Уже вчера и ещё сегодня

       Лексу было зябко и холодно, зато ставшее привычным за последнее время чувство усталости исчезло. Он был спокоен и расслаблен, наконец, история не вращалась вокруг него, он сумел выйти из утомляющего круга жизни и посмотреть на всё со стороны. Лекс наблюдал за тем, что ранее ускользало от его рассеянного бегающего взгляда.        Запрокинув голову, полубог смотрел на балансирующего на луне Жёлтого Лиса. Лис то поднимал, то опускал тяжёлые крупные лапы, то ли танцуя, то ли отчаянно стараясь не упасть. Луна, служившая лису цирковым мячом для представлений, была для кого-то планетой, а для кого-то солнцем. Лекс старался вспомнить, его ли это планета, его ли это солнце и связывает ли его хоть что-то с тем, что он решил называть для себя «луной». Вспомнить у него не вышло. Лекс был не для того, чтобы помнить, а для того, чтобы смотреть.        Полубог опустил запрокинутую голову и взглянул под ноги: там был задний двор Орфея с цветущей яблоней, которая усердно выдавала себя за бело-розовое облако. Хода времени не существовало, время больше не мешало Лексу видеть картину в целом. Теперь картина не только стала шире, лишившись границ, но и краски на ней внезапно обрели удивительную яркость.        Кумихо день за днём выходила на задний двор, осторожно оглядываясь по сторонам. Она боялась внезапного возвращения Орфея или Лекса. Лисица, убедившись, что на неё никто не смотрит, прижимаясь к земле, подбегала к могиле Айкара. День за днём её рыжие лапы, такие же мощные, как у Жёлтого Лиса, рыли землю. День за днём она откапывала труп Айкара и смотрела, что в нём изменилось.        Перемены происходили медленно, потому что юноша был столь прекрасен, что красота, заточённая в нём, не могла исчезнуть быстро. На это потребовалось какое-то время. Белоснежные волосы стали отпадать клочьями, утаскивая за собой куски кожи, а иногда даже и плоти. Кумихо каждый новый день, откапывая Айкара, старалась угадать, в какой цвет окрасилась его кожа на сей раз, и обычно не угадывала. Кожа Айкара из бледно-персиковой успела превратиться в голубую, зелёную, фиолетовую и синюю. Тело юноши раздувалось и деформировалось. В какой-то степени деформация тела Айкара не имела никакого отношения с естественными процессами и разложением. В деформации тела большую роль сыграла Кумихо, которая каждый раз перед тем, как закапать Айкара обратно, откусывала от него кусочек.        Как Лекс не помнил, кто он и откуда, так и Кумихо забывала о том, что она когда-то была человеком, и Айкар был для неё чем-то большим, чем мясом и костями. Лисица не могла сдержаться от поедания столь чудесного блюда, как погибший лучший друг, пролежавший под землёй несколько суток. Вонь гнили и разложения она вдыхала, как вдыхают запах свежеприготовленной еды по приходу домой после тяжёлого рабочего дня.        У Лекса не было никаких мыслей по поводу происходящего, поэтому происходящее его не тревожило. Откуда-то он знал, что так и должно было быть. У него не должно было быть никаких размышлений, ведь размышления мешают наблюдать. А он, Лекс, существовал только для того, чтобы смотреть. Права на мнение он пока не обрёл.        Кумихо и задний двор Айкара исчезли, словно были декорацией, которую оттащили за кулисы с помощью тонкого незаметного каната. Теперь перед Лексом предстал огромный аквариум, размеры которого, несмотря на всю его огромность, были слишком малы для кита, заточённого в нём. Этим китом был Агнец. Блестящая, как нефть, чёрная кожа, изумрудно-зелёные глаза, которые светились огнём страдания и невыносимых мучений.        Агнец пел песню, но Лекс никак не мог разобрать слов, хотя и отчётливо слышал каждый звук. Эта песня была не для Лекса. Эта песня много лет не могла найти своего адресата. Кит плакал, но из-за того, что он находился в воде, этого было совсем не видно. Почти как грусть всегда грустного человека. Агнец плакал, и Лекс это знал, хотя и не видел слёз, малозаметно смешивающихся с водой, в которой кит тонул. Этот кит забыл, как плавать.        Появились карикатуры на воронов, вырезанные из картона, который обычно используют в изготовлении коробок. Маркером были нарисованы зубы, торчащие из нарисованных клювов и зажимающие всё так же нарисованные сигары. Кривые полоски вырисовывали узоры на элегантных костюмах птиц.        