Уже вчера и ещё сегодня

       Лекс и Айкар поднялись наверх по запасной лестнице, по той лестнице, по которой не стучали острые когти, спускавшихся птиц. Оказавшись на первом этаже, Айкар и Лекс побежали по коридору с распахнутыми настежь дверями — это Лекс смотрел, пусты ли комнаты, когда только вошёл в здание мэрии. С того момента успело пройти немало времени.        — Пахнет едой, — остановившись и обняв живот руками, сказал Айкар и побрёл на запах, практически не отдавая себе в этом отчёта.        Лекс нахмурился, но промолчал и последовал за другом. Ему очень не нравилось, что Кумихо осталась одна. Ещё ему не нравилось, что Айкар, учуявший запах еды, совершенно забыл о том, что им нужно бежать, и направился в огромный зал, где были сервированы столы. А ещё Лексу не нравилось то, что он увидел в зеркале, висевшим перед входом в сервированный зал. Избитое и окровавленное отражение вызывало у Лекса жалость, основанное на чувстве отвращения.        — Это зёрна, — разочарованно сказал Айкар, встав над одним из столов, — наверняка, это еда для птичьей мафии.        — Ты не ешь зёрна?        — Нет.        — Ничего, я тоже очень голоден, я тоже не ем зёрна. Я тебя понимаю.        — Это не тот случай, когда от таких слов становится легче.        Айкар отодвинул стул и присел на него, низко опустив голову. Ему стало плохо, и он немного отпил из стакана с водой, стоявшего рядом с ним на столе. Лекс на это не обратил никакого внимания, Лекс прислушивался, Лекс был напряжён, и в любой момент он готов был схватить Айкара за руку и убежать прочь от опасности, убежать на своих исцарапанных ногах, покрытых синяками и кровью, ногах, которые еле-еле его держали. Только вот ничего страшного не происходило, с цокольного этажа даже не доносилось звуков борьбы. Наверное, Кумихо справлялась действительно хорошо, раз могла остановить банду индюков без лишнего шума. В конце концов, её отцом был Жёлтый Лис, поэтому здесь нечему было удивляться.        Айкар всё сидел, низко опустив голову, сжимая бледными руками металлическую кружку с водой, а Лекс рассматривал зал и вслушивался в тишину.        — Я хочу плюнуть в каждую тарелку с зерном, — сказал вдруг Лекс, — хочу плюнуть в каждую кружку с водой. Я ненавижу этих птиц.        — Плюй.        Айкар, выросший и воспитанный в салоне красивых людей, считал идею Лекса дурной, но спорить с полубогом у него не было сил. Кроме того, в салоне красивых людей был запрет на споры, поэтому Айкар редко чувствовал в них нужду, пускай все запреты салона и остались для него в прошлом.        — Ты не присоединишься? — Лекс плюнул в кружку, взятую им со стола, за которым сидел Айкар.        — Нет, не присоединюсь.        — Странно, это слишком решительный тон для тебя, — заметил Лекс. — Разве ты не ненавидишь птиц так же сильно, как и я? Посмотри на меня, я весь одна большая рана, мне пришлось совсем плохо. И ты их не ненавидишь? Или моя боль не заставляет тебя страдать? Но разве с тобой они обошлись хорошо?        — За всю эту неделю меня лишь один раз ударили. Кастетом по лицу.        — За неделю?!        — Да, прошла ровно неделя с тех, как нас поймали. Я уж и не ждал, что Кумихо придёт нас спасти.        — И всё это время я был без сознания?! Я практически ничего не помню! Они украли неделю моей жизни, сволочи!        Айкар напрягся, поднял тяжёлую голову и увидел, что тени вокруг глаз Лекса окрасились в чёрный цвет. Выражение лица Лекса снова испугало юношу, оно было жестоким, оно ужасало.        — Не все птицы одинаковые, — Айкар не сводил глаз с Лекса, — если бы не Рагар, наверное, я был бы в таком состоянии, как и ты. Или хуже. Но Рагар запретил меня трогать своим людям.        — Его людям? Он глава птичьей мафии?        — Нет, но он правая рука главы. Точнее, он был правой рукой, ведь Марабу больше нет. Правда, Рагар вынужден был подчиняться дону не по своему желанию, Рагар этого никогда не хотел. А теперь ему из этого всего не уйти, он марает крылья о кровь, но старается решать всё мягко, когда это можно решить мягко.        — Не похоже, — Лекс плюнул в тарелку с зерном и дотронулся до болевшей чёрной полоски из запёкшейся крови на губе.        — Нет, ты его не знаешь. Рагар был добр ко мне, Рагар не злой индюк, ему приходиться быть жёстким, потому что он всеми руководит. Это его работа. Но он вовсе не плохой. Смотри, — Айкар достал из кармана фигурку чайки, сделанную из глины. — Это его хобби, он лепит фигурки из глины.        — Чайка?        — Да, Рагар говорит, что это символ моря.        — Ты рассказал ему про море?! Разве это не только наше?        — Уже нет. Тебе понравится Рагар, вот увидишь. Он не похож на остальных индюков, он лучше.        Лекс с ожесточением плюнул в очередную тарелку зерна и ничего не ответил.        — Ты, — Айкар запнулся, — ты ведь не ревнуешь?        — С чего бы мне тебя ревновать?        — С того, что Рагару, в отличие от тебя, нравится, когда я называю его господином.        — Он просил тебя об этом?        — Нет. Но он был так добр ко мне, что я сам так его назвал. Это вышло случайно. Но всё в порядке. Он защищал меня от всех остальных птиц.        — Что за невинное существо! Хватит быть таким доверчивым, Айкар, повзрослей. Он начальник для всех этих птиц! Если бы он не приказывал им к тебе лезть, ему бы не пришлось тебя героически от них защищать. Ты не думал таким образом?        — Нет, — Айкар опустил в пол озадаченный взгляд. — Но, Лекс, он хорошая птица. Да и зачем ему так поступать. Для чего?        — Для тебя. Ты ведь теперь зовёшь его господином.        — Это ничего не значит.        — Так то, что ты меня зовёшь господином, выходит, тоже ничего не значит? Я всё понял, можешь не продолжать.        — Погоди!        Лекс сделал жест рукой, и Айкар замолк. Лекс плевал в кружки и тарелки, Айкар держал в руках деревянную чайку и понимал, что начинает сомневаться в Рагаре. Лекс всегда говорил с Айкаром так, что юноша ему во всём слепо верил. Лекс всегда оказывался прав, поэтому Айкар молча следовал указаниям Лекса, всегда и во всём доверял его мнению и забывал про своё собственное.        Айкар не поднимал низко опущенной болящей головы, но застенчиво поглядывал из-под свисающей белой чёлки на двигающегося между столами Лекса. Тени вокруг глаз полубога были абсолютно чёрными, и Айкар не мог переносить того, что это его вина. Он хотел исправить всё, как-то отвлечь Лекса, но не мог придумать ничего, что уместно было бы сказать вслух в тот момент.        — Мне нравится Кумихо, — наконец, сказал Айкар.        Это прозвучало совсем не так, как ему хотелось. Лекс опустил поднятую тарелку, медленно отодвинул стул и сел на него. Он смотрел в упор на Айкара, а тот весь сжался под ледяным взглядом Лекса. Этот взгляд был стальным, от него пахло железом так же, как от Лекса кровью.        — Что ты имеешь под этим в виду?        — То, что мне нравится Кумихо. И я понял это только сейчас, когда она взяла меня на секунду за руку перед тем, как мы ушли.        — Её ты тоже называл своей госпожой? — Лекс горько улыбнулся, обнажив треугольные зубы.        — А ты всё про это. Разве это тебя так сильно волнует?        — Да, меня это, чёрт возьми, очень волнует! Наверное, не нужно было всё это время молчать, нужно было сразу сказать, что, блять, меня это волнует. Мне больно, а ты меня ещё добиваешь.        Айкар нервно теребил металлическую кружку и молчал. Ему было тяжело. Тяжело произнести следующие слова:        — Я ни к кому не отношусь так, как к тебе, Лекс. Ты сам это знаешь, не вынуждай меня произносить такое вслух. Я рождён для тихих слов, сказанных шёпотом. Мне тяжело говорить громкие слова, вместо этого я их показываю своим поведением.        