Уже вчера и ещё сегодня

       Как только Мантикора остановилась перед домом Орфея, Лекс проворно спрыгнул на землю, прижимая к себе Кумихо, и подбежал к двери. Его кулаки били в дверь так, словно она была злейшим врагом Лекса. На костяшках выступила кровь.        Орфей распахнул дверь так же резко, как и выражение раздражённости на его лице сменилось на радость, которая быстро превратилась в грусть. На Орфее была зелёная военная форма, а его некогда длинные локоны были коротко обрезаны.        — Здравствуй, — опуская Кумихо не землю, сказал Лекс.        — Лекс, — сжимая рукой дверной косяк, проговорил, как простонал, Орфей, — я должен сказать тебе об Айкаре.        — Говори.        — Он умер.        — А теперь я могу пройти?        Орфей отступил от дверного прохода, удивляясь спокойствию полубога. Однако Лекс вовсе не был так спокоен, как это казалось Орфею и Кумихо. Он уже знал о смерти Айкара, он уже потерял способность ярко чувствовать эмоции, он уже был физически истощён и эмоционально измучен. Он не мог найти в себе сил бурно реагировать на новость, которая даже не была для него больше новостью.        — Яичница подгорает, — сказал Лекс Орфею, проходя на кухню. — Айкар любил яичницу.        — Я жарю её для Хута.        — Кто это?        — Дух, который будет охранять мой дом, когда я уйду на войну. Всё это время он приносил к моей двери фрукты и овощи, а я в ответ жарил для него яичницу. Ему тяжело придётся без меня.        — У тебя есть молоко?        Лексу было так же тяжело это спрашивать, как и тогда, когда он говорил с Осирисом об отце. Просьбы смущали его так же сильно, как и упоминания о том, кто его отец. Но последнее время всё, чем занимался Лекс, было так или иначе связано с тем, что он не любил и что заставляло его терять уверенность в себе.        — Прости, я не подумал о том, что ты голоден.        Орфей налил Лексу стакан молока и вернулся к яичнице, которая шипела на огне. Лекс посмотрел на стакан, отодвинул его в сторону и протянул руку к стеклянной бутылке с молоком. Стакана ему точно не хватило бы, чтобы утолить голод, зато его могло бы хватить Кумихо. Лекс поставил отодвинутый в сторону стакан на пол, и длинная лисья мордочка тут же склонилась над ним.        — О какой войне идёт речь? — спросил Лекс и отпил молоко прямо из горлышка бутылки.        — Это, действительно, то, о чём ты хочешь сейчас поговорить? Это, действительно, то, что ты хочешь узнать в первую очередь?        Лекс отодвинул быстро опустевшую бутылку и посмотрел на Орфея таким взглядом, который заставил бога замереть, задержав дыхание.        — Хочешь знать о войне, я тебе расскажу о войне. Будь моя воля, я бы не воевал, но сейчас вклад каждого важен. Нужно остановить это безумие или хотя бы попытаться его остановить. А ведь как безобидно всё начиналось. Эксперты решили, что вспыхнула эпидемия дизавизарии, а из-за этого не нужно поднимать панику. А ведь если бы мы тогда её подняли, сейчас, возможно, мужчинам и юношам не пришлось бы одеваться в форму и обрезать свои волосы.        — Эпидемия дизавизарии? Что это за болезнь такая?        — Достаточно распространённая болезнь, особенно в мире людей. Заражённые теряют голову и берутся за оружие, а зачем — не знают. Ими легко управлять и манипулировать. И кому-то это точно на руку, ведь теперь всех заражённых сгруппировали в огромную армию, которой, безусловно, кто-то руководит. И хотя я сам возглавляю отряд сопротивления, мне кажется, у нас нет шансов против этой армии, так хорошо она сформирована и упорядочена.        — Так, выходит, миру нужен герой?        — Как никогда раньше.        — Как странно, — Лекс задумчиво посмотрел в окно, сжимая в руке бутылку из-под молока. — Разве это не подозрительно, что мир погрузился в такую неразбериху, как только я захотел стать героем? Словно всё, что происходит, происходит исключительно для меня. Как будто всё это нужно, чтобы я вышел за свои границы, вылился из собственных берегов, стал сильнее и не упустил шанс заполучить желаемое. Очень подозрительно.        — Успокойся, — Орфей положил яичницу в тарелку Хута, стоящую на полу. — Ты прошёл через многое, поэтому теперь в тебе говорит скептик. Ты научился опасаться, и это неплохо.        — Нет, это больше, чем обыкновенная осторожность. Даже звёзды не могли бы сойтись так, чтобы дизавизария и банисты стали проблемой как раз в тот момент, когда я решил, что хочу быть героем, что хочу стать частью истории.        — Лекс, говорю тебе, ты стал чересчур мнительным. В тебе говорит не сердце и разум, а сомнение и недоверчивость. Где же тот открытый полубог, который озарял всех вокруг блеском глаз в нашу последнюю встречу?        — Он погиб.        — Так кто же тогда передо мной сейчас?        — Я и сам этого не знаю. Да и вряд ли я знал это, когда был другим, более счастливым и решительным. Прежний я был бы счастлив тому, что близится война, которую остановить под силу только герою. Настоящий я неспокоен и напряжён, я не верю, что шанс стать героем выпал мне просто так.        — Всё совсем не так, как ты себе это представляешь. Проблемы не стали появляться, когда ты решил стать героем и вершить подвиги. Ты решил стать героем и после этого научился видеть проблемы. Они были всегда, Лекс, но ты их не замечал. Нет никаких подозрительных совпадений, никто сверху не посылает тебе возможности проявить себя, звёзды не думают, что ты избранный. Но ты так думаешь. И как только эта мысль появилась у тебя в голове, все события складывались так, чтобы однажды ты оказался у меня на кухне и услышал эти слова. Ты их услышал?        — Да, — Лекс поднялся со стула, — я вздремну у тебя на диване, ладно? Последние несколько дней были очень тяжёлыми.        — Конечно, — кивнул Орфей, — так странно, что мы виделись всего один раз до сегодняшнего дня, а ты теперь собираешься спать в середине дня в моей гостиной, и это так естественно.        — В загробном царстве я встретил богиню, которая научила меня кое-чему, — сказал Лекс, и Орфей внимательно прислушался. — Я это ещё не принял, но когда я буду готов, я обязательно разберусь с её словами. Она сказала: «Мы можем быть друзьями, хотя и не виделись ранее». Она имела в виду то, что мы можем быть друзьями, даже если видимся в первый и последний раз. Для меня это сложно. Я думал, что Айкар и Кумихо будут всегда рядом со мной, что мы всегда будем, так или иначе, вместе. Я думал, что могу забыть тебя, как только мы попрощались, потому что, хоть ты мне и нравился, я знал, что мы не будем всегда рядом. Это не так. И дружба, существовавшая один вечер, никогда не станет одноразовой дружбой. Такого не бывает. О, это сложно. Это очень сложно, и я обязательно подумаю над этим, когда у меня будут силы. А сейчас я хочу спать.        — Устраивайся на диване, я сейчас принесу одеяло и подушку, — сказал Орфей. — Вы с Кумихо останетесь здесь на попечение Хута, потому что мне скоро нужно идти на отбор юношей, пригодных к военной службе. Я рожден для искусства, но сейчас мне придётся забыть об этом. Вместо лиры в моих руках скоро будет автомат.        Лекс ничего не ответил и ушел в гостиную. Там он лёг, поджав ноги, на диван, и рядом с ним устроилась Кумихо. Лекс погладил её между ушками, подумал о том, как тяжело Кумихо принять то, что она больше никогда не станет девушкой, и закрыл глаза. Ему тоже много от чего было тяжело.        Когда на Лекса опустилось свежее одеяло, пахнущее весной и теплом, он даже не открыл глаз. Сквозь сон, мягко его обволакивающий, Лекс спросил дрожащим голосом:        — Где Айкар?        — В саду, под яблоней, — ответил Орфей с такой же дрожью в голосе, как у Лекса.        Лекс проснулся, когда в тёмный дом сквозь окно падал лунный свет. Лиса, перебравшаяся на противоположный край дивана, обернув себя хвостами, спокойно спала. Лекс сел, опустив ноги на холодный пол. С кухни лился тусклый жёлтый свет, и Лекс прошёл туда, попав под свет зажжённой свечи.        Полубог сел за стол перед бутылкой с молоком. Как и прежде это было обычное молоко, а не молоко трёхцветной коровы. Как и прежде Лекс перешагнул через себя и выпил его. Тарелка с яичницей на полу опустела, зато рядом с ней появился тарелка с мясом, оставленная, по всей видимости, для Кумихо. Это незримый Хут присматривал за Лексом с лисичкой, пока Орфея не было дома.        Лекс допил молоко, и, когда бутылка опустела, он почти чувствовал себя хорошо. После мурлыканья над ним Мантикоры тело полубога не болело, и все раны зажили. Сон и еда вернули ему бодрость. Он почти чувствовал себя хорошо, но это «почти» было непозволительно огромным.        — Спасибо за молоко, — шёпотом сказал Лекс Хуту на случай, если тот был в комнате, и встал из-за стола.        Лекс захватил с собой свечу, которая до этого освещала кухню, и вышел на улицу. Теперь этой свечой он освещал свой путь и рассматривал землю, принадлежащую Орфею. Лекс искал яблоню, и это не составило большого труда.        