Это не были Король Ворон Первый и Король Ворон Второй, это были лишь карикатуры на них, вырезанные из картона, и ничего более. Картонки зашевелились и направились к аквариуму, ехидно улыбаясь и передвигая зажатую во рту сигару на другую сторону клюва.        Вороны поднялись по появившимся из ниоткуда стремянкам к крышке аквариума и открыли её, обмениваясь хитрыми и жуткими взглядами. Вырезки были зеркальными отражениями друг друга и действовали они так же синхронно, как стадо оленей срывается с места, завидев опасность. Вороны достали из нарисованных на костюмах карманов нарисованные флаконы с розовой жидкостью. Несколько капель из обоих флаконов упали в воду, бывшую по большей части слезами Агнца.        Верхние слои воды мгновенно окрасились в розовый и этот удушающе сладкий и приторный цвет стал заполнять собой всё пространство, словно чернильная капля, упавшая на сердце писателя, или капля жёлтой масляной краски, разбившаяся о душу художника. Вода стала нежно розовой, а слёзы, которые могли бы снова сделать её прозрачной, почему-то больше не лились.        Глаза Агнца остались по-прежнему прекрасного и уникального цвета, но только вот Лекс стал видеть их иначе. Как увядшую траву, которую скосили, но так и не убрали с лужайки. Как забытый между страниц скучной толстой книги гербарий. Как плесень. Как ряска. Как кожа лягушки, которую переехал автомобиль. Лекс видел глаза кита как угодно, но только не изумрудно-зелёными, какими они в действительности оставались.        Глаза Агнца не изменились, ничего необычного, но, что тоже не необычно, изменился их взгляд. Под действием капель, убивающих агрессию, взгляд кита стал отрешённым, пустым, почти мёртвым. Лекс не помнил, что ему довелось пережить, а Агнец помнил слишком много. Агнец помнил не только за себя. Он не мог больше быть сдержанным и спокойным, его разрывало от ненависти и жестокости. Это был он, и капли против агрессии его убивали.        За спиной Лекса раздались удары молотка, и он обернулся. В тот же момент аквариум с китом исчез. Лекс наблюдал, как забивают крышку гроба, а потому существовать могло только это. Существовало лишь то, на что смотрел Лекс.        В гробу лежал Орфей. Губы его были плотно сжаты, закрывая навеки вечные доступ к соловьиному голосу бога. Руки его лежали на груди, по-отцовски прижимая к ней лиру, и пальцы его навсегда утратили способность нежно и ласково перебирать струны. Одухотворённое любовью к искусству лицо было похоже на пластмассовую маску, за которой дети небогатых родителей прятали свои лица на новогодних карнавалах. Орфей больше не был Орфеем.        Лекс смотрел на то, как гроб с Орфеем плотно закрыли крышкой, после чего его положили в другой больший по размерам гроб. Тот гроб тоже накрыли крышкой и стали забивать гвозди тяжёлыми молотками. Это был гроб-матрёшка, и это имело больший смысл, чем просто надёжная защита от кого-то, вроде постоянно голодной Кумихо. Но у Лекса не была права искать смысл. Он был, чтобы быть наблюдателем.        Гроб Орфея поместили в другой гроб, а тот в третий, а тот в четвёртый. Лекс сбился со счёту, когда почувствовал знакомый запах и отвлёкся окончательно. Он потерял из виду гроб-матрёшку Орфея, ведь перестал на него смотреть. Он искал взглядом то, что могло бы пахнуть так знакомо. Пахнуть им самим.        Лекс ничего не увидел вокруг себя, поэтому начал идти. И стоило ему сделать несколько шагов, как рядом с ним зашагал он сам. Но шагающий рядом он отличался от того, что был наблюдателем. Лекс шёл, повернув голову, и рассматривал Лекса, который смотрел исключительно перед собой.        Тот Лекс был как будто бы выше, сильнее и лучше. От него исходила аура просветлённости и понимания сути всех вещей. Тепло чувствовалось даже на расстоянии, потому что в сердце второго Лекса что-то горело ярче, чем могло бы выдержать тело полубога. Появившийся второй Лекс был героем. Наблюдавший Лекс это знал.        Наблюдавший Лекс знал, что рядом с ним идёт он сам, который так и не появился на свет. По вине Лекса-наблюдателя. Лекс упускал возможности, которые предоставлялись ему на протяжении жизни, которую не получалось вспомнить. Лекс позволял делать выборы и принимать решения другим людям вместо него самого. Он гнался за чужими мечтами, по доброте душевной желая помочь окружающим и откладывая свою собственную мечту на потом. Лекс был уверен, что со своей собственной мечтой он ещё успеет разобраться, а вот помочь ближнему нужно было немедленно. Лекс ошибался, думая, что невозможно совмещать. Жизнь есть совмещение всего.        