И Лекс с лёгкостью понял, что значили эти фразы. Он прошёл сквозь лабиринт звуков, слов, их значений и добрался до выхода, желанного выхода, за которым его ждала истина. Разная истина для их с Айкаром, но Лекс мог видеть её с двух сторон. Сказанные слова были откровением, заставляющим переживать и смущаться, для Айкара. Сказанные слова были протянутой в последнее мгновение до неизбежного печального конца рукой для Лекса.        — Извини, — тени вокруг глаз полубога окрасились в привычный черничный цвет. — Не переживай, я сделаю вид, что ты ничего сейчас не говорил.        — Но ты ведь сохранишь мои слова в сердце? Не забудешь их?        — Пока между нами всё будет по-прежнему, пока я буду для тебя кем-то особенным, я буду помнить эти слова. <tab - А если я перестану показывать то, что чувствую?        — Тогда я буду помнить твои слова ещё сильнее. Но мне от этого будет больно.        Лекс встал из-за стола, подошёл к Айкару и тот, не отдавая себе в этом отчёта, тоже поднялся с места. Невозможно было стоять, когда Лекс был прежним. Конечно, теперь на нём был грязный костюм, и от него пахло потом и кровью, а его лицо было в ссадинах и отёках, но. Но! Это был прежний Лекс!        Лекс с походкой короля, хоть он и хромал на одну ногу. Пусть глаз его и опух из-за ссадины, но взгляд по-прежнему оставался властным, спокойным и излучающим силу, которую не излучают даже взгляды богов. Сложно было не заметить его аристократичной осанки и манеры держаться, которую нельзя было скрыть даже подранным грязным костюмом. Лекс был великолепен, и к нему хотелось тянуться, хотелось хотя бы пытаться стоять на одной с ним ступени.        Айкар встал, и Лекс оказался перед ним. Лекс смотрел вниз, Айкар — вверх. Лекс был спокоен, а Айкар чувствовал, как к щекам приливает кровь. Лекс протянул руку, а Айкар её пожал. Они не отнимал руки друг от друга и стояли так, глядя друг другу в глаза, очень долго.        Это было больше, чем простое рукопожатие. Это было «я рядом». Это было «я буду думать о тебе больше, чем о себе, я сделаю всё, о чём ты меня попросишь». Это было «я верю в тебя, и я знаю, что ты веришь в меня тоже». Это было «я не единственный, с кем ты близок, но так, как со мной, ты не ведёшь себя больше не с кем». Это было «ты мой друг». Это было очень тихо, как нравилось Айкару, и в то же время ужасно громко, как любил Лекс.        Но есть что-то, что в разы громче дружбы. Есть много такого, что громче её. Например, выстрел из пистолета. Вот он-то и раздался, он-то и заставил Лекса с Айкаром разнять руки и посмотреть на пол, ведь под полом был цокольный этаж, а там была Кумихо. Именно оттуда раздался выстрел. Они оба знали, что у девушки пистолета не было. Зато он был у птиц. Айкар помнил лакированную портупею Рагара, Айкар помнил, как старался не смотреть на кобуру с пистолетом.        — Айкар!        Это был голос Рагара, и Айкар, вздрогнув, развернулся на него. Прежде, чем успело произойти что-то ужасное, Айкар вытянул руку и Лекс упёрся в неё торсом.        — Тихо, — шепнул Айкар Лексу, — тихо, не делай ничего, что ухудшит наше положение, прошу.        Грудь Лекса упёрлась в руку Айкара сильнее, а потом он медленно отступил. Лекс изучал стоявшего в дверях индюка. На птице была белая рубашка, испачканная несколькими каплями крови, и чёрная портупея. Но глаза у Рагара были не похожи на глаза других индюков. Как Айкар и говорил Лексу, в глазах Рагара читалось нечто большее, чем жестокость и тупое подчинение тому, кто стоит выше. В глазах Рагара было сожаление.        