Она была огромной и занимала почти весь сад, в любом случае, тень, которую она давала от лунного света, затемняла практически всё вокруг. Из-за розово-белых цветков яблоня напоминала опустившееся с небес облако. Лексу понадобилось какое-то время, чтобы собраться с духом и решиться подойти к стволу.        Сырая насыпь земли указывала на место, в котором было закопано сокровище. Совсем как грустная история о пиратах, где кладом был невинный прекрасный юноша. Такие истории детям перед сном не рассказывают, ведь иначе они всю ночь проплачут в подушку. Лекс смотрел то на могилу Айкара, то на сладко пахнущие светлые цветы над ней.        Пора цветения для яблонь давно уже прошла. Если бы Орфей был рядом, он сказал бы Лексу, что его яблоня не цвела уже много-много лет и не давала больше ни плодов, ни тени. Если бы Орфей был рядом, он бы сказал, что кровь невинных заставляет деревья оживать и бурно расти. Лекс бы не принял эти слова, поэтому было хорошо, что Орфея не было рядом.        Полубог опустился на мокрую от росы траву рядом с могилой, опёрся спиной на ствол дерева и, повернув голову, потерянно уставился на прямоугольник, пахнущий сыростью и смертью. Это было чудное сочетание — запах смерти с нотками запаха цветущего дерева. Лекс удивлялся тому, как мало он чувствует в такой особенный момент.        Ему было грустно, но не настолько, чтобы лить слёзы. Он чувствовал вину и угрызения совести, но не так сильно, чтобы ненавидеть себя. Все его чувства слабели, постепенно их вытесняло одно мощное. Это была беспомощность. Если ему и суждено было стать героем, то он будет первым беспомощным героем за историю всех времён.        Лекс положил руку на взрыхлённую лопатой землю и закрыл глаза. Он заставлял себя думать об Айкаре, потому что тот упорно не хотел ему вспоминаться. Лекс думал о том, как они пили чай в салоне красивых людей и говорили, не замечая, как время летело мимо их. Лекс вспомнил, каким был взгляд Айкара, когда тот понял, что ему больше не придётся возвращаться в салон, и он будет сопровождать Лекса в путешествиях, полных подвигов. До подвигов Айкар не дожил.        «Об этом следовало подумать раньше», — подумал Лекс. Айкар был нежным существом, которое старалось не беспокоить окружающих, даже если ему было плохо. Айкар точно не был создан для ночей, проведённых в степях, для палящего солнца и проливных дождей. Если бы Лекс думал не о себе, а об Айкаре, они должны были бы остаться во дворце Лекса и жить там тихой и размеренной жизнью. Безо всяких покушений на приключения и подвиги.        Но они были детьми, всего лишь детьми. Это тот факт, на который все и всегда будут закрывать глаза. Дети не могут без приключений, подвигов и тайн. Это и только это способно сделать их жизнь удивительной и значимой. И даже если им доводится совершать подвиги, нужно всё равно помнить о том, что это не герои, а дети. Они способны перевернуть мир, но, что делать с перевёрнутым миром, не понять даже взрослому.        Лекс незаметно ушёл в своих мыслях от Айкара, как Айкар ушёл из жизни Лекса. И из жизни вообще. Полубог думал обо всём, что нуждалось в герое. А в герое нуждалось многое. Он открывал глаза всё шире и шире, охватывая взглядом вершины, которые раньше покоились за занавесом из сахарных облаков и радужного тумана.        Проблема была не в грядущей войне, точнее, проблема была не только в ней. Всё вокруг нуждалось в корректировке. И так было ещё до того, как глаза Лекса стали глазами героя. Так было всегда, так было до правления Агнца, так было с начала времён.        Лекс видел проблемы во всём, что всплывало в его голове. Он думал о налогах, которые обязаны были платить все подряд. Те, кто был частью Союза Трёх Гор, платили налоги в пользу союза. Те, кто не был частью СТГ, платил за то, что отказывался быть гражданином союза. Все любили платить налоги, потому что любили Агнца и слепо верили ему из-за необъяснимой симпатии. Лекс знал, что Орфею пришлось платить налог на смерть Лекса, ведь Лекс умер своей смертью, а не отдал жизнь во блага СТГ. И все принимали налоги, вроде этого, но Лекс видел, что вода устрашающе быстро переполняла края и уже выплеснулась, затапливая тех, кому после уплаты налогов ничего не оставалось на жизнь.        Лекс думал о религии, которую навязали всем гражданам СТГ. Церкви, в которых пели о том, что было дорого Агнцу. Он сделал так, что это стало дорого всем. Но разделить свою любовь со всеми, не значит ли лишиться её? Церкви, в которых всегда горел огонь, и распивалась огненная вода. Религия, которую все приняли, как безумные, восхитившись красотой идеи, но не углубляясь в моральную сторону всей ситуации.       