что ищете, поэтому могу подсказать дорогу.        — Это было бы кстати, ведь поезд мы упустили именно из-за тебя.        — Я знаю, и я благодарен за это. Двигайтесь по железной дороге, а когда увидите смоковницу, идите в ту сторону, куда будет падать её тень. Тогда вы придёте в город и на главной площади встретите музыканта, которому нужна помощь. Вы сможете ему помочь, а он направит вас далее. Ну, моя дорогая хозяйка, меня зовут вольные ветра, прощай! Не забудь: вырвешь три волосинки — и я к тебе мигом примчусь, — ускакивая в рассвет, прокричал ей Тулпар.        Кумихо долго стояла на месте, приложив руки к груди и глядя в след удаляющейся лошади. Потом, когда Тулпар превратился в еле заметную точку, девушка развернулась и пошла к перрону. Лекс и Айкар сидели, свесив с перрона ноги, и махали ей рукой. Ао тоже выбралась из панциря.        — Вы проснулись! Доброе утро! — виляя всеми девятью хвостами, прокричала им Кумихо. — Надеюсь, вы, ребята, выспались, потому что нам предстоит далёкий путь! И сейчас я вам про него расскажу! Всё началось с Тулпара…        — С кого-кого?! — хором переспросили Лекс с Айкаром.        Это был новый день. От вчерашнего удушающего тумана не осталось ни следа, бескрайняя степь купалась в золоте и оранжевом сиянии свежего утра. В воздухе пахло железнодорожной пылью, потом, стойкими духами и ускакавшей в рассвет лошадью. Это был новый день.        Они выпили последнюю бутылку алкоко на завтрак, спрыгнули с перрона вниз и пошли вдоль железной дороги. Кумихо старалась наступать только на шпалы, прыгая с одной на другую и без устали болтая о Тулпаре, её крылатом коне. Айкар был молчаливее, чем обычно, а Лекс увереннее, чем когда-либо. Вчерашний вечер дал ему пищу для размышлений, и он понял, для чего ему нужна вера в себя. Вовсе не для себя самого.        — Смоковница! — обрадовано закричала Кумихо и подбежала к дереву, растущему у железной дороги.        Кумихо и Айкар стали срывать с дерева смоквы и есть их, утоляя голод. Но Лекс и Ао, питавшиеся одним лишь молоком, не могли утолить голод плодами дерева. Лекс завидовал Кумихо, которая могла есть не только трупы и мужские сердца, но и обычную еду, пусть и несильно, но всё же удаляя этим свой голод. Время шло, а никто не собирался уходить от дерева, дающего тень и пищу. Наконец, Лекс спросил:        — Стоит ли нам идти по направлению тени, если она изменила своё положение с момента нашего прихода?        — Стоит, — жуя сладкую смокву, ответила Кумихо. — Неужели ты думаешь, что наше направление за время путешествия не изменилось тоже?        — У нас одно направление — к морю.        — Да, но морей у нас много.        — Морей нет, — напомнил Айкар, вытирая тыльной стороной руки сладкий сок, стекающий по его подбородку.        — Конкретных, может, и нет, а абстрактных великое множество.        — А я думаю, что абстрактное море одно, но оно постоянно меняет свою форму, — сказал Лекс, собирая плоды дерева в свой рюкзак. — Нужно идти, я хочу как можно скорее встретиться с музыкантом, которому нужна моя помощь.        — Наша, Лекс, — поправила его Кумихо, — ему нужна не твоя, а наша помощь.        Они тронулись с места в ту сторону, куда падала тень от дерева, и вскоре увидели городскую стену из жёлтого кирпича. Пройдя сквозь распахнутые ворота, до них почти сразу же донёсся запах выпечки и пряных специй, нищеты и неравенства, до них долетели звуки, смешивающие в себе детский смех, крики торговок, лай псов и брань мужчин.        — Мне это место не вселяет доверия, — сказал Айкар.        — Посмотри на себя, — ответил ему Лекс, — ты у этого места тоже не вызываешь доверия. Слишком светлый и славный, на нас точно будут обращать много внимания.        — Тем лучше! Так мы скорее найдём музыканта.        — Его нужно услышать, а не найти взглядом. Но мы, кажется, приближаемся к главной площади, мы выбрали верную дорогу.        И это было правдой, ведь сквозь монотонный шум города, до них стали долетать звуки лиры. Это была прекрасная музыка, трогающая сердце и ласкающая душу. На каменных плитах, возложенных в центре площади, сидел молодой человек в красной одежде, напоминающей простыню, обёрнутую вокруг тела. Его светлые волосы вились и спадали до плеч, их приятный цвет удачно подчёркивала корона из ярко-зелёных свежих листьев. Это был тот самый музыкант, которого они искали.        