Лекс должен был наблюдать, но его озарило. Он родился в какой уже раз и после какой уже смерти. Он понял, что тело его дано ему, не чтобы двигаться, а чтобы двигать. И всё, что нужно было сделать, чтобы стать героем, — это протянуть руку до того, что было всё время рядом. Глядя вдаль, легко иметь окрылённый вид, но глядя вокруг себя, можно такой вид принять. Это разные вещи.        Лекс решился. И стоило Лексу решиться протянуть руку к руке самого себя, но лучшего, его копия исчезла. Теперь Лекс стоял в саду напротив цветущего фруктового дерева. Это не была яблоня Орфея, Лекс знал это, как знал всё до этого. Но в тоже время эта фруктовая не яблоня не Орфея выросла на крови и плоти Айкара. Это дерево расцвело от солёной морской воды, что плескалась в костях юноши. Оно расцвело от плача чаек и грохота волн, заточённых в серых, как морская гайка, глазах Айкара. Дерево расцвело от мечты, которую закопали, которую забыли, которую уничтожили.        Лекс, осознавший истинную суть движения, рассудительно и изящно подошёл к низкорастущей ветке и аккуратно взял в руку огромный белый бутон. Бутон был круглым, слои сжатых лепестков исчислялись тысячами. Но расцветал бутон буквально на глазах. Бутон открылся и стал цветком, внутри которого лежал голубой стеклянный шарик. Лекс взял его в руку и внимательно осмотрел. Лекс был тем, кто наблюдал. Он делал то, что должен был делать.        Внутри голубого стеклянного шарика замерли пузырьки воздуха, совсем как на морском дне, из трещины которого вырывался подземный газ. Лекс сумел рассмотреть и розовую из-за подземных огней трещину в шаре. В шаре было море, которое родилось из крови и плоти Айкара. И в море этом бескрайнем было лишь одно живое существо — Тангху.        Тангху была вольная птица, с человеческой головой и крыльями, ставшими со временем плавниками. Это создание внушало уважение. Красные глаза Тангху пугали, ведь в них отражались языки пламени, грозящиеся обжечь. Тангху обращалась лишь к тем, кто мог её услышать. И Лекс научился слушать.        — Я могу пробудить тебя ото сна, — голос Тангху был похож на слёзы и на смех.        — Я не хочу очнуться в мире, где все, кто мне дорог, несчастны или мертвы, — таков был ответ Лекса.        — Герою подвластно менять ход истории.        — Я не герой. Я даже не рассказчик. Я зритель, не более того. Но я зритель, который осознаёт, что от него может зависеть исход. У меня есть руки и ноги, и я понял, что мне делать с этим сокровищем.        — Так что же ты будешь делать?        — То, в чём я плох. Дуэль.        — Ты хочешь стреляться со мной? — и озадаченно, и насмешливо спросила Тангху. — Я приняла бы вызов, но полубогу не убить то, что создало полубога.        — Я говорю не об убийстве, — ответил Лекс, — я говорю о слове, застревающем тошнотворной карамельностью в моём горле, вызывающим во мне смешанное чувство свободы и оков на руках, о слове, что отдаётся болезненно-приятными ударами в висках. И слово это — суицид.        — Ты хочешь, чтобы мы позволили случаю выбрать, кто из нас убьёт себя?        — При дополнительных условиях.        — Я слушаю.        — Если мне придётся наложить на себя руки, я хочу, чтобы Вселенная дала мне шанс сберечь жизни и сердца тех, кто моего поступка никогда не поймёт.        — Тангху принимает твоё уточнение. Ведь в действительности это условие не что иное, как просьба, а ты родился под отзывчивой и счастливой звездой.        — Под счастливой звездой самоубийцы не рождаются.        — Пока ещё ты лишь потенциальный самоубийца. И, что касается звёзд, то под счастливыми звёздами только самоубийцы и рождаются.        — Я знаю, что воля случая выберет меня. Я не потенциальный, а настоящий.        — В таком случае, самоуничтожение становится твоей волей, а не волей случая. Ты готов к смерти?        — Я родился, чтобы погибнуть, — предательски дрогнувшим голосом сказал Лекс.        — Не бойся, всё пройдёт хорошо. Это будет героически.        — Я вырос для «героически», теперь я нуждаюсь в «легендарно».        — Легенда будет, — ответила Тангху, — но будут ли те, кто захотят о ней услышать, остаётся загадкой. И в этом вся суть происходящего.        Лекс, знавший всё, не знал, будет ли кто-то, кому захочется услышать легенду о нём. И потому Лекс сути происходящего не понимал. В отличие от нас.