Лексу было сложнее, гораздо сложнее, чем Айкару, потому что он не знал. Он не знал, что Рагар за птица, а Айкар знал. Айкар знал, что за холодностью, отчуждённостью и чудаковатостью скрывается тонкая натура, покалеченная прошлым. У Рагара всё шло не так уже с самого детства. Когда мама впервые привела его в сад птенцов, он держал её за руку, потому что знал, что она заплачет из-за того, что нужно оставить его одного. Из-за этого другие птенцы стали его называть «наседкиным птенцом», и это длилось до последнего дня в саде птенцов. Потом он оказался в элитной птичьей школе, где в первую же неделю из-за глупости испортил жизнь всем остальным ученикам. До конца школы ему не было покоя, до конца школы его преследовали косые взгляды. Рагар был не понят, но он не был тем, чем казался в глазах других. Он никогда не был тем, кем его видели или хотели видеть. Он не был наседкиным птенцом, не был предателем, не был злодеем. Он был собой, но, к сожалению, его жизнь не была лёгкой. Он не имел выбора, зато выбор обычно имел его. И имел жёстко. Айкару это было знакомо, ему тоже часто приходилось чувствовать себя непонятым, хотя из-за ангельского личика и хороших манер любое общество дружелюбно его принимало. Но принять не значит понять, а каждый, кто ещё молод и не зрел, а Айкар был именно молодым и незрелым, жаждет быть понятым.       — Айкар, — повторил Рагар быстро и чётко, — у меня мало времени, поэтому слушай внимательно. Мои люди ищут вас, но я дам тебе и твоему другу уйти. Бегите вниз по главной дороге и сверните в лес, там вы найдёте пещеру в скале. Это ваше укрытие. Когда отдохнёте, постарайтесь уйти с горы бессмертных, но остерегайтесь банист и заражённых. И не вздумайте остаться в лагере! Скоро там будет беда. Ты всё запомнил, Айкар?       — Где Кумихо? — голос Лекса дрожал от страха, пропитанного злобой и отчаянием.       — Больше не здесь. Мне жаль, я сделал всё, что было в моих силах.       Лекс рванул вперёд, но Айкар обхватил его руками, не позволяя полубогу наброситься на Рагара.       — Не будь идиотом, — сказал Рагар Лексу, — мне придётся убить тебя, если ты не отступишь в нужный момент, то есть прямо сейчас. Ты сын Атланта, поэтому птицы тебя ненавидят так же сильно, как и ты их. А если тебе плевать на свою жизнь, то подумай о жизни Айкара. Не думаю, что ты бы хотел потерять ещё одного друга. Для одного дня с тебя достаточно.       Лекс продолжал вырываться вперёд, тогда Айкар поставил ногу так, что Лекс споткнулся об неё и упал на колени.       — Вставай! — рявкнул Айкар так, что Лекс с Рагаром дёрнулись от неожиданности и округлили глаза. — У нас нет времени на скорбь, вставай! Ты не один страдаешь! Я тоже хочу его уничтожить, но у нас совсем нет на это времени.       Последнее предложение Айкар процедил сквозь зубы, сгорая от ненависти, рождённой из беспомощной злобы. Лицо мальчика впервые приняло черты лица мужчины. Айкар бросил на пол глиняную чайку, и она разбилась на маленькие кусочки. Вместе с чайкой разбилась и связь, которая зародилась между Айкаром и Рагаром. Вместе с чайкой много чего разбилось. Например, мечта о море. Теперь Айкар мечтал, чтобы каким-нибудь чудесным образом оказалось, что с Кумихо всё в порядке. Кумихо ему нравилась, и он понял это в день, когда она умерла. Это не значило, что она перестала ему нравиться, нет. Это значило, что этой симпатии не суждено было расцвести. Ему оставалось любить только то, что было, без надежды на что-то новое. У них не было даже и дня. Он понял всё слишком поздно.       Почему-то раньше Айкару казалось, что Кумихо его терпеть не может. Ему казалось, что он ей мешает. Ему казалось, что из-за того, что он отбирает у неё внимание Лекса, Кумихо ему завидует. Ему казалось, что они ладят друг с другом, только потому что их склеивает между собой Лекс. Но когда Кумихо взяла его за руку перед тем, как остаться умирать в окружении птиц, ему вдруг всё неожиданно стало ясно. То, что только казалось правдой, окрасилось реактивом истины, и картина, сменив окраску, полностью изменилась.       