Он был богом, и играл на лире, как бог, и пел, как бог, отдаваясь своему делу всецело. Пел он с закрытыми глазами, поэтому, подобравшись совсем близко, Лекс подал друзьям знак не шуметь и вслушался в слова песни. Боль в сердце моём — Кровью стекает в винный бокал. Был тобой покорен, Пред тобой на колени пал. Отдал тебе радость свою, Свою золотую печаль отдал. Решил, за твоим настроением пойду, Я ведь тогда не знал, о, я ведь тогда не знал. Что мои чувства камни, а твои — драгоценностей блеск, Когда тебе весело, тогда и мне веселее всех. Когда ты печалишься, слышу костей своих гулкий треск. Без тебя меня нет, лишь с тобой я имею вес. Ты дала мне возможность смеяться и плакать, Ты разрешила мне вслух говорить, А потом бросила в холодную слякоть, Без кинжала и яда тоже можно убить. Без тебя я никто, а ты без меня всё ещё ты, Липовый запах и в короне полевые цветы. Без тебя я никто, я никто без тебя, И всё, что осталось, — угли, но ждите огня. О, ждите огня!        Бог открыл глаза и увидел перед собой три восхищённых лица. То, что носило на себе лисьи черты, открыло рот и быстро заговорило:        — Это было невероятно! Так трогательно, что я смогла почувствовать вашу боль! Кто вы?        — Вы не знаете, кто я? — свойственным богам спокойным тоном спросил музыкант. — Я думал, что не осталось тех, кто не слышал бы о несчастном Орфее, который страдает без своей Эвридики.        — А что с ней стало? Вы расстались? Она ушла к другому? Неужели можно бросить поэта и найти кого-то получше? Это был художник, верно? Вы с ним, должно быть, дрались! И судя по тому, что ваше прекрасное тело не покрыто ранами, вы победили, причём, победили с лёгкостью!        — Кумихо, уймись! — остановил её поток слов Лекс. — Прошу прощения, у лис нет манер, они ведь лисы. Меня зовут Лекс, я сын Атланта, полубог и начинающий карьеру герой. Я здесь, чтобы помочь.        — Ты? Помочь мне? — Орфей горько рассмеялся. — Мне не помочь, глупый ребёнок. Моя прекрасная лесная нимфа умерла от укуса змеи, и мне пришлось отправиться к Аиду, чтобы вернуть её. Он восхищался моим творчеством, моя музыка очаровала его, поэтому Аид согласился вернуть мне любовь. Но условие не оглядываться и не смотреть, идёт ли Эвридика за мной, я нарушил. Теперь мне её не вернуть. Мне нельзя помочь.        — Зачем же вы оглянулись? — спросил Айкар.        — Я не знаю.        Кумихо села на каменную плиту рядом с Орфеем и подставила лицо солнечным лучам. Она глянула на Лекса и сказала:        — Будь героем и помоги несчастному.        — Но как?        Айкар сел по другую сторону от Орфея и внимательно посмотрел на Лекса. Орфей, Айкар и Кумихо — все смотрели на него и ждали чего-то. Но Лекс понятия не имел, что ему нужно делать. Что в безвыходных ситуациях делают герои? Лекс не был героем, он был собой. В такой ситуации он предпочёл сбежать.        Колени полубога дрожали, голод резко напомнил о себе, и его начало мутить. Перед глазами потемнело, и он, никому ничего не сказав, развернулся и, шатаясь, пошёл прочь.        — Что это с ним? — спросил Орфей.        — Пойду и узнаю! — Кумихо спрыгнула с каменных плит и побежала за Лексом.        Он готов был уже упасть, когда девушка подхватила его двумя руками. Она расстегнула ему тугой воротник и спустила галстук с золотым узором. Тьма перед глазами полубога расступилась, он увидел взволнованную Кумихо.        — Присядь! — она нажала ему на плечи и усадила на мостовую. — Дай денег, и я найду тебе молока, ты совсем неважно выглядишь. Это ведь всё из-за голода, да?        — Нет, — Лекс опустил голову и закрыл лицо руками. — Нет, это из-за паники. Иногда такое случается.        — И давно?        — С детства. Да, точно, это со мной с самого детства.        — Ты бы предупредил. Может, тогда я не была бы с тобой такой резкой.        — Нет. Не хочу, чтобы что-то из-за этого менялась. И не говори Айкару. Вот, держи два хорошуба и найди молока для нас с Ао. Только от трёхцветных коров, не забудь. Хорошо, что вокруг рынок, нам повезло. А я пока посижу здесь в тени, подумаю и постараюсь прийти в себя.        — Я быстро! Хвостом махнуть не успеешь!        — У меня нет хвоста.        — Так и я об этом! — Кумихо побежала, вглядываясь в товары, выставленные на прилавки.        На коленях у Лекса лежала Ао и он гладил её по сухой коже на голове. Ему стало легче, но, когда в глазах только-только потемнело, он чувствовал такой страх, который был способен заставить его заплакать. Такое с ним случалось куда чаще, чем он сказал Кумихо, но привыкнуть к этому было сложно. Когда в глазах темнело, а дышать становилось тяжело, он забывал прошлое. Каждый раз был первым. Каждый раз было страшно, как впервые.        Лекс гладил Ао по голове, смотрел на проходящих мимо него людей и думал: «Почему это случается со мной всякий раз, когда мне нужно быть героем? Почему, когда я должен поступить мужественно, мои колени дрожат, а руки потеют? Я ведь не трус, не слабак, слабаки не делают всего того, что делаю я. Но я точно пока ещё не герой. И как мне им стать, если я паникую всякий раз, когда от меня требуется действий? За это можно легко начать себя ненавидеть».        Кумихо вернулась с двумя картонными пакетами с молоком. Один был очень большим, а другой поменьше. Лекс поблагодарил её кивком и проткнул маленькую упаковку трубочкой. Ао стала пить из неё, довольно зажмурив глаза. Когда об Ао можно было не беспокоиться, Лекс принялся заботиться о собственном желудке.        — Ну как? — спросила, сидящая рядом Кумихо. — Теперь тебе лучше?        — Гораздо.        — Расскажешь, что с тобой только что было?        — Я ведь уже всё рассказал.        — Не всё, — Кумихо пристально посмотрела на него.        — Не всё, — согласился Лекс.        Пока они говорили о страхах Лекса, Айкар, оставшийся наедине с Орфеем, вёл с ним беседу. В салоне ему привили привычку развлекать тех, с кем он остаётся наедине, и эта привычка никуда не исчезла, в отличие от ненужных Айкару воспоминаний об обратной стороне жизни, воспоминаний, который он заставил себя забыть.        — Она был так красива, — говорил Орфей, вспоминая Эвридику, — что у меня впервые не нашлось слов, чтобы это описать. Она любила водить с подругами хороводы, когда я играл на лире. Это было моим счастьем. Тогда я пел лишь весёлые песни, я восхвалял жизнь, я восхвалял её. Сейчас я пою только из-за того, что это моё призвание. Внутри меня ничего уже не поёт, внутри меня глухо, внутри меня не осталось красивых слов и возвышенных оборотов.        — Мне жаль, — искренне и просто сказал Айкар. — Но однажды вы полюбите вновь.        — Я немного старше тебя, можешь обращаться ко мне на «ты».        — Хорошо.        — Я никого не полюблю больше, — отложив лиру в сторону, сказал Орфей. — Я буду верен Эвридике до конца своих дней. Это не сделает меня счастливым, но я чувствую, о, я чувствую, что должен оставаться ей верен. Кроме того, после Эвридики женщины меня мало заботят, какими бы хорошенькими порой они не были. Да, я должен остаться верным ей, ведь однажды придёт время, и мы встретимся на земле Аида.        — Я ничего не знаю о любви, — признался Айкар, — поэтому мне тяжело тебя понять.        — Ты никогда не любил?        — Меня любили, но я — нет.        — Я могу понять тех, кто тебя любил. Ты прекрасен, как, — Орфей растерянно посмотрел по сторонам, — как странно, я не могу найти слов. Такое было только с Эвридикой. Ты вызываешь у меня похожие чувства. И мне кажется, после встречи с тобой я смогу снова петь счастливые песни. Я чувствую, как становлюсь живым. Одно твоё присутствие исцеляет.        Айкар молчал и вежливо улыбался. В голове у него была лишь одна мысль: «Где же Лекс?» Возможно, Тулпар ошибся, когда решил, что Лекс станет героем для Орфея. Возможно, Лекс должен был стать героем для Айкара.        — Моё сердце замирает, когда я смотрю на тебя, Айкар! — Орфей не сводил глаз с внешне спокойного юноши. — Ты даруешь мне крылья. Ты даруешь мне голос. Глядя на тебя так легко верить в прекрасное, светлое, неземное. Я не в состоянии сделать смертного богом, но я в состоянии обращаться с тобой, как с богом. Я буду заботлив и нежен, если захочешь, я буду груб, если ты этого пожелаешь. О, Айкар, останься со мной, сделай меня счастливым. Богам легко осчастливить людей, но я не мог и представить, что моё счастье окажется в белых тонких руках смертного мальчика. Я знаю, что однажды ты постареешь, как и все люди, ты больше не будешь таким сказочно прекрасным, какой ты сегодня. Но, мой дорогой, прямо сейчас мы сегодня и здесь. Прямо сейчас от твоей неземной и даже небесной красоты захватывает дух.        — Мы вернулись! — Кумихо ловким прыжком запрыгнула на каменную плиту, где сидели Айкар с Орфеем. — Как вы были без нас?        — Хорошо, — потупив взгляд, ответил Айкар, и Лекс сразу же насторожился.        — Хорошо? — переспросил он у Орфея. — Пускай я пока не герой, но я хочу вершить подвиги. Помощь тебе могла бы стать моим первым подвигом, и я готов к нему! Хотя, если честно, пока ещё я не знаю, что буду делать.        — Ничего не будешь, ведь мне больше не нужна помощь, — ответил Орфей с лучезарной улыбкой, — твой друг подсказал мне отличное решение моей проблемы!        — Айкар знает, как вернуть Эвридику? Не думаю, что Аид согласится дать тебе второй шанс. Как бы не была хороша твоя игра на лире, но дважды ты его своей музыкой не очаруешь.        — Я ничего не говорил о том, что Айкар подсказал мне, как вернуть Эвридику. Но он помог мне прийти к одной простой и в тоже время чудесной мысли. Раз я больше не вижу света в женщинах, я могу найти его в любви к юношам! О, я научу фракийцев любви к юношам, я стану покровителем не только искусства, но и такой необыкновенной любви!        — Что мы с Лексом пропустили, Айкар?        — Ничего! — Айкар покраснел и спрыгнул с нагретой плиты к Лексу. — Мы говорили об Эвридике, а потом он стал мной восхищаться и…        — Не суетись.        — Да, господин.        Лекс улыбнулся Айкару, а потом посмотрел на Орфея и спросил:        — Так ты чувствуешь, что твоя проблема решена?        — Безусловно!        — Значит, мы выполнили своё дело. Что же нам делать теперь?        — Я бы посоветовала нам убираться из этого места, как можно скорее! — Кумихо спрыгнула с плиты, на которой теперь остался сидеть один только Орфей. — Если мы не уйдём в ближайшее время, у нас точно появится масса ненужных и довольно серьёзных проблем.        — О чём говорит эта невоспитанная лисица? — спросил Орфей у Лекса.        — Если бы я только знал.        — Я говорю о том, что нынешнее правосудие нам вовсе не на руку. Провинившихся отдают пострадавшей стороне, поэтому, останься мы здесь, вскоре окажемся в руках местных женщин. Вы посмотрите на Орфея! Готова поспорить, что он сын Аполлона! Посмотрите только на это лицо, посмотрите на это тело! За ним пойдут все юноши этого города, а разъярённые женщины рано или поздно узнают, что вина лежит на Айкаре и растерзают его, ведь Айкар не менее прекрасен, чем Орфей или сам Аполлон!        — Нам нужно уходить, — прошептал Айкар Лексу. — Пойдём отсюда, прошу, пойдём скорее.        — О нет, — Орфей вдруг закатил глаза, а потом сказал: — Не оборачивайтесь. К нам приближается Мом, бог насмешки, злословия и глупости. Терпеть его не могу, но он, безусловно, направляется к нам.        — Ничего, у нас есть та, что даст отпор любому богу насмешек, — Лекс подмигнул Кумихо.        — А ты всё греешься на солнце, Орфей, — сказал подошедший Мом, — думаешь, на солнечном свету твои стишки и песни созреют быстрее?        — Уж они-то рано или поздно созреют, в отличие от твоего мозга. Орфей станет ещё талантливее, будь то на свету или в тени, но вот ты не поумнеешь, даже если будешь дозревать под тысячью ярких солнц, — ответила Кумихо, обнажив треугольные зубы в лисьей усмешке.        Мом надулся от злости и покраснел. «Однажды он надуется от злости так сильно, что лопнет, — подумал Лекс, — и такова будет его смерть». Все ждали, когда бог глупости скажет, зачем подошёл к ним. И он не заставил себя ждать, он спросил:        — Слыхали ли последние новости про гору бессмертных номер один? Вот уж беда там творится, над этим можно посмеяться вдоволь!        — Какая беда?        В глазах Лекса каждый прочёл пламенное любопытство, а Айкар и Кумихо поняли, куда они отправятся сразу же после того, как пожмут на прощание руку Орфею. Их ждала гора бессмертных номер один, которую до этого они видели лишь в качестве одного из трёх бугорков на панцире-карте Ао.        — Какая беда? Великолепная, чудесная, замечательная беда! — радостно заявил Мом. — Слушайте внимательно, сейчас я всё расскажу!..