Лекс думал о порядковых номерах, которые носил каждый. За ним, за Айкаром, за Кумихо — за каждым был свой порядковый номер. Граждане носили их с гордостью и достоинством, веря в то, что это знак уникальности. Но номер был также и знаком, по которому о тебе можно было узнать такую информацию, которую ты никогда не рассказывал даже самым близким друзьям.       Лекс думал о том, как заботился Агнец и другие высочайшее чиновники о самих себе. Они свергли былое правительство, когда-то собралось вместе, и теперь они не повторяли ошибок тех, кто был до них. Правители никогда не собирались вместе и решали вопросы, разговаривая по телефону или посылая друг другу почтовых голубей. У Лекса закружилась голова, и это можно было понять: его мир перевернулся. Всё, что раньше принималось как-то что-то обыденное, теперь казалось насмешливой сатирой рассказанной фавном. В реальной жизни такого быть не должно и не может. Но оно есть, и Лекс не понимал, как это возможно.       Когда ребёнок рождается, он видит мир перевёрнутым, пока в какой-то момент его мозг не переворачивает картинку, как нужно. То же произошло и с Лексом. То, что он знал раньше, показало другую свою сторону, и Лекс увидел то, чего раньше не замечал. Этот день хотелось запомнить, ведь то, как мы перестали видеть мир перевёрнутым вверх ногами, мы не помним совсем. Лекс подумал о датах и событиях, которые теперь заключались в них. В любом случае, они заключались в них для него. Было много закономерностей. Было четвёртое число, когда Лекс познакомился с Айкаром. И четвёртого числа Айкар умер. Кумихо попала под заклятие колдуньи тринадцатого числа, тринадцатого числа она осталась лисицей навсегда. Что касается его самого, то тридцать второго числа Лекс решил, что хочет быть героем, и тридцать второго он научился видеть в мире проблемы, которые нужно было немедленно решать.       И Лекс хотел их решать. Никто ни для чего не создан, мы сами создаём себя и свою дорогу. Лекс выбрал себе путь героя, потому что ему не было всё равно. Как только он почувствовал, что всё вовсе не так правильно, как все вокруг думают, он сделал первый шаг, который стал стартом. Ему было настолько не всё равно, что он потерял в пути самое важное, самое ценное и любимое, но не свернул. Ведь нет дороги, чтобы идти назад, как и нет дороги, которая будет вести тебя вперёд. Дорога есть только под твоими ногами. Лекс поднялся с мокрой травы, взял догорающую свечу и вернулся в дом. Кумихо всё ещё впала, обернувшись пушистыми хвостами, а на пороге его встретила Ао, которую полубог всё это время не замечал, хотя она и ползала по дому. Лекс замер, а потом обрадованно упал на колени, поднял черепашку и поцеловал её в голову.       — Как ты здесь оказалась? — прошептал он. — Айкар успел рассказать о тебе Орфею, и тот забрал тебя домой? Или это всё Хут? Моя милая Ао, как бы то ни было, я так рад тебя видеть! Тем более, сейчас я очень сильно в тебе нуждался.       Лекс положил черепашку перед собой на пол, поднёс к ней свечу и стал вглядываться в карту на её панцире. Он искал изумрудно-зелёную звезду, которая показывала местонахождение Агнца. Как всегда плана у Лекса не было, но зато он отлично знал, чего хочет. Он хотел встретиться с тем, кто присматривает за Вселенной, и поговорить о каждой проблеме, которая не получила от Агнца должного внимания и не была решена. Карта с расположением изумрудной звезды на спине Ао превращалась в воспоминание Лекса. Он всё запомнил.       Лекс оставил Ао, и направился в комнату Орфея, где нашёл в шкафу чистые вещи и снял свой костюм, который из бело-золотого за время приключения стал чёрно-красным. Лекс облачился в серый хитон, подвязал его широким чёрным поясом и застегнул на плече фибулу в форме лиры. После этого Лекс нашёл уголь в камине Орфея и обвёл им глаза. Теперь, что бы ни происходило, тени вокруг его глаз будут неизменно чёрными.       Перед тем, как уйти в холодную ночь, пахнущую весной и смертью, Лекс с любовью посмотрел на умиротворённо спящую на диване лисичку, а потом, встретившись у самой двери взглядом с Ао, приложил палец к губам, умоляя черепаху не шуметь, и бесшумно вышел на улицу. В этот раз он отправлялся навстречу судьбе один, и никто не мог пострадать по его вине. Никто, кроме его самого.