Кумихо заботилась о нём всё это время. Она волновалась за его разбитый алтарь так же сильно, как за свой собственный. Она осторожно, шутками и спорами прокладывала ему дорогу во взрослый мир, мир, имеющий две стороны медали, мир, от которого Айкар бежал и к которому тянулся. Она была на его стороне. И то, что ему порой казалось, будто Кумихо терпит его лишь из-за Лекса, теперь виделось глупостью несусветной. Только вот понял Айкар всё это слишком поздно. Рагар открыл окно и кивнул Айкару, который, крепко держа Лекса, направился к нему. Лекс и Айкар выбрались через окно на улицу, продрались через колючий кустарник шиповника, отравляющего своим сладким, приторным запахом, и выбежали на главную дорогу. Когда они оказались в лесу, им осталось только найти пещеру, о которой говорил Рагар. Это оказалось совсем несложно, на это потребовалось совсем немного времени, это было удивительно легко. Они бежали к пещере изо всех сил, они бежали так, словно их действительно ждало убежище. Убежище — больше, чем просто безопасное место. В нём должна исцеляться душа и не болеть сердце. Пещера не была волшебной, это была обычная тёмная пещера, в которой сердце продолжало болеть точно так же, как оно болело раньше.       Айкар лёг на землю и закрыл глаза. Он не видел, что делал Лекс, но догадывался, что Лекс, как и он сам, бесшумно плакал. Они специально не смотрели друг на друга, потому что знали, что не смогли бы стерпеть ещё и чужих слёз. Но даже когда они разбирались со своим горем самостоятельно, они знали, что не одиноки. И это было важно. И, что гораздо невероятнее, это остаётся важным всё ещё. Немногие вещи, что играли большую роль в прошлом, продолжают играть её в настоящем. Но те, что способны на такое, те нужно ценить.       Айкар уснул, когда сил совсем не осталось. Он проспал день, а когда проснулся, чувствовал себя так плохо, что не мог даже приподняться. Рядом с ним, опершись о каменную стену, сидел Лекс. Его глаза были закрыты, он спал. Айкару было так плохо, что он решился потревожить покой друга, хотя врождённая вежливость запрещала ему так поступать с тем, кто спал и казался усталым.       — Что со мной? — еле-еле шевеля языком и губами, спросил Айкар.       Но Лекс, не спавший всё это время, охраняющий пещеру от банист и заражённых, спал так крепко, что ничего не услышал. Но, даже если бы Лекс и услышал Айкара, вряд ли бы он смог найти, что ответить на вопрос друга. Лекс знал только то, что Айкар понимал и сам. Лекс знал, что его друг сильно заболел. А из-за чего он заболел, как его лечить, как ему помочь, Лекс не знал. И от этого ему было невыносимо больно. К третьему дню, проведённому в пещере, лицо Айкара заострилось от голода, кожа приняла болезненный оливковый цвет, юноша почти не просыпался, отказывался пить воду, которой Лекс смачивал его губы, и сгорал от высокой температуры. Из-за проливных дождей, разразившихся так не вовремя, уйти из пещеры стало невозможно.       Унести Айкара на спине Лекс не решался, ведь он знал, что устанет раньше, чем они доберутся до ждущих их в прерии у подножья горы черепах. Лекс страдал не так же, как Айкар, но, возможно, не меньше его. Он видел, что теряет ещё одного друга, и он знал, что не может ему помочь. Если что-то случиться, если Айкар умрёт, это навсегда останется виной Лекса.       Это больше не была история про потерянный огонь, который хотел ярко гореть во тьме и быть замеченным. И это прекратило быть историей про поиски чего-то, что нельзя было найти. Это не было даже историй про погоню за самим собой из прошлого. Лексу больше не хотелось искусственного героизма и подвигов, сулящих легенды и сказания, которые пройдут сквозь века. Теперь у Лекса была лишь одна цель — позаботиться об Айкаре. И он не справлялся.       Оставалось надеяться лишь на чудо.